Вопрос культурных различий

***

      В школьной раздевалке пахло потом, дешёвым дезодорантом и сыростью. Воздух был густым и липким, таким же, как и ухмылки одноклассников, провожающих Тэхёна до его самого последнего шкафчика в углу, у стены. Для Ким Тэхёна этот едкий запах всегда смешивался с привкусом унижения. Он изо всех сил старался быть невидимкой: прижаться к стене, сделать свои шаги тише, дышать мельче. Но его тело не позволяло ему исчезнуть. Каждый грамм, каждая плавная линия, каждое нежное округление казались ему выставленной напоказ мишенью с жирной красной точкой посередине.       — Ну ты и выдал сегодня на физ-ре, Тэхён-пончик, — неподалёку звонко раздался знакомый, ножом режущий слух голос. Тэхён вздрогнул, не поворачиваясь. Он всегда против своей воли вычленял эти нотки фальшивой дружелюбности из окружающего шумных одноклассников фонового шума. — Когда ты бежал, земля содрогалась. Мы реально думали, что начались тектонические сдвиги. Ты устроил настоящее землетрясение.       Это был Пак Минхо. Его бывший лучший друг. Тот самый, с которым они всего полгода назад до глубокой ночи играли в компьютерные игры и делились самыми нелепыми страхами, чипсами и секретами. А потом Минхо резко вытянулся, его тело обрело угловатые, принятые обществом пропорции, а с ними и популярность у таких же щуплых одноклассников, пока Тэхён так и остался «пончиком». Их дружба рассыпалась, уступив место язвительным шуткам и горькой зависти, которую Тэхён чувствовал буквально своей кожей.       Он не был виноват в том, что унаследовал фигуру своего папы. Все в его семье были такими.       Тэхён ничего не ответил, уткнувшись лицом в дверцу шкафчика. Он торопливо натягивал рубашку, мечтая, чтобы ткань растянулась и скрыла всё, за что его ежедневно так упорно дразнят.       — Эй, я с тобой разговариваю! — Минхо хлопнул ладонью по шкафчику рядом, заставляя Тэхёна вздрогнуть. — Серьёзно, может, тебе стоит форму на два размера больше купить? А то этот твой живот уже пуговицы едва не отстреливает.       — Минхо, отстань, — тихо, почти в никуда, пробормотал Тэхён, как можно быстрее застёгивая мелкие пуговички. Ткань обтягивала его тело, подчёркивая всё, что он так отчаянно хотел скрыть.       Форма покупалась на год, потому что школа собирала на неё деньги и отшивала для всего класса комплекты одного фасона. Полгода назад его тело резко изменилось, обретя ненавистные ему округлые формы. Его папа мог себе позволить купить ему новую форму даже в конце года, но Тэхён отнекивался, не желая добавлять ему лишних хлопот.       Папе, да и всем остальным, не стоит знать, что Тэхён всё ещё не теряет надежды похудеть настолько, чтобы выглядеть в ней так же хорошо, как и другие одноклассники.       — Я что, не могу поинтересоваться здоровьем друга? — Минхо с притворной обидой хлопнул ладонью по соседнему шкафчику, и грохот заставил Тэхёна вздрогнуть. — Серьёзно, парень, тебе давно пора бы обновить гардероб. Эта рубашка на тебе вот-вот лопнет по швам. Или это такой перформанс? Если хочешь, чтобы все альфы в классе на тебя пялились, так и скажи, свинка. Тебе что, не хватает внимания?       Из-за спины Минхо послышались сдержанные смешки его новой компании, которые подтвердили, что у Минхо есть аудитория. А у Тэхёна — нет. Щёки Тэхёна пылали огнём. Он чувствовал, как горит всё его лицо, делая его ещё более похожим на нелепого розового поросёнка, только подчёркивая чужие злые слова. Он застегнул последнюю пуговицу, которая и вправду отчаянно натянулась на груди, забрал свои вещи и попытался пройти мимо.       На этот раз Минхо не стал его останавливать, и вскоре Тэхён понял, почему. Его путь на выходе из раздевалки преградила стройная фигура учительницы Кан. Она никогда не относилась к нему снисходительно, в последнее время всё больше напирая авторитетом на своего ученика. Её хищный взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по нему сверху вниз, задерживаясь на натянутой ткани.       — Ким Тэхён, — произнесла она, и в её голосе отчётливо слышалось не маскируемое вежливостью раздражение. — Мы с тобой уже говорили о внешнем виде. Школа — не место для демонстрации… экстремальных решений. Я уже не первый раз обращаю на это твоё внимание. Форма должна быть по размеру, это вопрос опрятности. Или я что-то не понимаю в современной молодёжной моде?       Минхо фыркнул. Тэхёну показалось, что пол уходит из-под ног, оставляя его одного в центре всеобщего осмеяния. Слово «мода» воткнулось в его сердце ядовитым острым лезвием. Тэхён и не мечтал следовать моде. Куда уж ему?       — Простите, я… вас понял, — выдохнул он, протискиваясь мимо неё и выбегая в пустой коридор. Сердце стучало где-то в горле.       Следующую порцию унижения ему вручили уже в классе, будто всего этого не хватило бы Тэхёну для того, чтобы сдерживать слёзы всю дорогу домой, боясь, что кто-нибудь ненароком их увидит и использует после для очередной словесной порки в классе. Классный руководитель, учитель Ли, жизнерадостная женщина, объявила собравшимся после физкультуры ученикам о предстоящей образовательной поездке.       — В этом году нас ждёт нечто совершенно особенное! — радостно воскликнула она, как только гам в кабинете затих со звонком. — Мы едем на тропический остров Сиана! Это место, где сохранилась культура коренного племени Солнечных Детей. Это уникальный заповедник, где мы сможем познакомиться с их культурой и обычаями.       Все оживились. По классу пронёсся возбуждённый гул. Школьники зашептались о пальмах, бирюзовой воде, водопадах и разной экзотике. На мгновение и Тэхён позволил себе забыться. Уехать. Подальше от этих стен, от этих взглядов. Солнце, море… Или, наверное, там океан? Там, наверное, можно дышать полной грудью.       — Остров назван в честь их главной богини, Сианы, — продолжала учительница, — которая символизирует жизнь, плодородие и материнство. Их культура построена на почитании этих ценностей.       И тут Минхо, сидевший спереди, медленно обернулся. Его улыбка была широкой и абсолютно фальшивой.       — Тэхён, ты слышишь? — его голос прозвучал настолько громко, что даже учительница нахмурилась, впрочем, почему-то не торопясь его прервать. — Остров твоих родственничков! Будешь там среди них как рыба в воде! — Он подмигнул своим приятелям. — Там же, наверное, адская жара. Смотри, не прожарься на солнышке, как пончик в кипящем масле. Хотя… — Минхо притворно задумался. — Кто, как не ты, сможет по-настоящему прочувствовать всю глубину их культуры? Ты же прямо-таки воплощение их идеалов! Плодородная свиноматка, аха-ха-ха-ха!       В классе снова захихикали. «Свинина», «пончик», «плодородие». Слова смешались в голове Тэхёна в единый ком стыда. Он сгорбился за своей партой ещё сильнее, желая, чтобы стул поглотил его целиком. Он снова стал для всех шуткой.       За эти полгода он уже привык быть публично обсмеянным, но легче от этого не становилось. Он уже перестал ждать защиты от учителей, которым было проще игнорировать проблемы, отмахиваясь со словами «сами разберутся» или «перерастут». Вовлекать кого-то ещё в свои проблемы не хотелось.       Тэхён не собирался становиться ябедой плюсом к тому, что из-за этой всей ситуации уже прослыл нытиком.

***

      Вечером Тэхён сидел на кровати, обхватив руками колени, и тупо глядел невидящим взглядом в стену. Слёзы застилали обзор, текли по его круглым щекам беззвучно, но предательски горячо, не давая о себе забыть пощипыванием на раздражённой коже. Он снова и снова прокручивал в голове сцену в классе, добавляя к ней ещё более едкие и обидные реплики, которые, как ему казалось, обязательно прозвучат ему вслед в следующий раз.       Будто пытаясь к ним себя подготовить.       Будто сделав себе больно сейчас, там — в классе, в следующий раз их слышать уже будет не так больно.       Это никогда не забывалось, не стиралось из памяти. Тэхён хорошо помнит каждое их жалящее слово, каждый насмешливый взгляд. Он просто не мог иначе.       В дверь мягко постучали.       — Тэхён-а, можно? — это был спокойный, глубокий голос его папы, Ким Сокджина.       Тэхён быстро вытер лицо рукавом и сделал вид, что смотрит в учебник, хотя красные глаза скрыть не удалось. Ему и не стыдно было плакать перед папой. Просто не хотелось лишний раз его волновать. Сокджин и так растит его один, ему хватает стресса и без его глупых страданий.       Сокджин вошёл, держа в руках две чашки горячего чая. Он молча протянул одну сыну и присел рядом с ним на краешек неровно заправленной кровати. Его молчаливое присутствие было утешительнее любых слов.       Тэхён тихо хлюпнул носом, глядя на поднимающийся от его кружки пар, не в силах сдержаться перед папой, который всегда его понимал и без слов.       — Опять? — мягко спросил Сокджин, с жалостью глядя на его заплаканное лицо.       Тэхён кивнул, не в силах вымолвить и слова, зная, что в таком случае почти сразу заплачет и папе снова придётся его утешать, как маленького. Тэхён хотел бы стать ему опорой, но думать не мог ни о чём, кроме своих комплексов, не оставляя себе ни шанса стать лучше в чём-то ещё, зациклившись только на не удовлетворяющей его внешности.       — Я могу поговорить с директором, с твоей учительницей, — предложил папа, его голос стал твёрдым, но не срывался в гнев. — Это нельзя оставлять просто так.       — Нет! — тут же вырвалось у Тэхёна, и голос его дрогнул, переходя не то в умоляющие, не то истеричные нотки. — Пап, пожалуйста, не надо. Тогда они… они будут дразнить меня ещё и ябедой. Будет только хуже.       — Тогда давай переведём тебя в другую школу, — настойчиво, но мягко продолжил Сокджин иное решение проблемы, которое видел с высоты прожитых лет. — Начнёшь с чистого листа.       Сокджин был взрослым омегой. Он отлично помнил, как думал точно так же в возрасте своего сына. Это теперь он знал, что некоторые люди не стоят того, чтобы заботиться о их мнении тогда, когда нужно позаботиться, прежде всего, о своём состоянии. Но объяснить это своему упрямому ребёнку-подростку было не так-то просто. Иногда родителям остаётся лишь дать совет и отойти в сторону, наблюдая за тем, как их дети набивают шишки, которых можно было бы избежать, послушавшись их.       Дети сами должны выбирать свой путь и совершать ошибки, набираясь опыта.       Чтобы в будущем делать ещё более глупые вещи и с уверенностью лажать по-крупному.       — Остался всего год… — Тэхён сглотнул ком в горле. — А к новеньким всегда придираются ещё сильнее. Внимания будет слишком много. Я… я не выдержу этого снова.       Сокджин на это лишь тяжело вздохнул, вспоминая, что ему тоже приходилось нелегко первое время после переходного возраста в школе. Вот только, его собственный папа совсем не стремился его поддержать, оставаясь на стороне обидчиков. Тэхёну лучше не знать этого о своём дедушке.       Джин должен стать лучшим папой для своего сына-омеги, чем он.       — Тэхён-а, послушай меня, — он положил свою мягкую, тёплую ладонь на плечо сына, стараясь хоть как-то его приободрить. — Твоё тело… это не недостаток. Это история нашей семьи. Наследие. — сказал он, заглядывая ему в глаза. — В этих округлостях — сила твоей прабабушки, которая поднимала нашу семью в самые трудные времена. В этих мягких линиях — доброта твоего деда. — врать было совсем не трудно, ведь всего лишь нужно было опустить пару деталей, чтобы история стала красивой сказкой без явных шероховатостей. — В тебе ведь и мои черты. Разве ты считаешь, что твой папа некрасивый?       Тэхён яростно закачал головой, жмурясь, в надежде удержать влагу под веками.       — Ну вот и всё, значит и ты красивый, глупыш. — Сокджин прижал его к себе, как и в детстве, укрывая от всего на свете.       Захныкать, как маленькому, уткнувшись в папину грудь, отчего-то теперь было совсем не стыдно.       — Пап… но они… они не понимают. Никто этого не понимает.       Ему нужна была лишь пара минут этого тихого покоя для своей исполосованной мелкими ранками души.       Почему-то, когда Тэхён обнимал его, ему не хотелось, чтобы его папа менял себя, не хотелось, чтобы он худел, не хотелось, чтобы истязал себя диетами. Сокджин был красивым омегой. Тэхён обожал его обнимать, ведь ему всегда было мягко и тепло в этих руках. Но про себя он не мог думать так же. Он — совершенно другое дело. Тэхён никуда не вписывается, даже если Сокджин ежедневно пытается убедить его в обратном.       — Я люблю тебя, малыш. И я знаю, что сейчас трудно в это поверить, но однажды ты встретишь людей, которые увидят в тебе не форму, а содержание. И для них твоя внешность будет лишь частью той красоты, что внутри тебя. Я обещаю.       Тэхён хотел крикнуть, что содержание никто не разглядывает, что все упираются в обложку и выбирают обычно только самых ярких и красивых. Но он видел искреннюю боль в глазах отца и промолчал.       Промолчал и о том, что папа, его самый красивый и добрый папа на свете, почему-то до сих пор был один.       Никто так и не разглядел его, не пожелал узнать его внутреннюю красоту, не задержался рядом даже ради внешней.       Тэхён хотел верить. Он так отчаянно хотел верить этому тёплому голосу. Но собственное отражение в зеркале говорило ему обратное, а смех одноклассников в ушах звучал громче, чем слова родного ему человека.       — В школе объявили о поездке, — тихо сказал он, перебивая тягостную паузу. — На остров. Он, кажется, называется Сиана. Я… я могу поехать? Пожалуйста.       