Розовые рюши на платье
6 октября 2025 г., 22:03
Примечания:
!warning! героиня достигала совершеннолетнего возраста, она на 4 года старше главных героев
Эрвин Смит не должен был брать меня сюда.
Залы красиво украшены, столы ломятся от изобилия вкусной еды. Куча напыщенных людишек, которые лениво попивают алкоголь и притворно улыбаются друг другу, показывая свои белёсые оскалы. Чепуха, лучше бы уж мы отправились в очередную экспедицию за Стены, а не участвовали в этом параде лицемерия. С каждым разом поборы на вылазки становились всё более унизительными. Государство перестало спонсировать Разведкорпус после провальной операции с поимкой Женской особи, а на помощь нам пришли толстосумы с непомерным эго. Мы были для них зверюшками, которых они звали на вечера, чтобы поглазеть на нас. Спасибо, что хоть не тыкали пальцами, проверяя, действительно ли мы живые. В нас всех течет кровь красного цвета, но они Избранные, а мы — лишь расходный материал и пушечное мясо. Теперь же Эрвин беседовал с каким-то чиновником, а Ханджи без умолку тараторила о титанах с кучкой жён высоких шишек, которые едва сдерживали смех, смотря на Зоэ. Их смешила её маниакальная одержимость титанами, внешний вид, обилие жестикуляции — всё это заставляло аристократок смотреть на неё свысока. Проходя мимо небольших скоплений людей, я заметил стоящую в углу девушку: она не была похожа на всех остальных, находящихся здесь. Её выдавала собственная нервозность и то, как она периодически теребила кружево на своём платье. Откуда она? С нами её точно не было, на аристократку не тянет, что-то тут неладное. Лицо девушки казалось мне смутно знакомым, было ощущение, что раньше я где-то видел эти черты. Белоснежные волосы выбивались из-за уха, слегка заметный румянец от вина, которое она медленно попивала, держа бокал своими хрупкими руками, обрамлял девичьи скулы. На секунду чужой взгляд упал на меня, и её глаза мигом расширились, наполняясь ужасом. Резко поставив фужер на стол, она поспешила на веранду. Интересно, однако. Стоило пойти за ней и узнать, что тут происходит. Выйдя на летнюю террасу, я застал незнакомку в весьма растерянном состоянии: она опиралась на перила и жадно глотала воздух ртом. — Вам помочь, леди? — я старался говорить максимально расслабленно, хотя сам внутри был напряжён из-за поведения загадочной дамы. — Капрал, — чужая голова чуть наклонилась вперёд, голос дрожал, как и она сама. — Мы знакомы? — её обращение ко мне заставило меня поглубже забраться на задворки сознания, чтобы вспомнить, кто она такая. Я не был в форме, а на таком вечере и вовсе оказался впервые, значит она меня точно знала вне мероприятия, но откуда? — Нет, сэр. Я краем уха услышала разговор двух дам, они сказали, что Вы капрал Разведкорпуса. Признаться честно, помочь мне Вы вряд ли сможете. Моя служанка слишком сильно затянула корсет, и мне стало дурно в зале, я только подышу и вернусь обратно, но благодарю за внимательность, Вы настоящий джентльмен. — Вы правы, в данной ситуации помощник из меня и правда не выйдет. Позвольте поинтересоваться, как Вас зовут? — Эллария, капрал, — шестеренки в голове начали крутиться с неистовой силой. Где я слышал это имя?***
— Эллария Сальван, капитан! — светловолосая девушка смотрела на меня своими голубыми глазами, отдавая честь. Кадетка 104 отряда. Отличные показатели по выносливости, управление УПМ на высоте. Идеальный солдат с ангельской внешностью. Я почти сразу забыл её имя и внешность, она просто рядовая служащая.***