Сокджин внимательно посмотрел на сына. Он видел боль в его глазах, как видел и отчаянное желание сбежать. Сменить обстановку и правда было бы неплохо. Сокджин лучше всех знал, что отказ от поездки может только добавить одноклассникам причин дразнить его сына почём зря.       — Конечно, можешь, — согласился он, наконец, после недолгих раздумий. — Поезжай. Новые впечатления — это как раз то, что тебе нужно. Увидишь океан, солнце… может, там всё и правда будет по-другому.       — Спасибо, папа, — Тэхён попытался улыбнуться, и на этот раз получилось чуть искреннее.       Сокджин потрепал его по волосам и вышел, оставив дверь приоткрытой. Через несколько минут Тэхён спустился на ужин. Папа приготовил его любимые свиные котлеты. Аромат был умопомрачительным, но у Тэхёна в горле стоял ком. Они уютно устроились за столом, как делали сотни раз прежде, но Тэхён не мог заставить себя съесть и кусочка. Хотя бы чтобы оценить вкус и похвалить за заботу. Он сидел, ковыряя еду вилкой, переводя взгляд с тарелки на улыбающегося родителя и обратно. Каждый грамм еды на ней казался ему предателем, который тут же отложится на боках, а после неминуемо превратится в новый повод для насмешек.       — Пап, я, пожалуй, возьму еду с собой в комнату, — сказал он, вставая. — Уроки ещё не сделал. Хочу доделать конспекты.       Выдерживать внимательный взгляд было трудно. Тэхён не хотел, чтобы он догадался.       — Но ты почти ничего не ел, — нахмурился Сокджин. Он уже начинал подозревать, к чему это может привести, но пока не знал, как подступиться к этой теме.       Одно неосторожное слово, и Тэхён может закрыться от него, перестав доверять.       — Я просто не голоден. Очень вкусно, спасибо, — Тэхён взял свою всё ещё полную тарелку, чтобы не вызывать лишних подозрений, слишком долго ковыряясь в ней под внимательным взглядом родителя. Рука предательски дрожала.       Джину было тяжело видеть подтверждение собственным мыслям. После поездки он обязательно придумает, как решить эту проблему, а пока лучше повременить с этим, чтобы не добавлять сыну лишнего стресса. Возможно, это так и не станет чем-то серьёзным, но Сокджину всё же стоит быть начеку.       В своей комнате Тэхён поставил тарелку на стол перед собой и смотрел на неё несколько долгих минут. Кушать хотелось со страшной силой. Аппетитный аромат теперь казался ему запахом греха, вызывая лишь тошноту. Его тошнило от самого себя, желание съесть хоть немного перемежалось картинками его самого, с круглыми ляжками и круглой грудью, жующего котлету, как толстая корова жует траву в поле. От этого всего он чувствовал тяжесть в желудке, хотя не съел ни крошки.       Это был знакомый извращённый ритуал: чувство вины, за которым следовало наказание.       Он взял тарелку и прошёл в ванную, щёлкнув замком. Сердце бешено колотилось. Он в последний раз посмотрел на еду — идеальную, как с картинки, приготовленную с любовью его любимым папой, — и почувствовал острую ненависть к самому себе. Если он был таким же худым, как и все остальные, папина еда не пропадала бы зря, и он мог бы честно хвалить его за каждый съеденный кусочек.       Как же он устал быть таким!       Одним резким движением он опрокинул содержимое тарелки в унитаз. Котлета, рис, овощи — всё смешалось в безобразное месиво. Он нажал на кнопку и смотрел, как вода смывает его ужин, чувствуя странное, горькое облегчение. Он смог противостоять соблазну. Голод в желудке был его наградой за стойкость. Доказательством его силы воли. Единственным, что он мог контролировать в этом мире, который так яростно отвергал его тело.       Он спустил воду второй раз, смывая последние следы своего «преступления», и подошёл к зеркалу. Его отражение с полными щеками и печальными глазами смотрело на него с грустью и отчаянием.       — Воплощение богини, — с горькой усмешкой прошептал он своему отражению. — Какой же вздор.       Он не мог даже представить, что очень скоро эти слова обернутся для него самой ошеломляющей и пугающей реальностью.

***

      Самолёт коснулся посадочной полосы с оглушительным рёвом и тряской, вырывая Тэхёна из тревожной дремоты. За иллюминатором открылся мир, состоящий из двух цветов: ослепительной бирюзы океана и сочной, почти ядовитой зелени джунглей. Воздух, едва они вышли по трапу, ударил в лицо — густой, влажный, тяжёлый от ароматов цветов, влажной земли и пряностей. Дышать им было одновременно и сложно, и пьяняще.       Аэропорт представлял собой несколько просторных открытых павильонов с соломенной крышей, где ветер свободно гулял туда-сюда, не сдерживаемый стенами столичных зданий, к которым привыкли прибывшие на эту землю туристы. Никаких кондиционеров здесь не наблюдалось, только вентиляторы, лениво перемешивающие горячий воздух. Одноклассники сразу же начали кряхтеть и жаловаться на жару, доставая веера и платки.       — Ну и парилка! — простонал Минхо, снимая с себя рюкзак. — Тэхён-пончик, тебе-то хорошо, ты создан для такого климата. Как пельмень в пароварке.       Тэхён промолчал, как обычно, стараясь отойти подальше и затеряться в толпе. Его собственная рубашка уже прилипла к спине, и он чувствовал себя не пельменем, а огромным, неуклюжим существом, завезённым в неподходящую ему экосистему.       Их встретил улыбчивый мужчина лет сорока в яркой гавайской рубашке и с мегафоном.       — Аннёнхасеё, дорогие гости из Сеула! — радостно прокричал он на ломаном, но понятном корейском. — Добро пожаловать на остров Сиана! Меня зовут Ан, и я буду вашим гидом в этом маленьком раю!       Он проводил их к старенькому, но ярко раскрашенному автобусу, двери которого были распахнуты настежь. В салоне пахло древесиной, старой кожей сидений, специями и всё той же горячей влагой.       Пока автобус, весело подпрыгивая, ехал по узкой дороге, петляющей меж кокосовых рощ и полей ананасов, мистер Ан начал свой рассказ. Тэхён уставился в окно, но слушал внимательно, ловя каждое слово.       — Остров, как вы уже, должно быть, знаете, назван в честь богини Сианы, — голос гида звучал плавно, словно он рассказывал эту историю тысячу раз и до сих пор ею восхищался. — Но это не просто красивое имя. Это суть всего, что вы здесь увидите. Племя, которое мы посетим, — Дети Солнца. Они верят, что Сиана — это воплощение жизни, тепла и плодородия.       Автобус резко затормозил, пропуская семью обезьян, перебегающих дорогу. Одноклассники ахнули, доставая телефоны.       — Их представления о красоте… — продолжил мистер Ан, — Могут показаться вам необычными. Для них истинная красота — это не тонкость и хрупкость. Это способность дарить и поддерживать жизнь. Их идеал — это сила, здоровье, гармония с природой. Вы увидите их омег — носителей жизни. В вашем понимании, это могли бы быть те, кого называют… полноватыми. — Мистер Ан тактично подобрал слово. — Но здесь такие тела считаются священными. Это земное воплощение их богини. Сиана, согласно мифу, ходила по земле, и там, где ступала её нога, расцветали сады. А её тень, падающая на землю, рождала людей с её формами — плавными, округлыми, символизирующими изобилие.       Тэхён замер, перестав видеть джунгли за окном. Его сердце забилось чаще. Слова «полноватые», «священные», «воплощение богини» отскакивали от стен его сознания, не находя отклика. Это звучало как насмешка, какая-то жестокая шутка, придуманная специально для него.       Рай? Тэхён, похоже, попал в свой персональный ад, ведь одноклассники точно теперь не дадут ему проходу, унижая его привселюдно.       В этот момент, учительница Кан, сидевшая впереди, поднялась и, держась за поручень, обратилась к классу.       — Коллега Ан рассказал вам очень важные вещи. Хочу напомнить, что эта поездка — не просто каникулы. Это культурологическая практика. По возвращении в сентябре каждый из вас должен будет подготовить и представить развёрнутый проект об одном из аспектов жизни племени: их социальной структуре, ритуалах, ремеслах или мифологии. Так что прошу быть внимательными и делать заметки.       По автобусу пронесся недовольный ропот. Минхо повернулся к Тэхёну:       — Ну, Тэхён, тебе повезло. Ты можешь сделать проект про их кухню. Или про то, как правильно растолстеть до состояния божества. Практическое руководство!       Тэхён отвернулся к окну, чувствуя, как знакомый стыд снова наполняет его. Эти слова, даже в таком фантастическом контексте, всё равно ранили его, как Минхо и хотел.       Автобус остановился на окраине деревни. Дома, стоявшие на высоких деревянных сваях с остроконечными соломенными крышами, были разбросаны среди гигантских деревьев. Воздух звенел от стрекота цикад и криков экзотических птиц. Но самое сильное впечатление производили люди.       На рынке, куда их привёл мистер Ан, царило оживление. Местные жители, мужчины и женщины, сновали между прилавками, уставленными яркими фруктами, свежей рыбой и изделиями ручной работы. И вот тут Тэхён впервые почувствовал, что с миром что-то не так.       Совершенно не так.       Он заметил, что многие женщины и некоторые молодые люди имели те самые «плавные, округлые формы», о которых говорил гид. И на них смотрели не с осуждением, а с восхищением. К ним относились с особым почтением, уступали дорогу. Их тела не прятали под мешковатой одеждой, а подчёркивали лёгкими, цветастыми тканями, украшали гирляндами из живых цветов и изящными деревянными бусами.       И тут произошло нечто, что перевернуло всё с ног на голову.       К их группе подошла пожилая женщина-ремесленница, продававшая плетёные корзины. Её доброе, морщинистое лицо расплылось в улыбке. Она что-то сказала на своём мелодичном языке мистеру Ану, но её взгляд всё это время был прикован к Тэхёну.       Мистер Ан рассмеялся и перевёл:       — Госпожа Майя говорит, что видит в вашем лице благословение Сианы. Она желает вам процветания и говорит, что ваша фигура — воплощение гармонии и будущего изобилия. И… что у её подруги есть сын, которого она могла бы познакомить с вами, если вы не против.       Тишина, воцарившаяся среди одноклассников, была оглушительной. Все уставились на Тэхёна. Он почувствовал, как кровь отливает от лица, а затем приливает к щекам с новой силой.       Это был не комплимент. Это было что-то сюрреалистическое, пугающее, что, Тэхён знал, непременно произведёт обратный эффект, сравнимый с выпущенной прямо в него гранатой.       Он инстинктивно сделал шаг назад, пытаясь спрятаться за спину одного из одноклассников. Тот, хихикая, оттолкнул его локтем:       — Тебе льстят, «божество», выйди на передний план, покажись дикарям!       Тэхён отшатнулся, наткнувшись на другого, и в панике отступил за спину молодого учителя физкультуры, мистера Пака, который шёл в конце группы.       — Ой, да что ты как мышь испуганная, — неодобрительно цокнула языком мисс Кан, наблюдая за этой суетой. — Веди себя прилично. Насмешишь ещё кого-нибудь.       Но учитель Пак, молодой мужчина лет двадцати пяти с добрыми глазами и спортивной осанкой, обернулся. Он видел перед собой не нарушителя дисциплины, а просто напуганного ученика. Он мягко улыбнулся Тэхёну и тихо сказал, так, чтобы слышал только он:       — Расслабься, Ким Тэхён. Дыши глубже. Здесь это не насмешка. Это их культура. Для них твои данные — это нормально. Более чем нормально. Попытайся принять это. Никто здесь не желает тебе зла.       Голос учителя Пака был спокойным и ободряющим. Но Тэхён не мог расслабиться. Его разум отказывался верить. Ему так долго вбивали в голову, что его тело — это нечто, что нужно исправлять, скрывать, стыдиться. В классе дразнили, на улице провожали долгими неодобрительными взглядами, пожилые омеги цокали ему вслед, а продавщицы в магазине участливо спрашивали, уверен ли он, что хочет купить именно этот продукт, а не тот, в котором поменьше содержание жира. А теперь за те же самые качества его хвалят? Нет, это точно ловушка. Очень изощрённая и жестокая.       Он кивнул учителю, делая вид, что успокоился, но внутри всё кричало. Он шёл по рынку, чувствуя на себе восхищённые взгляды местных жителей, и каждый такой взгляд обжигал его сильнее, чем насмешки Минхо. Он ловил обрывки речи, но ничего не понимал из их слов, мог только читать по лицам и взглядам, и ему хотелось бежать. Бежать подальше от этого «мира наоборот», где всё перевернуто с ног на голову.       Он мечтал о месте, где его не будут замечать, а здесь он внезапно стал объектом всеобщего, пусть и доброжелательного, внимания. И это внимание было для него невыносимым. Оно было таким же чужим и неправильным, как и его собственное отражение в зеркале, которое он ненавидел. Разница была лишь в том, что там он видел уродство, а здесь — видимость святости.       И то, и другое было ложью.       Но вот, наконец, группа подошла к краю деревни, где их уже ждала торжественная делегация из старейшин племени, которая собиралась направиться вместе с ними в храм. А чуть поодаль, прислонившись к стволу огромного баньяна, стоял высокий, статный юноша с кожей цвета тёмного мёда и серьёзным взглядом.       Он уже не раз видел приезжих иностранцев в поселении, но отчего-то именно сегодня весь день сердце было словно не на месте, вынуждая его проводить отца, одного из старейшин, к этим иностранцам. И теперь, его глаза, тёмные и проницательные, были прикованы к растерянной фигуре корейского подростка, который пытался стать как можно меньше под тяжестью неожиданных «комплиментов». И он смотрел на Тэхёна так, словно видел не шутку, не странного иностранца, а что-то гораздо более значимое.

***

      Дорога к храму Сианы вилась вверх по пологому склону холма, петляя среди гигантских папоротников и лиан, с которых свисали яркие, незнакомые им цветы. Воздух был густым и сладким, а под ногами мягко пружинила влажная от частых дождей земля. Для одноклассников это было весёлое приключение: они смеялись, сбивали с листьев капли росы, пытались сфотографировать пролетающих мимо попугаев. Для Тэхёна же каждый шаг давался с трудом. Не из-за физической усталости, а из-за груза, давившего на плечи.       Восхищённые взгляды местных жителей на рынке преследовали его, как призраки, даже сейчас. Особенно, после того, как он заметил на себе оценивающие и явно одобрительные взгляды старейшин, зашептавшихся между собой, когда они увидели его. Может, они говорили и не о нём, но сама возможность этого пугала Тэхёна. Он чувствовал эти взгляды на своей спине даже сейчас, в глубине диких джунглей. Каждое слово гида, мистера Ана, о «благословении Сианы» отзывалось в нём жгучим стыдом. Это было похоже на злую шутку, разыгранную в масштабах целой вселенной. Он шёл, опустив голову, стараясь идти позади всех, но учитель физкультуры, Пак-сонсэнним, будто чувствуя его состояние, намеренно сбавил шаг и теперь шёл рядом в молчаливой поддержке.       Тэхён даже позволил себе мысль, что хорошо, что учительница Ли, их классная, не смогла поехать с ними, из-за чего вместо неё взяли их физрука.       — Впереди святилище Сианы, — объявил мистер Ан, оборачиваясь к группе. Его лицо стало серьёзным, почти благоговейным. — Прошу вести себя уважительно. Это не туристическая достопримечательность в обычном понимании, а место силы для племени.       Тропа вывела их на просторную открытую площадку. Земля здесь была утрамбована и посыпана светлым песком. В центре, на невысоком каменном постаменте, стояла статуя. Это была богиня Сиана.       Тэхён замер в замешательстве.       Он ожидал увидеть что-то абстрактное, условное. Как из учебников по истории. Но скульптура была поразительно реалистичной и… знакомой. Богиня была изображена не худой и воздушной, а полной жизни и силы. Её бёдра были широкими и плавными, грудь — пышной, живот — мягко округлым. Лицо, обрамлённое каменными волнами волос, выражало не суровость, а спокойную, всеобъемлющую любовь и мудрость. Её формы, высеченные в гладком тёмном камне, отполированные дождями и временем, дышали такой естественной, такой уверенной в себе красотой, что у Тэхёна перехватило дыхание. Это было тело, которое не прятали, а возносили на пьедестал.       Тело его папы.       Его тело.       — Вот она, наша праматерь, — тихо, с почтением произнёс мистер Ан. — Она дарует жизнь и изобилие.       — Нет, ну просто вылитый Тэхён! — не выдержав, фыркнул Минхо, но на этот раз его шёпот прозвучал приглушённо, даже в его голосе сквозило некое уважение перед величием этого места, что не давало его «искромётным» шуточкам литься в полную силу.       Тэхён не услышал насмешки. Он стоял, не в силах оторвать глаз от статуи. В его голове будто столкнулись два мира: мир тесной школьной раздевалки, где его тело всегда было посмешищем, и этот мир, где точно такое же тело было идеалом, воплощением божественного. Противоречие было настолько оглушительным, что у него закружилась голова. Он чувствовал не гордость, а жуткую, сюрреалистическую тревогу. Это казалось кошмаром.       Именно в этот момент из-за деревьев, окружавших площадку, вышел ещё один человек.       Сначала Тэхён увидел тень, длинную и узкую, упавшую на светлый песок перед статуей, потому что до этого смотрел на неё неотрывно. Затем вид на местное божество ему заслонил кто-то рослый и широкий.       Это был мужчина, которого Тэхён ещё не видел здесь.       Взгляд незнакомца безучастно скользнул по группе и остановился на Тэхёне. Не просто заметил его присутствие, а будто искал именно его. И в его глазах не было ни капли удивления или насмешки.       Было… очень странное узнавание.       Ведь Тэхёну мужчина был незнаком.       Он был высокий, на голову выше любого из корейских подростков. Он явно был старше двадцати лет и внимательно, даже немного хмуро смотрел на Тэхёна с высоты своего роста и положения. Его кожа была цвета тёмного, чистого мёда, гладкая и сияющая на солнце. Широкие плечи, узкая талия, мышцы, играющие под тонкой льняной туникой, перехваченной на боку деревянным зажимом с резным символом солнца.       Он двигался с такой грацией и безмятежной силой, словно сам был частью этого леса.       Группа затихла, сбитая с толку его появлением. Даже Минхо умолк. Незнакомец был воплощением альфа-самца, но его аура была не агрессивной, а защитной, подобной нерушимой скале.       Но больше всего Тэхёна поразили его глаза. Большие, тёмные, миндалевидные, они смотрели прямо и спокойно, без тени высокомерия из-за своего мощного вида.       Не говоря ни слова, воин медленно, с невероятным достоинством, подошёл к Тэхёну. Песок почти не шелестел под его босыми ногами. Он остановился на почтительном расстоянии, и его тёмные глаза при этом, не отрываясь, смотрели прямо на растерянного подростка, залитого краской стыда.       Казалось, он видит не только его внешность, но и всю бурю, бушующую внутри. Но думать так казалось Тэхёну глупой шуткой. Он просто случайно оказался на пути. Должно быть, за ним стоит кто-то ещё, кого он нечаянно заслонил своим телом.       Тэхён обернулся, но за ним никого не было, даже одноклассники стояли поодаль, шепчась и наблюдая за ним. А когда он повернулся назад, незнакомец, не отводя взгляда от его лица, медленно опустился на одно колено. Движение было плавным и полным такого глубокого уважения, что у всех присутствующих перехватило дыхание. Он склонил голову, а затем поднял её вновь, и его голос, глубокий и бархатный, зазвучал на мелодичном языке племени.       Он обращался только к Тэхёну.       Мистер Ан, стоявший рядом, замер на секунду, его глаза расширились от изумления. Он перевёл взгляд на Тэхёна, потом обратно на воина, и тихо, почти шепотом, начал переводить, стараясь передать каждую ноту торжественности момента, лишь иногда путаясь в том, как правильно передать слова на чужом ему языке:       — Он говорит… «Я — Чонгук, воин Солнечного Племени. С первого взгляда, как только мои глаза упали на тебя, моё сердце… узнало тебя. Оно узнало в тебе благословение Сианы. Тень нашей праматери легла на тебя, наделив тебя её красотой и силой. Ты — тот, кого я ждал всю свою жизнь. Позволь мне… позволь мне стать твоим защитником. Позволь посвятить тебе свою жизнь, свою силу и свою верность. Я буду твоим щитом от любой бури и тенью в знойный день».       Тишина, повисшая после этих слов, была абсолютной. Слышен был лишь шелест листьев и отдалённый крик дикой тропической птицы. Школьники смотрели на эту сцену с открытыми ртами, не в силах осознать происходящее. Для них это было словно сцена из исторического фильма, разыгранная перед их одноклассником, над которым они смеялись всего несколько часов назад.       А для Тэхёна мир рухнул окончательно.       Вся накопленная годами боль, унижения, насмешки, ненависть к самому себе — всё это сконцентрировалось в один момент в его груди, сжалось в одну точку, в маленькое плотное зёрнышко, которое через секунду разорвалось в его груди на мелкие жалящие части.       Это публичное предложение, этот ритуал, эта уверенность незнакомого мужчины в его «божественности» — всё это было последней каплей. Это был не комплимент. Это было самое страшное и изощрённое издевательство, которое только можно было придумать. Он чувствовал на себе взгляды одноклассников — уже не насмешливые, а шокированные, и ему казалось, что вот-вот прорвётся их привычный хохот.       Неужели кто-то из них подговорил этого мужчину над ним поиздеваться?       «Что вы все от меня хотите?» — пронеслось в его воспалённом мозгу. Учителя, одноклассники, теперь вот этот дикарь… Все они, каждый по-своему, тыкали пальцем в его тело, делая его объектом, вещью. То для осмеяния, то для поклонения. Но он не хотел ни того, ни другого! Он хотел только одного — исчезнуть.       Его лицо побагровело. Дыхание перехватило. Сердце колотилось так, словно хотело вырваться из груди. Ему было так больно и обидно, что он едва мог заставить себя сделать вдох, не то что говорить.       — Нет… — это был хриплый, сдавленный шепот, больше похожий на стон.       Чонгук, всё ещё стоявший перед ним на колене, слегка наклонил голову, и его взгляд выражал вопрос, но не гнев. Он, казалось, ждал чего угодно.       — Нет! — крикнул Тэхён уже громче, и в его голосе звенела самая настоящая истерика. Он отшатнулся от мужчины, как от огня. — Отстаньте! Оставьте меня все в покое! Что вам всем от меня надо?!       Он не видел ни изумления на лицах одноклассников, не слышал рассерженного упрёка учительницы Кан, не заметил тревоги за него учителя Пака. Он не видел спокойного, изучающего взгляда Чонгука. Он видел только ловушку. Ужасную, гигантскую ловушку, расставленную целым миром.       И он побежал.       Он рванул с места, сбив с ног ничего не понимающего одноклассника, и помчался прочь с площадки, вниз по тропе, в густую, спасительную чащу джунглей. Его ноги сами несли его, подкашиваясь, спотыкаясь о корни, ветки хлестали его по лицу, но он не останавливался. Ему нужно было бежать. Подальше от этого безумия.       На площадке воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая лишь смущённым перешёптыванием. Одноклассники переглядывались, не зная, как реагировать. Учительница Кан строго прокричала ему вслед:       — Ким Тэхён! Вернись немедленно! Какой позор! — но он уже ничего не слышал.       Чонгук не двинулся с места. Он медленно, с той же невероятной грацией и достоинством, поднялся с колена. На его лице не было ни гнева, ни обиды, ни разочарования. Его тёмные глаза были устремлены туда, где исчез Тэхён, и в них читалось глубокое, сосредоточенное выражение.       Мистер Ан, смущённо кашлянув, обратился к нему на языке племени, вероятно, пытаясь извиниться за поведение гостя.       Чонгук покачал головой и ответил что-то тихое и спокойное. Мистер Ан перевёл, обращаясь уже ко всей группе, и в его голосе звучало понимание и уважение:       — Воин Чонгук говорит… что путь к сердцу, отмеченному благословением Сианы, редко бывает лёгким. Что страх — это естественная стена, которую нужно с терпением обойти, а не сломать. Он говорит, что его намерения остаются неизменными. И что… это только начало.       