— Красивое у вас имя, а главное — необычное, — я вспомнил её. Девчонка — однокурсница Йегера. Кажется, она побелела хуже прежнего, цепляясь за перила. Не буду смущать даму и говорить, что узнал её. Пусть насладится вечером, а после будет отчитана за эту вылазку. — Вам стало лучше, не хотите пройти в зал и выпить вина? — усыплю её бдительность, не будет же в самом деле капрал предлагать ей выпить. Пусть думает, что молодой мужчина флиртует с красивой девушкой. После моего предложения её напряжённые плечи расслабились, она слегка ухмыльнулась и решила принять правила моей игры, сама того не зная. — Капрал, сегодня Вы будете моим кавалером. Выпьете со мной вина? Вы ведь сегодня не на службе, всего лишь один бокал, — она резво схватила меня под руку и потащила в зал. Наглости этой девчонке было не занимать, знает ведь, что я её командир, но играет вид дамы из высшего общества, которая нашла себе зверюшку на вечер. Почему бы и мне сегодня не расслабиться? Зайдя в зал с молодой девушкой, я сразу наткнулся на две пары удивлённых глаз: Ханджи и Эрвина. Чего они так удивляются, словно я какой-то прокажённый, а не обычный мужчина? Так трудно представить меня с красивой дамой? — Эллария, я обещал выпить с Вами вина, так позвольте исполнить свой долг, — отлучившись буквально на пару минут, я вручил девушке бокал красного креплёного вина, которое этим вечером было в изобилии. — Капитан Леви, расскажите о себе, но не как о солдате, а как о человеке, — её губы расплывались в хмельной улыбке, щеки розовели с каждым глотком, она пьянела, но держалась стойко, не нарушая границ приличия. — Я люблю чай. — Вы немногословны, однако. Это всё, о чем вы можете рассказать? Я же просто незнакомка, каковы шансы, что мы встретимся вновь? — по какому же тонкому льду ты ходишь, милая, знала бы ты, что творишь, придержала бы свой острый язык и флирт при себе. — Эла, могу я Вас так называть? Скажите мне, леди, как тут оказались и откуда прибыли?***
— Саша, как ты достала приглашение на этот вечер? Туда же невозможно попасть, признавайся, как урвала? — Помогла одной девчонке из полиции, а та вместо еды дала мне эту бесполезную бумагу. Она важна для тебя? — Блауз улыбалась — я понимаю, чего она хочет. Предложу ей сделку, от которой она точно не откажется. — У меня есть предложение: ты отпустишь меня на этот вечер и прикроешь перед старшими, а с меня — корзина хлеба и мяса. По рукам? — Саша долго думала, а затем протянула мне руку. — И картошка.***
— Ах, Леви, в этот вечер я хочу быть загадкой для Вас, — она кокетливо наматывала локон на свой тоненький пальчик. Как примитивно — хотеть своего капитана. — Я видела чудное местечко в саду, а поскольку Вы мой кавалер, Вам нужно сопроводить меня до него. Луна плыла в вышине, заливая сад таинственным молочным сиянием. Воздух, прохладный и влажный, был густо наполнен ароматами ночи: тяжёлым дыханьем белой сирени, сладким запахом маттиолы и свежей горьковатостью полыни, задевающей за ноги. Мы шли по главной аллее, и гравий под нашими ногами отзывался тихим упругим хрустом. По бокам, как немые стражи, высились стриженые кусты. — Нам сюда, — тихо сказала Эллария, сворачивая на узкую, почти незаметную тропинку, что змеилась меж двух зарослей старого шиповника. Я послушно последовал за ней. Здесь, в стороне от парадной части, сад будто забывал о человеческом уходе и отдавался во власть дикой, первозданной красоты. Тени сгущались, сплетаясь в непроглядный полог. И вдруг тропинка сделала последний изгиб и вывела нас на маленькую, скрытую поляну. Моё дыхание на мгновение застряло в груди. Здесь, в самом сердце запустения, стояла юная вишня. Она была невероятно красива — стройная, с устремлёнными ввысь ветвями, густо усыпанными цветами. Аромат здесь висел почти осязаемый, густой и пьянящий — не просто сладкий, а с горьковатой миндальной ноткой, от которой слегка кружилась голова. Под сенью этого ночного чуда, в самом эпицентре его сияния, стояла простая деревянная скамья, потемневшая от времени. — Прошу, капитан, — прошептала девушка, и её голос прозвучал как продолжение шёпота листьев. Мы опустились на прохладные, шершавые доски. Над нами плыло это сияющее видение — молодая вишня в ночном цвету, а вокруг смыкалась стена тёмного, спящего сада. — Вы совершали когда-нибудь сумасшедшие поступки, Леви? Выходили ли вы за рамки дозволенного в угоду себе? — она улыбалась, в лунном свете её голубые глаза сияли необыкновенным цветом, напоминающим драгоценный камень. Расслабленные плечи говорили о её полном доверии в этой ситуации. — Знаете ли Вы, насколько неудобны эти туфли? — она слегка подняла подол своего платья и обнажила щиколотки. Сбросив туфли на землю, она слегка коснулась ступнями травы. — Снять туфли и есть ваш безрассудный поступок, леди? — Нет, капитан, моё сегодняшнее безрассудство будет иного характера, — её лицо оказалось в миллиметре от моего, я чувствовал легкий запах вина и вишни.***