Чонгук стоял, прямой и невозмутимый, как сама статуя богини за его спиной. Отказ не унизил его. Он лишь подтвердил ценность того, к кому он обращался. Для него это был не конец, а первая глава в истории, которую он был намерен сложить собственными руками, чтобы потом передавать из уст в уста собственным потомкам. Если он не добьётся этого омеги, отмеченного поцелуем Сианы, это станет для него позором на всю оставшуюся жизнь. И его взгляд, полный тихой, непоколебимой решимости, говорил о том, что он не отступит.       Он повернулся и прошёл к статуе, почтительно сложив руки и попросив у Богини благословения. Закончив свою молитву, он, по принятому обычаю, прижался губами сначала к красиво высеченному из камня животу Богини, а затем опустился к пальцам её ног, прижимаясь к ним лбом и выражая этим для присутствующих в храме старейшин своё намерение добиваться избранника столько, сколько потребуется или остаться в одиночестве, если проиграет.       Он обернулся к отцу, который одобрительно кивнул ему головой, затем поклонился остальным старейшинам, среди которых были как альфы, так и омеги, самые старшие и уважаемые в поселении, после чего быстро и решительно зашагал прочь.       А Тэхён в это время, задыхаясь и плача, бежал вглубь незнакомого леса, не подозревая, что его бегство стало для Чонгука не оскорблением, а вызовом, который истинный воин обязан был принять.       Тэхён бежал, пока в лёгких не осталось воздуха, а в ногах — сил. Он рухнул под сень гигантского дерева, обхватив колени дрожащими руками. Крик цикад оглушал, странные тени ползли по земле, и его охватила первобытная паника. Только сейчас он понял, что потерялся. Он не сможет найти дороги назад. Он был совершенно один, потерян в незнакомом мире, и его побег из унизительной ситуации обернулся реальной угрозой.       Каждый шорох заставлял его вздрагивать. Он думал о насмешках Минхо, о строгом взгляде старой карги Кан, о том безумном предложении воина… И ему захотелось исчезнуть по-настоящему. Но страх смерти от голода, отравления, болезни или диких зверей, поджидающих его на каждом шагу в джунглях, заглушали это желание.       Внезапно кусты впереди зашевелились. Тэхён вжался в дерево, затаив дыхание. Он ждал, что появится зверь или, что страшнее, тот самый воин. Но из зарослей вышла невысокая пожилая женщина. Это была та самая мастерица с рынка, госпожа Майя. На её лице не было ни удивления, ни упрёка — лишь спокойная, глубокая мудрость, словно она знала, что найдёт его здесь именно в этот момент.       Она мягко что-то сказала на своём языке. Её голос был похож на шелест листьев — успокаивающий и глубокий. Тэхён, конечно, ничего не понял, но отшатнулся, когда она сделала шаг вперёд. Он сжался в комок, ожидая чего угодно.       Тогда Майя остановилась. Она медленно опустила свою корзину, подняла пустые ладони, показывая, что у неё нет оружия, и жестом, приглашающим следовать за ней, указала в сторону, откуда пришла. Её движения были плавными и лишёнными какой-либо угрозы. Она не пыталась приблизиться, не пыталась его трогать. Она просто стояла и ждала, а её тёмные глаза смотрели на него с бездонным терпением.       Тэхён колебался. Его сердце всё ещё бешено колотилось после долгого бега и испуга от появления старушки. Это же не племя людоедов, так ведь? Может, поэтому они так любят пышечек? Но в её взгляде не было того интенсивного, подавляющего восхищения, которое напугало его в том мужчине. Была простая, материнская забота. Она видела в нём не «божество», а испуганного ребёнка.       Со всех сторон слышались звуки, страшные для школьника, который ещё ни разу не оставался ночевать один в джунглях. И не очень-то хотел получить такой несомненно полезный опыт. Страх перед перспективой остаться в гордом одиночестве в темноте пересилил страх перед незнакомкой. Дрожа, Тэхён поднялся на ноги. Женщина мягко улыбнулась, развернулась и пошла, не оглядываясь, но идя достаточно медленно, чтобы он мог за ней поспеть. Она не смотрела на него, давая ему пространство, но её уверенность в том, что Тэхён последует за ней, была очевидной.       Тропа, по которой вела его Майя, была едва заметной, змеившейся в обход главной деревни. Вместо того чтобы вести его к огням и голосам, она углубилась в чащу, где воздух стал ещё гуще, а свет сумерек едва пробивался сквозь плотный полог из листьев тропических деревьев. Тэхён безропотно шёл за женщиной, всё еще дрожа от адреналина, но уже не от страха перед ней. Её спина, прямая и уверенная, была его единственным ориентиром в сгущающейся темноте. Он не понимал, куда она его ведёт, но инстинкт подсказывал, что это место будет безопаснее, чем поляна с любопытными одноклассниками и тем воином или же джунгли, полные диких зверей.       Только сейчас Тэхён начал понимать, что могло его ждать, если бы эта женщина не нашла его так вовремя. Он легко мог не дожить до следующего утра. Едва ли бы он нашёл выход к поселению сам, да ещё и в сумерках.       Вскоре они вышли на небольшую поляну, освещённую последними лучами солнца. Здесь, под сенью гигантского баньяна, чьи ветви спускались до земли, словно стены, стоял небольшой домик на сваях. Он был меньше других, увиденных Тэхёном по пути сюда, и выглядел более уединённым. Он явно стоял здесь уже несколько десятков лет, и был похож на нечто из волшебной сказки. Стены его были увиты цветущими лианами, а с козырька крыши, подвешенные на плетёных тонких шнурах, свисали глиняные горшки с какими-то растениями. Воздух пах дымом, сушёными травами и чем-то уютным, домашним, хоть и незнакомым подростку.       Майя поднялась по невысокой лестнице из выдолбленного бревна и жестом пригласила Тэхёна следовать за ней. Он заколебался на секунду, но затем, оглянувшись на темнеющий лес, подчинился.       Внутри было тесно, но невероятно уютно. Пол был устлан прочными циновками, а в центре тлели угли в небольшом очаге, дым от которого уходил в отверстие в крыше. Стены были увешаны такими же плетёными корзинами, которыми сегодня женщина торговала на местном рынке, связками трав и деревянными фигурками. Хотя всё пространство и было чем-то заставлено, здесь не было ничего лишнего, и каждая вещь имела своё назначение и место.       Майя указала ему на низкий стул, сплетённый из лозы, стоящий рядом с очагом. Её жест был не приказом, а всего лишь мягким предложением. Тэхён робко опустился, чувствуя, как дрожь в ногах понемногу утихает в этой тихой, тёплой атмосфере. Он сидел, сгорбившись, и наблюдал, как женщина двигается по хижине. Она не смотрела на него с тем подавляющим восхищением, что было на рынке. Её взгляд был практичным и спокойным, будто он больше не был для неё божеством, а просто заблудившимся ребенком, которого нужно накормить и обогреть.       Она поставила на угли небольшой котелок, налила воды из глиняного кувшина и начала резать овощи и какую-то рыбу, которую достала из прохладной ниши в стене. Движения её рук были выверенными и грациозными. Скоро по хижине разошёлся простой, но невероятно аппетитный аромат супа.       Тэхён униженно слушал, как его желудок предательски громко урчал, услышав запах еды. Он не ел с самого утра, а нервное потрясение и долгий бег окончательно истощили его. Но старый, знакомый страх сжал его горло. Еда была врагом. Каждая калория — предателем. Мысль о том, чтобы съесть что-то здесь, в этом странном месте, где его тело уже считали «идеалом», вызывала у него новую волну тревоги. Он представлял, как эти простые, здоровые калории превратятся в новый слой жира на его боках и тогда даже жители этой странной деревни не взглянут на него дважды.       Но он даже не допускал мысли о том, что женщина, в самом деле, готовит это для него, а не для себя. Ему было бы стыдно объедать незнакомую женщину. Он не собирался даже просить.       Но у женщины на этот счёт было своё мнение. Майя налила густую ароматную похлёбку в глубокую деревянную чашу и протянула её ему вместе с ложкой, вырезанной из дерева. Она снова что-то тихо сказала на своём языке. Тэхён робко покачал головой, но женщина нахмурилась, видимо, показывая так ему, что обидится, если он это не съест.       Тэхён замер, глядя на чашу. Его руки дрожали. Он хотел отказаться, оттолкнуть тарелку с едой подальше от себя, как он это делал всегда. Но он видел её глаза. В них не было ожидания благодарности или требования что-то взамен. Была простая, безмолвная забота. Она не предлагала ему пир, достойный божества. Она предлагала еду усталому и голодному путнику. В этом жесте была такая первобытная, искренняя доброта, против которой его защитные механизмы оказались бессильны.       Он медленно, будто гипнотизированный, взял чашу. Тепло от неё согрело его ладони. Он зачерпнул ложку и поднёс ко рту. Суп был простым — рыба, овощи, немного трав. На вкус он был… обычным. Наверное, тоже самое он мог бы с лёгкостью найти и дома. Кто знает, может, именно поэтому Майя это и приготовила. Эта еда была не для удовольствия, а для поддержания в теле жизни.       И тогда случилось нечто удивительное. Впервые за долгие месяцы он ел и не считал каждую крошку врагом. Он не думал о том, как потом избавиться от съеденного. Он просто ел, потому что был голоден, а еда была тёплой и вкусной. Слёзы снова навернулись ему на глаза, но на этот раз это были не слёзы стыда или отчаяния. Это были слёзы облегчения. В этой тихой хижине, в обществе молчаливой старухи, которая не требовала от него ничего, кроме того, чтобы он просто поел, тяжёлый камень на его душе сдвинулся на миллиметр, на время позволив ему спокойно вдохнуть.       Когда он опустошил чашу, Майя улыбнулась. Она взяла её из его рук, кивнула, и жестом показала на узкое ложе в углу хижины, застеленное мягкими шкурами и тканями. Потом она подошла к двери, указала на себя, на деревню и сделала жест, будто что-то объясняет. Было ясно: она уходит ненадолго, вероятно, чтобы сообщить другим, что он в безопасности, но оставляет его здесь, в уединении.       Перед уходом она положила руку себе на грудь, а затем мягко, не дотрагиваясь, направила этот жест в его сторону. И снова что-то сказала. И снова Тэхён не понял слов. Но смысл был кристально ясен: «Ты в безопасности здесь. Я забочусь о тебе».       Она вышла, и Тэхён остался один. Но на этот раз одиночество не было пугающим. Оно было мирным. Он сидел у тлеющего очага, слушая ночные звуки джунглей за стеной, и впервые за долгое время его душа была тиха. Это был его первый настоящий, тихий контакт с другой культурой, лишенный пафоса, публичности и давления. И этот контакт, вопреки всем ожиданиям, оказался исцеляющим.       Он не знал, что ждёт его завтра, но в эту минуту он был просто усталым мальчиком, которого накормили и которому дали приют. И этого было достаточно. Этого было больше, чем достаточно.