Эту розовую тафту я нашла в развалинах магазина в Шиганшине. Он чудом уцелел на окраине, куда мы ходили в последний разведывательный поход. Полки были перекошены, но на одной из них, будто сама судьба, лежал свёрток. Ткань была упакована в вощёную бумагу — она пережила и падение стен, и десятилетия забвения. Когда я развернула её, зал озарился нежным, стыдливым розовым светом. Спрятать её в своём бараке было первой сложной операцией. Я закатала ткань в промасленный плащ и сунула на дно сундука с канатами. Под платье нужна была подкладка. Пришлось распороть свою старую, почти истлевшую от пота и стирки гражданскую блузку. Жалко, да. Но на одно платье хватило. Иголки и нитки — это стратегический ресурс. В Разведкорпусе всё идёт на починку униформы, кожаных ремней, стремян. Каждая игла на счету. Я собирала их по крупицам: одну выменяла у интенданта на свой дневной паёк хлеба, другую нашла в швейной мастерской, третью мне тихонько протянул Жан, видевший, как я по ночам перешиваю подкладку на униформе. «Чтобы не натирало», — сказала я. Он понял. Мы все здесь что-то скрываем. Шить приходилось по ночам, после изматывающих тренировок, когда руки дрожали от усталости, а веки слипались. Я запиралась в чулане для хранения припасов, где горела одна-единственная свеча, ворованная из столовой. Её тусклый, прыгающий свет отбрасывал на стены гигантские, искажённые тени моих рук. В тишине, нарушаемой лишь писком мышей за стеной, я становилась не солдатом, а просто девушкой. Я кроила, вспоминая уроки матери, данные мне в том, другом мире. Она учила меня, что главное — точность и терпение. Я проводила меловыми линиями по роскошной ткани, и мои пальцы, привыкшие сжимать рукоять манёвренного оборудования и затягивать узлы, дрожали от страха испортить драгоценный материал. Каждый разрез ножницами был похож на прыжок за стену — безрассудный и необходимый. Стежок за стежком. Шов за швом. Игла входила в ткань с тихим шелестом, и на моих загрубевших пальцах появлялись новые мозоли. Я шила лиф, вшивала рукава, делала складки на юбке. В эти часы я не думала о титанах, о смерти, о следующей экспедиции. Я думала о музыке. О том, как буду кружиться в этом платье, и оно будет раздуваться вокруг меня, как розовое облако. О том, как на один вечер мы все сможем притвориться, что мы не солдаты, обречённые на смерть, а просто молодые люди на балу. Иногда я прикладывала почти готовое платье к себе и крутилась перед треснувшим зеркальцем, украденным из той же разрушенной лавки. В его мутной поверхности отражалось призрачное видение — не солдат Разведкорпуса, а девушка. И в её глазах на миг гасла тяжесть войны и зажигался крошечный огонёк надежды. Сегодня вечером бал. Моё платье готово. Оно висит на гвозде в стене, и последний луч заходящего солнца, пробивающийся сквозь щель в ставне, ласкает его розовый шёлк. Сегодня ночью я надену его. И пусть это всего лишь одна ночь, один побег… Но я сшила для него свой собственный парашют. Стежок за стежком.***
Её губы дрожали, но целенаправленно направлялись к моим губам. Она нежно провела рукой по моей щеке и прошептала: — Капитан, сегодня я буду творить сумасшедшие поступки, — в этот же миг её губы прикоснулись к моим. Я задержал дыхание и не двигался. Эта девушка — солдат, это неправильно, я должен оттолкнуть её, отчитать, но что-то во мне говорило притянуть её ближе и не отпускать. Мы все имеем право на малейшую каплю тепла, сейчас мы не разведчики, а просто люди. — Эла, вы пожалеете об этом. Даме из высшего общества не стоит опускаться до обычного военного. — Вы не просто военный, вы лакомый кусочек для меня, — её голос был сладким, наигранным. Всё внутри меня кричало, что это ошибка. Предательство доверия, которое я требовал от своих солдат. Но когда её пальцы слегка сжали мою руку поверх ткани мундира, все доводы рассыпались в прах. Я видел женщину, которая, как и я, пыталась сбежать от