***

      Проснулся Тэхён от пронзительных криков птиц и первого луча солнца, пробивавшегося сквозь щели в стенах хижины Майи. Мир за стенами был наполнен привычными уже звуками джунглей, но внутри царил непривычный покой. Он был так сладок, что несколько мгновений Тэхён просто лежал, вспоминая вчерашний вечер: тихую хижину, треск и тепло огня в очаге, простую еду, которая не стала его очередным наказанием, и молчаливое понимание в глазах старухи.       Но его покой длился недолго. Дверь скрипнула, и внутрь вошла сама Майя. В руках она несла его чемодан. Лицо её было сосредоточенным, а глаза выражали грусть. Она поставила чемодан у его ног и жестами начала объяснять. Она показывала на большую деревню, затем изображала группу юношей, скрещивала руки на груди с сердитым лицом, а потом делала жест, будто что-то выбрасывает. Потом она указала на его чемодан и на хижину, мягко улыбнувшись.       Тэхён понял без слов. Его вещи нашли. И то, откуда их «выбросили», было нехорошим местом. А здесь, у неё — хорошо.       Майя взяла уголь и на плоском кусочке коры нарисовала схему: несколько больших домиков и один маленький, в стороне. Она ткнула пальцем в маленький домик, потом в него, Тэхёна, и утвердительно кивнула. Стало ясно: пока он будет здесь жить, он будет жить у неё. Не с одноклассниками.       Облегчение, хлынувшее на Тэхёна, было таким сильным, что у него подкосились ноги. Он не представлял, как вернётся в тот общий домик, где его наверняка уже вовсю обсуждают. Он кивнул, пытаясь жестами показать свою благодарность. Майя погладила его по голове, как маленького, и вышла, оставив его осмысливать произошедшее.       Позже, когда Тэхён переоделся и вышел наружу, чтобы умыться у ручья, он заметил нечто странное. На пороге хижины, на старой, но чистой уличной циновке лежало нечто, чего там не было, когда он вчера вечером заходил в дом. Это была совсем крошечная гирлянда из невиданных им алых орхидей, диаметром не больше, чем в два десятка сантиметров. Цветы были такого сочного оттенка, настолько яркие, каких он никогда не видел в цветочных в Сеуле. Они казались каплями крови на фоне потемневшей от воды и времени соломы. В гирлянде, прямо посередине, стояла небольшая, но удивительно детализированная деревянная фигурка птицы с гордо расправленными крыльями, словно застывшей в момент полёта.       Никакой записки, никакого объяснения. Тэхён огляделся — никого. Сердце его учащённо забилось. Это ведь вещи Майи? Наверняка это она принесла это домой или же кто-то другой, наверняка с каким-то непонятным Тэхёну умыслом, может быть, для какого-то ритуала, принятого в их общине.       Может быть, это утреннее подношение духам дома?       Он быстро огляделся — никого. Тэхён понимал, что не должен трогать то, что ему не принадлежит, но цветы были такими красивыми, будто манили его своей яркой тропической красотой. Их нежные лепестки трепетали от лёгкого ветерка, умоляя к ним прикоснуться. Не удержавшись, Тэхён, озираясь по сторонам, как вор, присел на корточки и кончиками пальцев едва коснулся самого краешка лепестка. Он был бархатным и прохладным.       Тэхён аккуратно погладил нежные лепестки кончиками пальцев, после чего как можно быстрее пошёл прочь, удовлетворив любопытство и укоряя себя за слабость, как будто за ним гнались, чтобы высечь.       А тем временем, в тени густых зарослей, стоял уже знакомый Тэхёну воин. Он видел, как Тэхён вышел, как замер у порога, как его лицо исказилось смесью страха и любопытства. Он видел и тот миг, когда тонкие пальцы юноши коснулись лепестков цветов. В сердце воина вспыхнула крошечная, но яркая искорка надежды.       Омега не оттолкнул дар. Он прикоснулся. Осторожно, украдкой, но прикоснулся.       Это ведь… что-то значило? Омеге понравилось?       Но почему же он тогда убежал?       Чонгук решительно ничего не понимал, поэтому сделал единственно логичное для своей картины мира умозаключение. Одного подарка было мало. Нужно было больше. Нужно было показать свою настойчивость избирательной омеге, очаровавшей его с первого взгляда. Тихо, как тень, он вышел из укрытия и направился к хижине, держа в руке другую фигурку, которую не стал класть в числе подарков с утра, желая сначала проверить реакцию омеги на скромный дар — на этот раз это был олень, символ грации и доброты.       Воин склонился над порогом, раздумывая, что мог бы принести ещё, такого, что дополнило бы композицию.       Именно в этот момент Тэхён, наскоро умывшись, уже возвращался от ручья. Его лицо и волосы были влажными, а на душе стало немногим спокойнее. Он поднял голову и застыл на месте.       Мужчина стоял у порога хижины, застигнутый врасплох с поднятой рукой, замершей в полуметре от циновки. В его пальцах было зажато что-то тёмное, казавшееся крошечным в его большой ладони. Поначалу Тэхён даже подумал, что это камень, но потом узнал в фигурке оленя. Их взгляды встретились, и на смуглом лице воина вспыхнул неожиданный для его статуса и вида румянец.       Он явно не ожидал, что его поймают на месте «преступления».       Мгновение они стояли в полной тишине. Затем Чонгук, видимо, преодолев смущение, сделал шаг вперёд. Он указал на свою грудь, ткнув в неё пальцем. Губы его раскрылись, выдыхая короткое слово, которое тут же отразилось на губах Тэхёна уже на другом языке: «Я». Потом его взгляд перешёл на фигурку птицы на циновке, и он указал на неё. Затем он поднял руку с оленем, разжав ладонь, чтобы Тэхён смог хорошо рассмотреть то, что на ней лежит, показал на него, и очень чётко, очень медленно указал пальцем прямо на Тэхёна, так явно пытаясь донести до него одно простое слово: «Тебе».       Его тёмные глаза смотрели прямо, в них не было насмешки или требования, только вопрошающая надежда и щемящая искренность. Жест был кристально ясен: «Это от меня. Для тебя».       Тэхён почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это не был никакой ритуал.       Это было ухаживание.       Настойчивое, немое, но настоящее. Сердце его забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Смущение, паника и какое-то щемящее, непонятное чувство смешались в нём.       Едва ли он мог мечтать, что когда-то за ним будут ухаживать. И что это будет… вот так.       Он не смог выдержать этого напряжённого взгляда. Резко развернувшись, он почти побежал прочь, чувствуя, как по его щекам и ушам снова разливается жар. Он сбегал, надеясь найти своих одноклассников и незаметно примкнуть к ним, оставив Чонгука стоять на пороге с не переданным подарком в руке и с новой, ещё более сильной надеждой в глазах.       Воин видел не только страх. Он видел смятение. А там, где было смятение, могла зародиться и ответная чувственность.       На следующий день у порога появился браслет из гладких чёрных и белых ракушек. Ещё через день — изящный кинжал с рукоятью из слоновой кости, явно церемониальный, не предназначенный для боя. Подарки были красивыми, молчаливыми и настойчивыми. Они словно говорили: «Я здесь. Я помню о тебе. Я уважаю твоё пространство, но не собираюсь отступать».       Тэхён совсем запутался. Он не знал, что с этим делать. Брать подарки казалось признанием чего-то, согласием на эти странные ухаживания. Не брать — было невежливо, и он боялся обидеть могущественного воина, нарвавшись на злость или, того хуже — месть. Кто знает, что принято делать у этих странных людей в случае отказа. В итоге он оставлял их лежать, и они бесследно исчезали, чтобы на следующее утро появились новые.       Когда Тэхён помогал Майе раскладывать на солнце травы для сушки, к ним подошла другая пожилая женщина, низенькая и круглолицая, с добрыми лучистыми глазами. В руках она несла свёрток из ткани. Это была мастерица по имени Илана. Она посмотрела на не тронутые Тэхёном подарки у порога, потом на его растерянное лицо и мягко заговорила с Майей. Та что-то ответила, и обе женщины заулыбались.       Илана подошла к Тэхёну и жестом пригласила его сесть на бревно рядом. Она взяла его руку в свои морщинистые, тёплые ладони и начала говорить на своём языке. Мистера Ана рядом не было, но её интонация была настолько выразительной, а жесты такими ясными, что Тэхён уловил суть.       Она указывала на подарки, потом делала жест, будто что-то режет — резьба по дереву. Потом изображала сильного воина — Чонгука. Затем она сложила руки у щеки, как спящий ребенок, а потом широко раскинула руки, показывая что-то большое, важное. Она ткнула пальцем в Тэхёна, потом в небо, и ласково улыбнулась. Последнее, что она сделала, — это изобразила, как Чонгук встает на колено, а потом показала на Тэхёна и подняла большой палец вверх, как бы говоря: «Отказ — это хорошо».       Тэхён сидел, ошеломлённый. Он не понял слов, но понял смысл: эти ухаживания — большая честь. Его отказ не оскорбил Чонгука, а, наоборот, показал его собственную ценность. Это была какая-то невероятная, вывернутая наизнанку логика, которая не укладывалась в его голове.       В этот момент из-за деревьев появился сам Чонгук. Он остановился на почтительном расстоянии, и его взгляд был прикован к Тэхёну. Он видел, как Илана держит его руку, и на его лице промелькнула тень надежды. Он сделал шаг вперед.       Тэхён инстинктивно вскочил и попятился к двери хижины. Паника, которую он испытывал на площади, вернулась.       Чонгук сразу же замер, подняв руки в успокаивающем жесте. Его плечи слегка поникли. Он что-то тихо сказал, его голос звучал не как требование, а как смиренная просьба. Он посмотрел прямо на Тэхёна, ткнул пальцем в свою грудь, назвав своё имя: «Чонгук». Потом он протянул открытую ладонь в сторону Тэхёна с немым вопросом в глазах.       Он спрашивал его имя.       Тэхён понял это. Но страх был сильнее. Тэхён не хотел давать этому мужчине надежду на что-то разговором с ним. Он резко потянул за собой дверь хижины и захлопнул её, прислонившись спиной к деревянной поверхности. Его сердце выскакивало из груди. Он слышал, как женщины что-то говорят Чонгуку тихими, утешающими голосами, а потом шаги удалились.       Через щель в стене хижины он наблюдал, как фигуры Иланы и Чонгука отдаляются, а Майя продолжает прерванное посетителями занятие, раскладывая травы.       Вечером того же дня Илана вернулась. В руках у неё был свёрток из тончайшей белой льняной ткани. Она развернула его, показав сарон — традиционную одежду племени. Это был длинный прямоугольник ткани с хитрыми разрезами, который омеги искусно оборачивали вокруг тела. Она жестами предложила Тэхёну примерить.       Тэхён колебался. Надевать их одежду? Это было странно. Но в глазах Иланы не было давления, только любопытство и желание сделать что-то приятное. Майя, наблюдавшая за этим, ободряюще кивнула ему и Тэхёну ничего не оставалось, кроме как согласиться.       Дрожащими руками Тэхён взял ткань. Илана помогла ему обернуть её вокруг бедер, пропустив один край между ног и закрепив на талии, так, что получились подобие свободных штанов, облегающих бёдра и расширяющихся из-за разрезов книзу. Верхняя часть оставалась открытой, но Илана дала ему ещё один кусок ткани, чтобы накинуть на плечи и завязать на талии, оставляя живот открытым. Материал был невесомым и приятным на ощупь.       Затем она подвела его к старому, немного мутному зеркалу, висевшему на стене. Тэхён поднял глаза и замер.       В отражении стоял незнакомец. Ткань мягко струилась по его телу, не сковывая движений, но и не скрывая его форм. Она подчёркивала плечи и плавный изгиб бёдер, но делала это… изящно. Эстетично. Не так, как делали мешковатые футболки и шорты, которые он носил. Привычная ему одежда превращала его фигуру в безликий, но толстый прямоугольник.       Этот наряд же был полной противоположностью — показывал, что у него есть грудь, что ниже идут не бока, а изгиб талии, что ноги у него не жирные, а только кажутся такими в его обычной одежде из-за круглых ягодиц. Что внизу живота есть округлость, но она не делала его толстым. Просто… Мягким? Белый цвет контрастировал с его бледной кожей, делая её благородной, а не болезненной. Он видел не уродца в мешковатой одежде, не посмешище, не «божество». Он видел… юношу. Стройного, несмотря на мягкость очертаний, и по-новому… красивого.       Ткань не липла к телу, в ней было не жарко и так комфортно, что Тэхён уже испытывал сожаление и лёгкую грусть от мысли, что когда-то его придётся снять.       — Это… я? — прошептал он, не веря своим глазам.       Женщины, конечно же, не могли понять того, что он сказал, но они смотрели на него так же восхищённо, как и он сам, а затем настойчиво потянули его к выходу.       В этот вечер у костра на главной площади деревни должна была состояться встреча. Члены племени, знавшие немного английский, собирались рассказать гостям о своих верованиях и традициях.       Когда он в компании взрослых омег появился на краю площади, освещённой огнём, несколько вещей произошли одновременно.       Члены племени, увидев его, стали мягко улыбаться и кивать, а их взгляды выражали одобрение и восхищение. Они видели в нём своего.       А вот его одноклассники замерли в шоке. Минхо смотрел на него, разинув рот, в его глазах читалась не злоба, а чистая, неприкрытая зависть. Тэхён выглядел не просто иначе; он выглядел… достойно. Привлекательно.       Но самый сильный удар ждал его от другого человека. Учительница Кан, увидев его в «полураздетом виде», по её мнению, тут же вскочила со своего места. Её лицо в тот же миг исказилось от гнева.       — Ким Тэхён! — прошипела она, подходя к нему. — Что это за безобразие? Немедленно переоденься в нормальную одежду! Ты позоришь нас всех своим видом!       Её слова прозвучали как удар хлыста. Но на этот момент Тэхён, всё ещё находясь под впечатлением от своего отражения, не сгорбился и не убежал. Он просто посмотрел на неё, не понимая, откуда в этой женщине столько злобы. Она ведь тоже омега. И в его взгляде впервые не было страха. Было лишь удивление и рождающееся понимание, что «нормально» — это очень относительное понятие. И здесь, у этого костра, его «норма» была иной.       Но ошеломляющее открытие — наваждение, что он может выглядеть красиво, длилось недолго.       Гневный крик учительницы Кан, всё же, звучал для Тэхёна громче одобрительных голосов поселенцев. Их язык он не понимал. А вот её слова — «позоришь», «безобразие», «нормальная одежда» — вонзились в него, как ножи, мгновенно разбередив все старые раны. Только что он видел в зеркале обычного нормального юношу, а теперь снова стал «пончиком», ряженым в нелепые тряпки.       Ему просто не давали и шанса хоть где-то, хотя бы на время почувствовать себя «своим».       — Ким Тэхён! Немедленно иди и переоденься! — приказала мисс Кан, уже не шипя, а говоря громко, наставляющим тоном, чтобы слышали и другие ученики. — Ты вырядился, как… как невеста на выданье! Это неприлично! Что подумают о тебе эти люди? Ты что, собрался замуж за дикаря? Не рано ли тебе принимать подарки от взрослых альф? Тебе должно быть стыдно за своё поведение. Я запрещаю тебе быть на этом собрании, пока не наденешь нормальную одежду, ты понял меня?       Тэхён почувствовал, как по его лицу разливается жар. Он хотел провалиться сквозь землю. Но прежде, чем он успел что-то сделать или убежать, вмешался учитель Пак. Молодой учитель встал между Тэхёном и разгневанной коллегой, будто бы собирался развести их после разговора по противоположным углам поляны.       — Госпожа Кан, успокойтесь, пожалуйста, — сказал он мягко, но так, что его было слышно. — Мы здесь гости. Их культура для них священна. То, что нам кажется странным, для них — норма и традиция. Вы можете их обидеть.       В этот момент подошла Илана, та самая мастерица. Она смотрела на учительницу Кан с недоумением и обидой. Она не понимала слов, но тон был ясен. Обратившись к мистеру Ан, который подошёл на шум, спеша погасить возникший конфликт, она что-то ему объяснила. Мистер Ан кивнул и перевёл, обращаясь сразу к обоим учителям:       — Госпожа Илана говорит, что эта одежда — не просто какая-то тряпка. Это подарок от воина Чонгука. Он сам вырастил лён, соткал нити и выкрасил ткань, зная, что подарит этот сарон выбранному омеге. Так делает у них каждый взрослый альфа, чтобы подтвердить свою зрелость перед остальными членами общины. Это одно из нескольких важных испытаний для достигнувшего зрелости альфы. Для альфы племени сделать такой подарок — величайший знак уважения и серьёзности намерений. Отказаться от такого дара или снять его — значит нанести жестокое оскорбление. Вы не можете просить Тэхёна снять его тогда, когда он уже принял его.       — Какие ещё намерения?! — всплеснула руками мисс Кан. — Это неподобающее поведение! Вовлечение несовершеннолетнего в какие-то языческие ритуалы!       — Или это неизбежное культурное столкновение? — парировал учитель Пак. Его взгляд стал серьёзнее. — Или вы хотите, чтобы этот «дикарь», каким вы его, наверное, считаете, действительно украл Тэхёна, если мы не будем позволять им видеться? Потому что, насколько я понимаю, здесь такой поступок считается высшим романтическим подвигом. — Он повернулся и посмотрел на Тэхёна, который стоял, опустив голову. — Вы посмотрите на мальчика, мисс Кан. Не на его одежду. На него. Я не видел, чтобы он так улыбался за все три года, что он учится в нашей школе. А здесь его хоть что-то радует. Впервые за долгие годы.       Эти слова задели Тэхёна сильнее, чем гнев мисс Кан. Они были правдой. И от этой правды стало ещё больнее. Он резко развернулся и пошёл прочь от костра, от взглядов, от этого невыносимого столкновения двух миров, разрывавшего его на части.       Он сделал вид, что идёт по направлению к хижине, в которой живёт, и только скрывшись из виду учителей, поменял маршрут и брёл по тропинке, пока не оказался на пустынном участке пляжа. Ночь была безлунной, только бесчисленные звёзды отражались в спокойной воде. Он сел на песок, обхватил колени и разрыдался. Вся ярость, стыд, растерянность и та крошечная надежда, что родилась у него перед зеркалом, выплеснулись наружу в рыданиях.       Достав телефон, он с удивлением увидел, что здесь, на этом удалённом берегу, есть слабый сигнал. Дрожащим пальцем он набрал номер отца.       — Папа… — его голос сорвался на самой первой ноте.       — Сынок? Тэ-тэ, что случилось? — голос Ким Сокджина мгновенно зазвучал из динамика, полный тревоги.       И Тэхён рассказал. Всё. Сначала сбивчиво, потом всё быстрее и отчаяннее. Про статую богини, похожей на него. Про воина, который встал перед ним на колено. Про насмешки одноклассников, которые сменились завистью. Про молчаливые подарки. Про старуху, которая накормила его и дала приют. Про свой ужас и непонимание. И про белую одежду, в которой он вдруг увидел себя… красивым. И про гнев учительницы, которая назвала это позором.       Он ждал, что папа будет волноваться, рассердится, или даже прикажет ему немедленно вернуться.       Но вместо этого после паузы в трубке послышался мягкий, гордый вздох.       — Тэ-тэ… мой мальчик. — Голос Сокджина дрогнул. — Я же говорил тебе. Рано или поздно ты найдёшь тех, кто увидит твою красоту.       — Но, папа, это же безумие! — всхлипнул Тэхён. — Они… они поклоняются этим формам! А этот Чонгук… Он смотрит на меня так, будто я… Будто я — это не я!       — А кто ты, сынок? — мягко спросил родитель. — Тот, кем тебя видят твои одноклассники? Тот, кем ты сам считаешь себя из-за их отношения? Или тот, кем тебя вижу я? А может быть, пора узнать, кто ты на самом деле? — Он помолчал. — Этот мир, да, он другой. И их правила… они могут казаться странными. Но то, что ты описываешь… это звучит как уважение. Большее, чем ты получал когда-либо здесь.       — А если я ошибаюсь? Если это какая-то ошибка? — прошептал Тэхён.       — Тогда, — голос Сокджина стал твёрдым и надёжным, каким и должен быть у родителя, — твой папа всегда рядом. Я прилечу на следующем же самолете, стоит тебе позвонить. Но сначала… дай этому шанс. Если этот юноша искренен, а по твоим словам, он выглядит именно так, то дай ему возможность показать это. Не бойся. Ты сильнее, чем думаешь.       — Ты… ты не будешь сердиться, если я… если мы будем общаться? Он точно меня старше.       — Главное — не цифры в паспорте, а то, как человек к тебе относится. А этот воин, судя по всему, относится к тебе как к драгоценности. И я всегда буду на твоей стороне, малыш.       Слабый сигнал вскоре неизбежно разъединил их, но самое главное уже было сказано. Тэхён сидел и смотрел на звёзды, ещё долго после того, как зазвучали гудки. Телефон согревал его ладонь. Голос отца рассеял панику, но не убрал смятение. Однако теперь в этой путанице появился крошечный, но чёткий ориентир.       Он не знал, что в тени пальм, на краю пляжа, стоял Чонгук. Он не пошёл за ним сразу, уважая его горе. Но он стоял на страже, как и обещал. И видя издалека, как Тэхён разговаривает с кем-то, утирает слёзы и потом просто сидит, глядя на океан, он понял, что буря немного утихла. И этого на данный момент было достаточно.       Тишину ночного пляжа нарушал лишь шёпот прибоя. Тэхён сидел на песке, поджав колени, и смотрел на блики лунного света, мелькающие в чёрной воде. Вдруг он услышал мягкий, но отчётливый хруст гальки.       Он обернулся. В нескольких шагах от него стоял тот самый воин, что продолжал дарить ему подарки. Тот, из-за кого его публично отчитали перед всем поселением и классом. Тэхён шмыгнул всё ещё мокрым носом и снова уставился на воду. Мужчина замер, как дикий зверь, боящийся спугнуть добычу.       Он остановился в нескольких метрах, не вторгаясь в его пространство. Тэхён вопросительно глянул на него, понимая, что просто так этот мужчина от него не отстанет. В лунном свете его лицо казалось высеченным из тёмного мрамора, но глаза, большие и тёмные, светились не злобой и не решимостью, которых можно было ожидать от воина, а мягкой, робкой надеждой. Он медленно поднял руку, ладонью вверх, в универсальном жесте мира.       — Hello, — произнёс он на ломаном английском, и это простое слово в его устах звучало как целое предложение. Он сделал небольшой шаг вперёд, указывая рукой в сторону тропы, ведущей от пляжа вглубь острова. — Walk? Together?       Тэхён почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Инстинкт кричал «беги», но голос Сокджина и память о том, как этот воин стоял перед ним на колене, удерживали его на месте. Он кивнул, слишком напуганный внезапным появлением, чтобы говорить, и поднялся. Чонгук не подошёл ближе, а развернулся и пошёл по тропе, давая Тэхёну возможность следовать на комфортной дистанции.       Они шли молча. Ночь была наполнена звуками джунглей, которые теперь казались Тэхёну не угрожающими, а прикрывающими его неловкое молчание. Чонгук шёл впереди, его спина была прямой и надёжной, он безошибочно выбирал путь, иногда придерживая какую-нибудь попадающуюся на пути ветку, чтобы та не хлестнула Тэхёна в лицо или показывая смотреть под ноги там, где было скользко. Это были маленькие, почти незаметные жесты заботы.       Вскоре к ночным звукам джунглей присоединился нарастающий гул. А тот превратился в оглушительный рокот, когда они вышли к небольшой лагуне, скрытой небольшими скалами из валунов. Сверху, с двадцатиметровой высоты, низвергался водопад, похожий на струящееся серебро в лунном свете. Внизу вода пенилась в идеально круглом бирюзовом озере, из которого вытекал мелкий ручей, который, по всей видимости, шёл обратно по направлению к деревне. Воздух был напоен влагой и прохладой. Это место было невероятно красивым и абсолютно уединённым.       Тэхён ахнул, оглядываясь. Он бы ни за что не нашёл это место сам.       Чонгук остановился на плоском камне у воды и обернулся к Тэхёну. Его лицо выражало мучительную борьбу — желание говорить и невозможность это сделать. Он сжал руки в кулаки, выражая разочарование, и резко ткнул пальцем себе в грудь, а потом в Тэхёна, напугав его.       — I… want say. Many words. For you. — его голос звучал глубоко и искренне, и сам он выглядел немного нелепо, путаясь в словах, где-то торопясь, будто боясь забыть, а где-то тормозя, словно припоминая. — Ask. About you. But… words? Not know… — он развёл руками, и на его лице появилось такое искреннее огорчение, что Тэхёна это тронуло и он перестал шарахаться малейшего жеста, направленного в его сторону.       Его не собирались убивать, есть или насиловать.       С ним просто хотели поговорить.       Наверняка в местной школе всех жителей учили тому, как общаться с иностранцами, и английский был самым универсальным языком, который могли освоить жители. Но у Чонгука явно не было никакой практики.       Эта беспомощность в таком сильном человеке тронула Тэхёна сильнее любой уверенности. Чонгук мог делать многое: тяжело работать на благо своей общины, делать поразительные фигурки из дерева, охотиться и добывать пропитание, и бог знает сколько всего ещё. Но он был таким неуклюжим в общении — даже не беря в расчёт незнание языка. Несмотря на то, что явно давно уже не был подростком, этот взрослый мужчина казался Тэхёну таким старательным в своих жестах, таким искренним, что это не могло не трогать что-то внутри.       И тут Тэхён вспомнил. Он медленно, чтобы не спугнуть, достал из кармана телефон. Его руки дрожали, когда он открыл приложение-переводчик. Воин наклонил голову, с любопытством рассматривая устройство, явно узнавая вещь, но не зная, что задумал омега. Тэхён нажал на запись и тихо сказал по-корейски: «Мы не понимаем друг друга». Он показал экран Чонгуку, затем продолжил: «Это может помочь».       Роботизированный женский голос повторил фразу на английском. Глаза Чонгука расширились от изумления, а затем в них вспыхнул такой детский восторг, что Тэхён невольно улыбнулся. Это было похоже на волшебство. Обычные для него вещи были для Чонгука чем-то настолько поразительным. Наверное, он не знал, что смартфоны теперь так могут. В племени встречалась техника, но она в основном использовалась для связи с материком. Чонгук осторожно, как драгоценный артефакт, взял телефон. Его пальцы едва коснулись ладони Тэхёна, и это мимолетное прикосновение вызвало короткую, горячую вспышку по коже.       Мужчина что-то быстро и взволнованно сказал на своём языке. Тэхён покачал головой, тыкнул на значок микрофона и подсунул динамик к нему ближе, намекая сказать это снова.       Переводчик выдал: «This is amazing magic. Now I can hear your words. I want to know everything about you».       Переводчик смог распознать язык Чонгука, и теперь Тэхён поставил в приложении перевод прямо на корейский. Это чувствовалось как ещё один маленький мостик, перекинутый между ними. Наступила пауза. Он должен был что-то ответить на это, судя по ожидающему выражению на лице мужчины. Хоть что-то.       Тэхён нервно переступил с ноги на ногу. С чего начать? С самого простого. С фактов.       — Ты спрашивал, как меня зовут. Меня зовут Тэхён, — тихо произнёс он в микрофон, избегая прямого взгляда. — Мне шестнадцать лет.       Он послушал, как роботизированный голос повторяет его слова уже на мелодичном языке племени. Чонгук внимательно слушал, не двигаясь, и когда перевод закончился, его лицо озарила мягкая, широкая улыбка. В его глазах вспыхнула тёплая, почти отеческая нежность, которая заставила сердце Тэхёна сжаться от странного чувства — не страха, а чего-то глубокого и щемящего.       — Тэхён, — произнёс он, впервые назвав его имя. Звук получился немного искажённым, но на удивление мягким и бережным в его устах. — Sixteen… — Он положил руку на свою мощную грудь. — Me… twenty-seven.       Двадцать семь. Цифра прозвучала как приговор. Тэхён почувствовал, как тепло уходит из его лица, делая его бледным как мел. Одиннадцать лет разницы. Целая пропасть. Чонгук был взрослым мужчиной, воином, который видел жизнь, а он — всего лишь подростком, над которым смеялись в школе. Он потупил взгляд, снова чувствуя себя не в своей тарелке, ребёнком перед взрослым.       Но Чонгук, казалось, обладал даром читать самые потаённые его мысли. Он снова что-то сказал в телефон, и на этот раз его голос звучал серьёзно, но без тени осуждения или снисхождения:       — Для моего племени возраст — это не число на счетах. Это глубина реки, мудрость, накопленная в её ласковых бурных водах. Сиана благословляет союз зрелости, способной защитить, и юной чистоты, способной возродить. Не позволяй числам строить стены между сердцами. Не смущайся.       Тэхён слушал и чувствовал, как камень на душе немного сдвигается. Эти слова были так далеки от всего, что он слышал раньше. Они не осуждали его за молодость, а, наоборот, возвеличивали её.       Чонгук смотрел на него, давая время осмыслить, и видя, что Тэхён всё ещё молчит, заговорил снова, на этот раз его выражение стало более озабоченным, почти просящим.       — У вас так… не принято, да? Я понимаю, что у вас, в твоём мире, всё устроено иначе. — Он сделал паузу, выбирая слова. — Я не хочу идти против них и причинять тебе боль незнанием. Я поговорю со старейшинами моего племени. Они мудры и, может быть, знают больше об обычаях людей с материка. И… я могу поговорить с твоими учителями? Спросить у твоих людей, как всё устроено? Как правильно?.       Он посмотрел на Тэхёна с такой искренней готовностью подчиниться любым правилам, лишь бы не спугнуть его, что Тэхён невольно кивнул ему.       — Но только, — Чонгук поднял руку, как бы давая клятву, — Только если ты сам этого захочешь. Не потому, что я настаиваю. И не потому, что я ухаживаю за тобой. А потому, что я хочу понять тебя и твой мир. Чтобы не сделать ошибки.       