кошмара хотя бы на одну ночь. И эта её отчаянная тихая попытка была сильнее любого устава. Я не сказал ни слова. Моя рука сама поднялась и коснулась её щеки. Когда я наклонился, она не отстранилась. Наоборот, её веки медленно сомкнулись, и её тело подалось навстречу. В тот миг, когда наши губы встретились, притворство испарилось. Её губы под моими были мягкими, тёплыми и на удивление уверенными. Не было ни робости, ни сопротивления. Только полная, безоговорочная капитуляция и в то же время — активный, равный отклик. Её рука поднялась и коснулась моего затылка, пальцы вцепились в волосы, притягивая ближе, глубже. Это был не просто поцелуй. Это было падение. Падение с той самой стены, которую я годами выстраивал между собой и другими. Я чувствовал, как трещит броня, как рушится дистанция, которую я так тщательно соблюдал. И самое ужасное — самое прекрасное — что мне было плевать. Мы разомкнулись, и тишину нарушил лишь наш сбитый общий вздох. Она медленно открыла глаза, и в них не было ни капли наигранности. Только тихое, бездонное понимание. Она не произнесла ни слова. Не нужно было. Всё было сказано. Я ждал, что она отстранится, опомнится, сбежит. Но Эллария не двигалась. Её дыхание, сбившееся после поцелуя, было единственным звуком, кроме бешеного стука моего собственного сердца. В её глазах бушевала настоящая буря — отражение той, что клокотала во мне. И тогда она сделала движение, которое перевернуло всё с ног на голову. Её руки упёрлись в мои плечи. Не для того, чтобы оттолкнуть. А для того, чтобы опереться. В её взгляде читалась не просьба, а решимость. Она медленно, с почти вызывающей грацией, приподнялась со скамьи и перешагнула через мои ноги, чтобы опуститься мне на колени, оседлав меня. Весь мир сузился до этого момента. До веса её тела на моих бёдрах, до шелеста розовой тафты, до её запаха — вишни и чего-то неуловимого, только её. Мои руки инстинктивно схватили её за талию, чтобы удержать равновесие, чтобы прижать её ближе, чтобы оттолкнуть — я и сам уже не знал. «Останови её. Сейчас. Это точка невозврата», — демон долга и порядка выл внутри, но его голос тонул в оглушительном гуле крови в висках. Она не дала мне опомниться. Её пальцы вцепились в волосы на моём затылке, и её губы снова нашли мои. Но это был уже не тот нежный, исследующий поцелуй. В нём была вся ярость, вся накопленная боль, вся отчаянная жажда жизни, которую мы подавляли в себе день за днём. Она целовала меня так, будто хотела выпить мою душу, и я отвечал ей тем же, кусая её губу, чувствуя солёный привкус на языке. Её руки скользнули с моих плеч, расторопно расстёгивая пуговицы на моей рубашке. Её обнажённые пальцы, шершавые от оружия и верёвок, коснулись моей шеи, и этот контраст — нежность её ладони и грубость кожи — сводил с ума. Она была солдатом. Моим солдатом. И в этом была вся порочная, запретная сладость этого момента. Одна из моих рук сама собой скользнула вверх по её спине, нащупывая шнуровку на её платье. Каждая клетка моего тела кричала от противоречия. Я был капитаном. Я должен был быть её опорой, её скалой, а не тем, кто срывает с неё эту дурацкую, прекрасную маскировку. Но я был и просто мужчиной, который слишком долго был мёртв внутри и который сейчас оживал в её дерзких, уверенных прикосновениях. Она оторвалась от моих губ, её дыхание было горячим и прерывистым у моего уха. — Леви… — прошептала она, и в её голосе не было ни тени сомнения, только хриплая, животная потребность. И это стало последней каплей. Всё внутри меня оборвалось. Долг, правила, последние остатки разума — всё это рассыпалось в прах под натиском её воли и моего собственного, долго сдерживаемого желания. Мои пальцы дёрнули за шнуровку, и я почувствовал, как платье ослабло на её талии. Завтра нам предстояло сражаться с демонами внешними. Но сегодня… сегодня мы сдавались демонам внутри. И в этом падении была своя, горькая и пьянящая, свобода. Каждое её движение, каждый прерывистый вздох отзывался во мне огненной волной, сметающей последние остатки разума. Рука моя сама сжимала её бедро через тонкую ткань платья, и я чувствовал, как дрожит её тело — не от страха, а от того же всепоглощающего желания, что и меня пожирало изнутри. «Боги, я хочу её. Хочу так, что сводит зубы. Хочу чувствовать её кожу, слышать её стоны, забыть в ней всё: войну, смерть, этот проклятый долг». Её рука скользнула под расстёгнутую ткань моей рубашки, ладонь прижалась к груди, к бешено колотившемуся сердцу. И этот простой доверительный жест стал тем самым ледяным уколом, что пронзил весь этот пьянящий туман. «Она не знает, что делает. Она отдаётся инстинкту, отчаянию, жажде почувствовать себя живой. Это её первый раз. Её первый раз должен быть не в грязном саду, не в порыве отчаяния, чтобы забыться». Я видел её лицо — прекрасное, озарённое лунным светом, с глазами, полными невыразимой тоски и смелости. Она была готова. Готова отдать себя мне. И это было самое ужасное. «Я могу взять её. Сейчас. Она не остановит. Она хочет этого. И я хочу. Чёрт возьми, я хочу». Но именно поэтому я не могу. Мои руки, будто чужие, поднялись и мягко, но неумолимо схватили её за запястья, останавливая её исследующие пальцы. Она замерла, её грудь вздымалась, а в глазах читалось недоумение и зарождающаяся боль. — Стойте, — мой голос прозвучал хрипло и неестественно тихо. — Эллария. Остановитесь. Она попыталась вырваться, слабо, больше инстинктивно. — Почему? — её шёпот был полон растерянности и обиды. — Я же… я хочу… «И я хочу. Ты не представляешь, как я хочу». — Я знаю, — я сжал её запястья чуть сильнее, не давая ей приблизиться, удерживая и её, и себя на краю этой пропасти. Я заглянул в её глаза, пытаясь донести то, что не мог выговорить. «Ты заслуживаешь большего, чем грязь и поспешность. Ты заслуживаешь постели, нежности, любви. Всего того, чего я, чёрт меня побери, не смогу тебе дать». — Это неправильно, — выдохнул я, и это была самая горькая правда, которую я когда-либо произносил. В её взгляде была не только боль, но и медленное, мучительное понимание. Понимание того, что я прав. Я медленно разжал её запястья, позволил ей отодвинуться, подняться с моих колен. Она стояла передо мной, такая же прекрасная и разбитая, как и это проклятое вишнёвое дерево над нами. Её розовое платье было помято, причёска растрёпана. Она снова выглядела солдатом, сражённым в бою. Разумом я знал, что был прав. Но в глубине души, глядя на её отчаяние, я чувствовал себя последним подлецом. Потому что, останавливая её, я убивал что-то хрупкое и прекрасное не только в ней, но и в себе. Она не смотрела на меня. Её взгляд блуждал где-то в тенях сада, будто ища путь к отступлению. Потом её пальцы, всё ещё дрожащие, потянулись к собственному боку, к тому месту, где тонкий розовый бант, державший складки лифа, был почти развязан. Она не стала завязывать его. Вместо этого она одним резким, почти отчаянным движением сорвала его с ткани. Шёлк с тихим шелестом поддался. Она замерла на мгновение, сжимая в кулаке смятый бант, этот жалкий и прекрасный символ её короткого побега. Потом её рука разжалась, и она просто положила его на скамью рядом со мной. Не бросила. Именно положила. Молчаливый акт капитуляции и прощания. Её силуэт растворился в тени вишнёвого дерева, а затем и вовсе исчез в темноте сада, оставив меня в гробовой тишине. И только тогда я позволил себе выдохнуть. Дрожащая рука сама потянулась к тому клочку розового шёлка. Он был ещё тёплым от её тела и пах ею — вишней, ночной прохладой и едва уловимой горьковатой ноткой слёз. «Она не знает». Эта мысль пронзила меня острее любого клинка. Она не знает, что я с самого начала видел в этой разодетой «аристократке» солдата. Она думает, что я просто капитан, который уступил минутной слабости с незнакомкой, а затем одумался. Она ушла, уверенная, что её унижение останется анонимным, что её тайна — её броня. И я позволил ей уйти в этом неведении. Это была моя последняя, жалкая попытка защитить её. Или себя. Я сжал бант в кулаке, и шёлк беззвучно поддался. Всё внутри меня кричало от противоречия. Я сделал правильно. Я должен был это сделать. Но почему тогда это чувствуется как самое большое предательство? Предательство того хрупкого доверия, что блеснуло в её