В этих словах было столько уважения и смирения, что Тэхён окончательно растерялся. Этот сильный, гордый мужчина готов был унизиться, пойти на переговоры с учителями, лишь бы всё сделать «правильно» для него, шестнадцатилетнего мальчика, который всего лишь боялся насмешек. Впервые в жизни Тэхён почувствовал, что его чувства и его комфорт имеют такую огромную ценность для кого-то другого. И это осознание было одновременно пугающим и невероятно приятным.       И поэтому Тэхён, почувствовав смелость, решил сделать небольшой шаг навстречу мужчине, чтобы ободрить его хоть немного. Пока он не знал, что ещё он мог бы сделать для альфы в ответ, кроме как говорить с ним. Он посмотрел на Чонгука и поднёс телефон к лицу, и его голос задрожал от волнения, когда он постарался подобрать слова:       — Я… я хотел поблагодарить тебя. За цветы. За птицу. За… одежду. Она очень красивая. — Он коснулся рукава своего сарона. — Я… я не взял их сразу, потому что испугался. В моём мире такие подарки… они всегда что-то значат. Обязывают. Я надел этот наряд, потому что его мне принесла Илана. Я не знал, что он от тебя.       Чонгук слушал, его лицо было внимательным. Когда перевод закончился, он покачал головой, и его взгляд стал невероятно мягким, а чёрные круглые глаза влажно заблестели.       — Эта одежда… — он указал на сарон, — Я растил лён для неё два сезона. Прял нити под луной. Я хотел, чтобы первое, что коснётся твоей кожи здесь, было сделано моими руками с мыслями о тебе. Это не обязанность. Это… честь для меня, что ты его надел.       Всю его жизнь его тело было источником стыда, а здесь кто-то тратил годы, чтобы создать для него ткань, которая будет касаться его тела. Тэхён слушал слова Чонгука, и его пальцы сами собой потянулись к краю сарона, нервно теребя мягкую ткань. Этот жест не ускользнул от внимания воина.       Чонгук мягко улыбнулся и его взгляд из-за этого сразу же стал чуть теплее.       — K'shanna vei tor… — прошептал он, говоря что-то ещё и ещё, и переводчик тут же выдал: «Он тебе очень идёт. Ты в нём… как лунный свет на воде».       Тэхён почувствовал, как щёки вновь наливаются жаром, но на этот раз смущение было приятным. Он опустил глаза, но не стал спорить.       И тогда Чонгук, ободрённый этой маленькой реакцией, задал вопрос, который, видимо, беспокоил его всё это время. Его брови слегка сдвинулись.       — Та женщина… твоя учительница. Она кричала на тебя из-за этой одежды? Из-за моего подарка? — Его голос звучал озадаченно и с ноткой тревоги. — Я… я сделал что-то не так? Подарив его? Может быть, у вас, в твоём мире, нельзя принимать подарки от… от таких как я? Или проблема в том, что я старше? Я причинил тебе неприятности?       В его глазах читалась искренняя обеспокоенность, будто он готов был немедленно забрать всё обратно, лишь бы Тэхёну не доставалось из-за него.       Тэхён поспешно покачал головой, и его сердце сжалось.       — Нет! Нет, это не из-за тебя. — Он замолчал, подбирая слова, чтобы объяснить необъяснимое. — Она… она просто думает, что это неподобающе. Что я должен носить свою старую одежду. Что так… приличнее.       Чонгук слушал, и его недоумение только росло.       — Но почему? Та одежда скрывает твои формы. Как будто ты стыдишься дара Сианы. Разве твои люди не видят красоты в изобилии?       Тэхён горько усмехнулся про себя. Как объяснить целую культуру, основанную на иных идеалах?       — Видят. Но… другую. Не такую, как у меня.       Чонгук какое-то время молча переваривал эту информацию, и на его лице появилось новое выражение — не гнев, а глубокая убеждённость.       — У нас, — сказал он твёрдо, — Когда у омеги приходит первый жар, она становится взрослой. Она может сама решать. Выбирать. Взрослость измеряется не числом зим, а зовом крови. — Он посмотрел на Тэхёна прямым, вопрошающим взглядом, полным уважения, но и любопытства. Это был завуалированный, но очень личный вопрос.       Тэхён понял его прекрасно. Щёки его запылали таким огнём, что, казалось, можно было обжечься. Он потупился, не в силах выдержать этот взгляд и ответить на такой интимный вопрос. Вместо этого он перевёл тему, ухватившись за первую же мысль.       — Они… не все плохо ко мне относятся, — пробормотал он, глядя куда-то мимо плеча Чонгука. — Пак-сонсэнним… тот учитель, что заступился за меня… он хороший. Он всё время пытался меня поддержать.       Это была правда, но неполная. Он сказал это, чтобы хоть как-то заполнить тягостную паузу и отвлечь внимание от вопроса, который заставил кровь броситься в лицо. Внутри него всё кричало от смущения, но где-то в глубине души шевельнулась крошечная искорка чего-то похожего на надежду. Может быть, здесь, в этом «неправильном» мире, его «неправильное» тело и его взрослость, которую он всегда скрывал, наконец-то могли быть приняты.       — А другие? — голос Чонгука прозвучал не просто настойчиво или требовательно, а с низким, рычащим отзвуком. Его брови сдвинулись, а взгляд стал острым, будто он уже мысленно выискивал тех, кто посмел причинить вред, и всё его мощное тело напряглось, готовое к защите, словно он уже был готов бежать и отстаивать его честь.       Тэхён почувствовал, как под этим взглядом его собственная защитная скорлупа даёт трещину. Годы молчания и стыда требовали выхода.       — Меня… меня все дразнили, — выдохнул он, и голос его задрожал. — В моей стране. Из-за моего тела. Они называли меня «пан-сси»… «Пышка».       Он посмотрел на Чонгука, ожидая увидеть жалость или, что хуже, понимание, что-то вроде снисходительного сочувствия, которое он получал от учителей в школе. Что-то вроде: «Потерпи, скоро они об этом забудут». Но то, что он увидел, было гораздо мощнее. Лицо Чонгука исказилось не от жалости, а от чистого, животного ужаса. Он отшатнулся, будто от удара, а его глаза стали огромными, почти чёрными от расширившихся зрачков.       — Они… называли тебя «едой»? — переводчик выдал корявую, неуклюжую, но пугающе ясную фразу. Голос Чонгука сорвался на высокой ноте. — За твою… божественную форму? Они хотели тебя… съесть?       Тэхён чуть не задохнулся от абсурдности и силы этой реакции. Он торопливо заговорил в телефон, пытаясь объяснить метафору:       — Нет! «Пан-сси» — это значит «толстый». Неидеальный. Некрасивый! Уродливый! Понимаешь?       Но Чонгук яростно замотал головой, будто отгоняя саму мысль. Его скулы резко выступили под кожей, а в глазах вспыхнуло что-то дикое, почти звериное. Концепция была настолько чужда и отвратительна ему, что по его лицу пробежала судорога омерзения — его физически тошнило от неё.       — Толстый? — он выплюнул это слово с горьким, ядовитым недоумением, скривив губы, будто вкус его был отвратителен. — Зачем делать больно тому, в кого вселилась часть Богини? Это величайший грех! — его голос зазвучал с глубокой, дребезжащей яростью, направленной на невидимых обидчиков. Он сжал кулаки, и мышцы на его предплечьях вздулись. — Твоё тело… оно создано, чтобы давать жизнь, оно и должно быть сильным! Они хотели его… уничтожить? Сделать маленьким, слабым, как высохший ручей? Зачем?! Какой в этом смысл?       Тэхён смотрел на него, на такое яркое проявление ярости и боли на обычно спокойном лице, и что-то внутри него — какая-то старая, прогнившая опора, державшая всю его самооценку, — с оглушительным внутренним грохотом рухнула. Это было не просто утешение. Это было фундаментальное, яростное отрицание всей системы ценностей, которая годами терзала его. Его боль для Чонгука была не просто непонятна — она была кощунственна, преступна против самой природы. Слёзы хлынули по лицу Тэхёна без остановки, горячие и солёные.       В этот момент, глядя в эти пылающие искренним негодованием глаза, ему казалось, что он может поделиться с Чонгуком всем, чем угодно. Что он может вывернуть душу наизнанку перед этим человеком, не страшась ничего. Он хотел рассказать ему всё на свете! Но от обиды он не мог больше думать ни о чём, кроме своей застарелой боли. Он хотел пожаловаться Чонгуку на всё — на каждый обидный взгляд, на каждый шёпот за спиной и на каждый день тихой ненависти к собственному отражению, только чтобы снова услышать нечто подобное.       — В Корее, — тихо, сквозь рыдания, говорил он в телефон, — Омеги должны быть худыми. Как тростник. Изящными. Хрупкими. А я… я не такой. Я никогда не буду таким. Никогда.       Сказав это, Тэхён отвернулся, смотря на тёмную бурлящую воду. Телефон в его руках продолжал диктовать мужчине перевод его слов. Ему было так больно. Каждый раз так больно об этом думать, а признавать это вслух — подобно изощрённой пытке. Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как подкашиваются ноги. Ему хотелось упасть на колени и долго-долго кричать, чтобы наконец выплеснуть из себя всё то, что он так упорно в себе давил.       Чонгук слушал, и ярость в его глазах медленно угасла, сменившись глубокой, бездонной печалью, которая, казалось, поглотила весь лунный свет и наполнила воздух между ними тяжёлой, почти осязаемой горечью. Он видел не просто сиюминутную боль, а выжженную пустыню, оставшуюся после долгой изнурительной войны маленького невинного мальчика с самим собой, пустыню, где не росло ничего, кроме выращенного, выученного в нём другими людьми стыда.       Он мог сколько угодно словами убеждать Тэхёна в обратном. Но слова не помогут. Слова не имеют смысла, когда это просто слова. Что могло сейчас сделать слово Чонгука против слов одноклассников, учителей, незнакомых людей?       Среди них голос Чонгука должен звучать громче всех, но пока это не так, слова не помогут. Нужно что-то большее, что-то, что будет напоминать Тэхёну о том, что у него есть кто-то, кто всегда его поддержит. Кто-то, кто считает иначе, даже если весь мир упорно твердит обратное.       Он медленно, почти неслышно ступив на влажную гальку, давая Тэхёну пространство для манёвра, сделал шаг ближе, сократив дистанцию, но не нарушая её.       Тэхён, чувствуя его приближение спиной, сгорбился, отчаянно вытирая лицо рукавом своего сарона, пытаясь скрыть заплаканное, распухшее, без сомнения, некрасивое лицо.       Чонгук не касался его, просто стоял в шаге за его спиной, бессильно сжимая руки в кулаки, но его тёплое, сбившееся дыхание касалось затылка Тэхёна, согревая нежную кожу. Что он мог сделать, чтобы хоть на миг отвлечь избранного им омегу от печали? Он хотел защищать его от всего, но что он мог сделать, если всё, от чего Тэхёна стоило оберегать, с ним уже случилось до встречи с Чонгуком?       Чонгук ненавидел каждую секунду, каждый горький момент, в который не был рядом с ним, чтобы облегчить боль, наказать обидчиков.       Его пальцы, дрожа от сдерживаемых эмоций, потянулись к его собственной шее, к простому кожаному шнурку, на котором висел отполированный до зеркального блеска чёрный обсидиановый кулон в форме капли с резным символом солнца в центре.       Он корил себя за то, что сейчас у него не было ничего более ценного и красивого, что бы подошло его прекрасной омеге, чтобы подчеркнуть его изящность, плавность его линий, нежность черт лица…       У него не было ничего, кроме оберега, что носил каждый в их племени. Это украшение не стоило ничего. Оно было у каждого — ни камень, ни узор, ни шнурок обычно не отличались практически ничем. Но именно эту подвеску Чонгук носил у сердца и согревал своим теплом всю свою жизнь.       Ему хотелось сказать Тэхёну этим, что он всегда сможет вернуться к нему. Что слова, что причинили ему боль, в его мире не будут иметь никакого значения. Что его мир примет Тэхёна с распростёртыми объятьями, как уже принял его в свою жизнь сам Чонгук.       Что Тэхёну есть, где остаться.       Что Чонгук хочет, чтобы он остался.       Пальцы нашли застёжку, и раздался тихий щелчок.       — For you, — тихо сказал он, не нуждаясь в переводчике. — This… sun. Life. You. — Тэхён замер, не дыша, чувствуя, как по его спине бегут мурашки. Чонгук осторожно, почти не касаясь кожи, так, что Тэхён почувствовал лишь шелест кожи и тепло камня, накинул шнурок ему на шею. Камень, ещё хранящий тепло тела воина, упал на грудь Тэхёна, гладкий и тяжёлый. — No small. No weak. You… strong. Beautiful. Like Si'ana. Always remember. And… remember me.       Тэхён обернулся к нему, чтобы поблагодарить, но замер, когда мужчина поднял к его лицу свою руку. Его ладонь на мгновение замерла в сантиметре от щеки Тэхёна — прикосновение без прикосновения, полное такой невысказанной нежности и благоговения, что Тэхён почувствовал жар в том месте, где должна была лежать рука, будто от близости пламени. Он почувствовал это тепло так же явственно, как если бы рука действительно коснулась его. Потом Чонгук отступил, опустив её, и ночной воздух показался омеге внезапно ледяным, пронизывающим.       Он смотрел на Тэхёна — заплаканного, с его кулоном солнца на груди, стоящего спиной к огромному серебряному в ночи, грохочущему водопаду в чужом мире, который вдруг стал единственным местом, где его боль наконец-то была услышана и понята. И в его тёмных, бездонных глазах горело бесконечное, нерушимое обещание, понятное без слов. Но ночь в джунглях становилась всё холоднее, и практическая забота воина взяла верх над желанием поговорить с омегой ещё хоть немного.       — Теперь я должен отвести тебя назад, — сказал он через переводчик, его голос снова приобрёл твёрдые, надёжные нотки, стал щитом. — Ночные джунгли не место для тебя одного. Ты можешь простудиться.       Он развернулся и пошёл обратно по тропе, и на этот раз Тэхён последовал за ним уже без страха, почти вплотную, чувствуя исходящее от его спины тепло и защиту, как ощущал бы тепло костра в стужу. Чонгук вывел его к поселению и проводил до самого крыльца хижины Майи, как верный страж. Он остановился у подножия лестницы и его высокая фигура отбросила на землю длинную тень из-за лунного света.       — Спи спокойно, Тэхён, — произнёс он, и в его устах корейское имя звучало как клятва, как самая нежная колыбельная. — Твои слёзы высохнут. Я обещаю.       Он не пытался войти внутрь, не делал ни одного лишнего движения. Он просто стоял и смотрел, как Тэхён поднимается на крыльцо, как его рука тянется к двери. Когда дверь закрылась с тихим шорохом, Чонгук не ушёл сразу. Он ещё несколько минут простоял в темноте, недвижимый, охраняя его сон, прежде чем бесшумно раствориться в ночи.       А Тэхён, тихонько пробравшись мимо спящей женщины, и улёгшись на свою постель, повернулся на бок, прижимая к груди тёплый камень. Впервые за долгое время он чувствовал себя не просто в безопасности, а по-настоящему защищённым. Защищённым так, как не чувствовал себя никогда — не стенами дома, а живым щитом чьей-то преданности.       Папа оказался прав. Как и всегда.