глазах, когда она смотрела на меня. Тоска. Она обрушилась на меня сейчас, тяжёлая и удушающая, как туман над равнинами за стеной. Это была не просто похоть. Это была тоска по теплу. По тому, как её тело доверчиво прильнуло ко мне, по тому, как её дыхание смешалось с моим. По простой человеческой близости, в которой нет званий, долга и вечного ожидания смерти. Я, который годами отгораживался от всего этого стальными стенами самообладания, сейчас чувствовал себя опустошённым. Этот дурацкий розовый бант в моей руке был весомее любого оружия. Он был напоминанием о том, от чего я добровольно отказался. О женщине, которую я оттолкнул, чтобы сохранить остатки чести в этом бесчестном мире. Я остался сидеть на скамье один, под безразличной луной, сжимая в руке тёплый шёлк, который был всем, что мне было позволено взять. И впервые за долгие годы я почувствовал не просто одиночество командира. Я почувствовал одиночество мужчины, который до ужаса, до боли хочет снова почувствовать то самое тепло, которое только что сам же и оттолкнул.***
Утро в казарме было таким же, как и всегда: запах пота, металла и варёной картошки, резкие команды сержантов, гул десятков голосов. Я делал обход, отмечая про себя, у кого потёрта униформа, кто недостаточно блестит пряжкой на ремне. Всё как всегда. Попытка вернуться в привычную колею, утопив в рутине воспоминания о той ночи. О том, как пахла пудра в её волосах. О тепле её тела на моих коленях. И тогда я увидел её. Эллария стояла у стойки с оружием. Её движения были отточенными, автоматическими. На ней была стандартная униформа, волосы туго стянуты. Ни намёка на розовое платье или распущенные пряди. Она смотрела на всех мрачным сосредоточением, будто хотела прожечь их взглядом насквозь. Я подошёл. Разговор был неизбежен. Я планировал сделать вид, что ничего не было. Что я просто капитан, а она — просто солдат. Но когда я остановился рядом и она, вздрогнув, подняла на меня глаза, все эти планы рассыпались в прах. В её глазах мелькнул самый настоящий животный испуг. Она ждала выговора. Разжалования. Позора. Её пальцы так сильно сжали ветошь, что кости побелели. Она видела во мне только начальника, чьи границы она переступила. И я понял, что не могу оставить всё так. Не могу позволить ей думать, что тот вечер был для меня лишь ошибкой, которую нужно забыть. Что она была ошибкой. Я сунул руку в карман мундира, где с самого утра лежал тот самый розовый бант. Шёлк был холодным на ощупь. — Ротный смотр, — сказал я своим обычным, бесстрастным тоном, протягивая ей свёрток. — Твоё. Уронила. Она не сразу протянула руку. Она смотрела на смятый шёлк, лежащий на моей ладони, будто на разорванную гранату. Её лицо побледнело. Весь её испуг, всё смущение и стыд вернулись в тот же миг. Она думала, что спрятала этот позор, а я теперь публично возвращаю его ей. — Капитан, я… — её голос сорвался. — Вечером, — перебил я её, не меняя выражения лица, но понизив голос так, чтобы слышала только она. — В двадцать часов. Ко мне в кабинет. Явка обязательна. Я не дал ей возможности ответить, отказать или задать вопросы. Развернулся и пошёл дальше по коридору, делая вид, что проверяю состояние стены. Но я чувствовал её взгляд у себя за спиной. Чувствовал, как на меня смотрят десятки глаз, но её взгляд жёг сильнее всех. Вернувшись в кабинет, я закрыл дверь и прислонился к косяку, впервые за долгое время позволив себе показать усталость. Я отдал ей бант не для того, чтобы унизить. И попросил прийти не для того, чтобы читать нотации. Я отдал его, потому что не мог больше держать его при себе. Этот кусок шёлка был единственным материальным доказательством того, что та ночь не была сном. Он напоминал мне о её тепле, о её смелости, о том, как она выглядела, когда позволила себе быть не солдатом, а женщиной. И я позвал её потому, что, чёрт возьми, я хотел снова это почувствовать. Эта мысль была эгоистичной, опасной и абсолютно непрофессиональной. Но я устал быть только капитаном. Устал от холода и одиночества. И в её глазах, даже полных страха, я видел то же самое — отчаянную потребность в тепле. И сегодня вечером я собирался найти способ дать его нам обоим, даже если это будет нашей общей погибелью. Двадцать часов ноль-ноль. Я сидел за своим столом, разбирая рапорты, но буквы расплывались перед глазами. В ушах стояло навязчивое тиканье часов — каждое тиканье отмеряло секунды до её прихода. Или до того момента, когда она передумает и не придёт вовсе. Последнее было бы разумнее. Правильнее. Ровно в двадцать в дверь постучали. Три отрывистых, чётких удара. Солдатские. Моё сердце сделало то же самое в груди — три отрывистых, глухих удара. — Войдите. Дверь открылась, и на пороге возникла Эллария. Она стояла по стойке «смирно», взгляд устремлён в пространство где-то над моим плечом. Лицо — вымученно-бесстрастная маска. Вся её поза кричала о готовности принять любой приговор. — Закрой дверь, — сказал я, откладывая перо. Щёлкнул замок. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием и проклятыми часами. — Капитан, — начала она, голос был ровным, но я слышал, как он напряжён. — Я готова нести ответственность за свои действия. За недостойное поведение, компрометирующее звание солдата Разведкорпуса. Она выпалила это залпом, будто заученную молитву. Я откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Недостойное поведение? — я поднял бровь. — А что именно было недостойного? Тот факт, что ты нарядилась в платье цвета, который не встречается в природе за стенами? Или то, что неплохо целуешься? Она аж подпрыгнула, и маска на её лице дала трещину. Щёки залились густым румянцем. — Я… Я имела в виду свою наглость… по отношению к вам, капитан. Это было непрофессионально. — Согласен, — кивнул я. — Крайне непрофессионально — отвлекать своего командира от созерцания узора на скамейке в саду. У того узора, я уверен, было блестящее военное будущее. Она смотрела на меня с растущим недоумением, смешанным с паникой. Она ждала разноса, а я шутил. Это сбивало её с толку сильнее любой грубости. — Капитан, пожалуйста, — в её голосе прозвучала отчаянная мольба. — Я понимаю, что нарушила устав. Просто скажите моё наказание. Я медленно поднялся из-за стола и сделал шаг в её сторону. Она инстинктивно выпрямилась ещё больше, подбородок задрожал. — Твоё преступление, солдат, — я остановился в двух шагах от неё, — в том, что ты заставила своего капитана весь день ходить и думать о том, как пахнут твои волосы. И, должен признаться, это куда более изощрённая пытка, чем чистка отхожих ям. Её глаза расширились. В них читался полный крах всех её представлений о происходящем. Она не понимала, что это — игра, издёвка или что-то иное. — Я не понимаю, — прошептала она, и в её голосе снова послышались слёзы. — Я не понимаю, чего вы от меня хотите. И тогда я сдался. Все шутки, все попытки сохранить дистанцию сдулись, как проколотый воздушный шар. Я видел её замешательство, её страх и ту самую уязвимость, что скрывалась за стальной бронёй солдата. — Я хочу перестать быть твоим капитаном. Хотя бы на пять минут, — тихо сказал я, закрывая оставшееся между нами расстояние. Я не дал ей опомниться. Моя рука поднялась, и пальцы коснулись её щеки. Кожа оказалась горячей. Она вздрогнула, но не отпрянула. Её глаза, огромные и полные смятения, впились в мои. — Леви… — вырвалось у неё шёпотом, и это было не звание, а имя. Просто имя. — Вот именно, — прошептал я в ответ. И я поцеловал её. На этот раз не было ни ярости, ни отчаяния, как в саду. Этот поцелуй был медленным, исследующим, бесконечно нежным. Это было молчаливое объяснение, просьба о прощении и обещание одновременно. Я чувствовал, как её губы сначала замерли в неподвижности, а затем дрогнули и начали отвечать — сначала неуверенно, робко, а потом с нарастающей уверенностью. Мои руки скользнули с её щёк на шею, в волосы, распуская тугой солдатский узел. Пряди, пахнущие вишней и порохом, рассыпались по моим пальцам. Она издала тихий, сдавленный звук, и её руки поднялись, чтобы схватить меня за складки мундира, уже не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, удержаться. Её губы были ещё влажными от нашего поцелуя, а в глазах стояла та самая смесь отваги и уязвимости, что свела меня с ума в саду. Но теперь в них не было страха. Было понимание. Мы пересекли черту, и пути назад не существовало. Я всё ещё держал её, чувствуя под пальцами тонкую ткань её униформы и мягкие очертания плеч. Тишина в кабинете была уже иной — не напряжённой, а интимной, наполненной биением наших сердец. — Зачем? — спросил я тихо, не отпуская её. — Зачем ты решила сыграть со мной в эту игру, если знала, что я тебя раскусил? Она смотрела на меня, и в её взгляде читалось лёгкое недоумение. — Я была уверена, что маскировка сработала идеально. Пудра, платье, эти дурацкие манеры… Как вы узнали? Я позволил себе усмехнуться. — О, твоя игра была безупречной. До того момента, как ты назвалась. «Эллария» — не самое распространённое имя в стенах. Особенно в Разведкорпусе. Осталось только вспомнить, на ком из солдат оно числится. На её лице отразилось смятение, а затем — медленное осознание, смешанное с досадой. — Чёрт. А я думала, что провалилась из-за походки или ещё чего-то… героического, — она произнесла это слово с лёгкой насмешкой над собой. — Не переоценивай свои геройские замашки, — парировал я. — Твою истинную сущность выдал обычный кадровый учёт. Так что ответь на мой вопрос. Неужели ты не думала, что я могу тебя узнать? Она выпрямилась, и её взгляд снова стал твёрдым, почти вызывающим. — А что мне оставалось делать? Броситься наутёк? Решила, что вы меня не узнали, и продолжила своё маленькое приключение. — Блестящая логика, — я не смог сдержать саркастической улыбки. — Рискнуть карьерой ради сохранения лица. Настоящая аристократическая спесь, хоть ты и изображала её. — Это не спесь, а профессиональная гордость, — огрызнулась она, и в её глазах вспыхнули огоньки. — Солдат Разведкорпуса не отступает, даже когда ситуация полностью провалена. Мы идём до конца. Пусть даже этот конец — позорное разжалование. — И что же двигало тобой в начале этого самоубийственного предприятия? — спросил я, чувствуя, как меня затягивает эта словесная дуэль. — Профессиональная гордость? Наконец-то её уверенность дрогнула. Она отвела взгляд, её пальцы слегка поёрзали по складкам моей рубашки. — Я… устала, Леви. Устала быть винтиком в военной машине. Хотела на один вечер побыть не солдатом, а просто женщиной. В красивом платье, с причёской, с духами, — она снова посмотрела на меня, и в её глазах читалась та самая усталость, о которой она говорила. — Я три ночи шила это платье. Воровала нитки из мастерской, распорола свою старую гражданскую блузку на подкладку. А пригласительное… — она коротко усмехнулась. — Я обещала Саше за него мясо и картошку. Она, кажется, до сих пор не может поверить своей удаче. Мясо и картошка. Цена за один вечер побега. Эта простая бытовая деталь ранила сильнее любого пафоса. — И почему в центре твоего побега оказался именно я? — поинтересовался я, поднимая бровь. — В зале было полно офицеров помоложе и, не побоюсь этого слова, попривлекательней. — Вы всегда так спокойны. Контролируете всё. И я подумала… Если я смогу провести именно вас, самого бдительного, значит, я действительно смогу кого-то обмануть. Хотя бы себя. — Блестящее резюме, — я покачал головой, но не в силах был скрыть лёгкую улыбку. — «Способна обмануть самого бдительного командира Разведкорпуса. Готова к рискованным операциям». Надо будет внести это в твоё личное дело. — А вы внесите, — парировала она, и её губы тронула дерзкая улыбка. — Заодно и про мои успехи в кутюрье. Три ночи на платье — это вам не шутка. Я смотрел на неё — на эту смесь дерзости и уязвимости, на упрямый подбородок и глаза, в которых теперь не было ни капли страха. — Знаешь, что я думаю о твоём плане? — спросил я, наклоняясь ближе. — Что он был идиотским? — предположила она без тени раскаяния. — Хуже, — прошептал я, почти касаясь её губ. — Он был гениальным в своём идиотизме. И, чёрт возьми, он сработал. На этот раз она сама преодолела оставшееся между нами расстояние, и её поцелуй был полон той самой дерзкой уверенности, что звучала в её голосе. В этом поцелуе не было ни тени прежней игры — только чистая обжигающая правда, которую мы наконец-то позволили себе признать.