***

      Несколько дней, последовавших за откровенным разговором у водопада, прошли для Тэхёна в состоянии подвешенной реальности. Мир словно накренился, и привычные оси координат сместились. Голос родителя звучал в его ушах обнадёживающим эхом, но теперь его дополнял низкий, бархатный тембр Чонгука, произносящий: «No small. No weak. You… strong. Beautiful».       Тэхён ловил себя на том, что ищет глазами высокую, статную фигуру воина, Чонгука, среди других жителей деревни. Он видел его на рассвете, когда Чонгук, стоя по колено в воде, метким движением копья добывал рыбу на завтрак для всей общины. Солнечные лучи играли на мокрой коже его спины, подчёркивая рельеф каждого мускула. Тэхён наблюдал, спрятавшись за стволом баньяна, и чувствовал, как по его щекам разливается краска. Он видел, как тот тренировал молодых воинов, и его тело, покрытое лёгкой испариной, двигалось с грацией и силой хищника.       Однажды, женщины, смеясь, перешептываясь и мягко подталкивая его, буквально привели его за руки на окраину деревни, где мужчины строили новую лодку. И там был Чонгук. Строительством руководил старейшина, но Чонгук выполнял самую тяжёлую работу — его топор с гулким стуком вонзался в массивное бревно, расщепляя его с невероятной силой. Пот стекал по его напряжённой спине и груди, и он работал с такой сконцентрированной мощью, что это было похоже на свирепый танец. Мускулы на его спине играли при каждом взмахе топора.       И тут он поднял голову. Его взгляд встретился с взглядом Тэхёна. И вместо того чтобы смутиться или отвести глаза, Чонгук улыбнулся — быстрой, сокровенной улыбкой, предназначенной только для него. Затем он намеренно выпрямился, откинул голову назад, чтобы солнце осветило его профиль, и с новым усердием обрушил топор на дерево, демонстрируя свою силу. Это была не пошлая демонстрация, а древний, инстинктивный ритуал ухаживания — самец показывает самке свою мощь.       Тэхёну показалось, что земля уходит из-под ног. Он вырвался из рук смеющихся женщин и пустился бежать, чувствуя, как уши горят огнём. Весь остаток дня он просидел в хижине, прислушиваясь к стуку собственного сердца и делал всё, чтобы помочь Майе: чистил и нарезал овощи, научился потрошить рыбу, под её руководством следил за котелком и добавлял туда то, на что она тыкала пальцем, но всё равно всё время витал в облаках собственных мыслей.       На следующее утро на пороге, рядом с новой резной фигуркой — на этот раз это был спящий лев, — лежала небольшая плетёная тарелка, накрытая большим листом. Под ним Тэхён обнаружил сладкий, липкий рисовый десерт, посыпанный кокосовой стружкой и чем-то похожим на манго. Это был явный знак: «Я забочусь о тебе. Я хочу, чтобы ты был сыт и счастлив».       Тэхён, увидев через прорезь в двери мужчину, оставляющего очередное подношение, не вышел, чтобы его поблагодарить. Он ждал, пока тень Чонгука не исчезнет за деревьями, и лишь тогда подобрал ещё тёплый десерт. Он ел его, сидя на полу, и каждый сладкий кусочек таял во рту, смешиваясь со вкусом смущения и зарождающейся признательности и привязанности.       После этого на пороге хижины стали появляться не только резные фигурки, но и маленькие корзинки со сладкими тропическими фруктами или нежными лепёшками. Мужчина явно решил, что он не против сладкого, раз это было первым из оставленных им подарков, не считая кулона, что Тэхён взял. Чонгук не давил, давая ему пространство, и эта тактика заставляла Тэхёна думать о нём всё больше.       И вот, спустя три дня, Чонгук пришёл снова, не в силах скрыть надежду в своих круглых чёрных глазах. Он стоял у подножия лестницы, не такой уверенный, каким Тэхён видел его с другими, а такой, каким Чонгук всегда становился только наедине с ним. В руках он держал гирлянду из белых и жёлтых цветов, чей аромат был пьянящим и нежным.       — Сегодня… ночь полной луны, — сказал он через переводчик, когда Тэхён робко протянул ему свой телефон, чтобы он смог поздороваться. Его настоящий голос звучал так мягко, по сравнению с голосом робота из смартфона. — Праздник, когда мы благодарим луну за её мягкий свет и просим у Сианы плодородия на следующий месяц. Будет музыка, общая трапеза. Всё племя будет там. — Он сделал паузу, его тёмные глаза смотрели на Тэхёна с немым вопросом. — Все будут у костра. Будет музыка, истории. Пойдёшь со мной?       Тэхён посмотрел на гирлянду, на серьёзное лицо Чонгука, и… просто не смог отказать. Он кивнул.       Чонгук улыбнулся, и его лицо озарилось таким чистым, безоблачным счастьем, что Тэхён тут же почувствовал ответную улыбку на своих губах. Воин поднялся по ступенькам и, затаив дыхание, осторожно возложил гирлянду на голову Тэхёна. Это оказалось цветочной тиарой, но Тэхён понял это почему-то только сейчас. Лёгкое прикосновение его пальцев к волосам вызвало короткий трепет.       — K'shanna vei, — прошептал он на своём языке, и в этих словах не нуждался переводчик, потому что Чонгук говорил ему это так часто, что Тэхён уже начал привыкать к звучанию этих ласковых слов.       Они шли к главной площади деревни, где уже пылал огромный костёр, а воздух был наполнен звуками барабанов и смехом. Чонгук шёл рядом, но не слишком близко, как и всегда, давая ему пространство. Может быть, Тэхёну бы хотелось взять его за руку, но он не знал, что это может значить в их обычаях, поэтому не смел.       Когда они появились на свету огня, многие обернулись. Тэхён увидел, как на лицах людей, особенно старших, появляются тёплые, одобрительные улыбки. Они видели своего воина и юного омегу, на котором лежала тень Богини, идущих вместе. Это было правильно. Это было естественно.       Чонгук нашёл для них место на бревне, не в самом центре, но и не на окраине. Он принёс Тэхёну еду — нежную рыбу, запечённую в листьях, и сладкие фрукты. Они ели молча, но тишина между ними была уже не неловкой, а наполненной невысказанными словами и быстрыми взглядами, которые они украдкой бросали друг на друга, когда второй не видел.       Старейшины начали рассказывать истории — о том, как Сиана научила людей земледелию, как первые Дети Солнца нашли этот остров. Вечер у общего костра был волшебным. Люди пели, старейшины отвечали на любые вопросы. Тэхён сидел рядом с Чонгуком, чувствуя исходящее от него тепло. Он слушал и слушал, погружённый в атмосферу, и даже не замечал, как пары и небольшие группы, пообщавшись, начинают отходить от костра, уходя в тень деревьев или к своим хижинам. Окружающее их пространство постепенно пустело.       Музыка и голоса сливались в единый, приглушённый гул, создавая интимный кокон вокруг них двоих. Чонгук медленно повернулся к Тэхёну. В его глазах плясали отражения костра. Он не стал говорить, а вместо этого осторожно, давая тому время отпрянуть, протянул руку.       Барабаны отбивали ритм в его крови.       Он не взял его руку силой. Он мягко поддел своими пальцами сжатый кулак Тэхёна, ласково уговаривая его раскрыться. Тэхён, затаив дыхание, позволил ему это сделать. Его тонкая, бледная ладонь легла на широкую, мозолистую ладонь воина. Контраст был поразительным. Чонгук смотрел на их соединённые руки с таким благоговением, будто держал не руку, а редкую бабочку.       Затем он указал пальцем свободной руки себе на грудь. «Я». Потом мягко ткнул тем же пальцем в грудь Тэхёна. «Ты». Потом поднял два пальца — указательный и средний, показывая их вместе. «Мы вдвоём». Он повторил этот жест, а затем заставил два пальца «уйти» шагающим движением с ладони Тэхёна, снова показав на него и цифру два. Его брови были подняты в немом вопросе, пока эти слова не сложились в голове омеги в одну простую и понятную фразу:       — Хочешь уйти отсюда? Туда, где тише.       Тэхён, наконец, понял, что от него хотят. Сердце ёкнуло от страха и предвкушения. Он кивнул, слишком взволнованный, чтобы говорить.       Лицо Чонгука озарилось облегчением. Он жестом попросил подождать и ненадолго скрылся у общего стола с едой, вернувшись с небольшой плетёной корзинкой, накрытой листом. В этот момент группа молодёжи поднялась, чтобы станцевать, создав живую ширму. Чонгук воспользовался моментом, кивнул Тэхёну, и они бесшумно ускользнули в объятия тропической ночи, оставив шум праздника позади.       Они молча шли по уже знакомой тропе к водопаду. На этот раз Тэхён шёл рядом, а не сзади. Лунный свет, пробивавшийся сквозь листву, освещал их путь. Воздух был наполнен уже привычным вкусным ароматом ночных цветов и влажной земли.       Усевшись на своём привычном плоском камне у воды, Чонгук открыл корзинку. Там лежали кусочки спелого манго, папайи и что-то вроде сладких рисовых шариков. Он взял кусочек манго и, вопросительно взглянув на Тэхёна, протянул ему его.       Тэхён замер. Его первым импульсом было отказаться, сослаться на сытость. Но он посмотрел в глаза Чонгука — в них не было требования, только чистая, щемящая нежность.       Чонгук ожидал, что омега возьмёт еду из его руки пальцами. Тэхён поначалу так и собирался сделать. Но передумал под влиянием момента. Было немного вещей, которыми он мог порадовать Чонгука и поблагодарить его за всё: за заботу, за появление в его жизни, за то, что он был вот таким — нежным и очевидным в своих чувствах, когда весь его грозный вид со стороны говорил о том, что он может быть так же яростным и суровым к обидчикам и свирепым в битве.       Сделав глубокий вдох, Тэхён наклонился и губами взял кусочек фрукта с его пальцев. Пальцы Чонгука слегка дрогнули от прикосновения его губ, а его рот сложился в круглое, поражённое, понятное на любом языке мира: «Вау». В его глазах вспыхнуло такое безмерное восхищение, что Тэхён почувствовал, как по его щекам невольно разливается румянец.       Это был древний, интимный жест доверия — кормление с руки.       Чонгук был на седьмом небе. Тэхёну было приятно видеть его настолько счастливым из-за такого простого действия. Они продолжили есть таким образом, и с каждым принятым кусочком стена между ними становилась всё тоньше.       Немного перекусив, они уселись плечом к плечу, глядя на водопад, превращённый лунным светом в струящееся серебро. Тэхён чувствовал тепло тела Чонгука через тонкую ткань сарона, и это тепло было не тревожным, а успокаивающим. Когда корзинка опустела, Чонгук вытер руки и снова обратился к телефону, открывая переводчик.       — Тэхён, — начал Чонгук, его голос был тихим и задумчивым. — Сегодня праздник Луны. Луна… она добрая. Она светит, но не жжёт, как солнце. Она даёт свет в темноте. — Он повернулся к нему, его глаза были серьёзны. — Как омега. Сила омеги не в огне, а в… тихом свете. В умении давать жизнь. Заботиться.       Он сделал паузу, подбирая слова.       — Я хочу, чтобы ты знал мои мысли. Я вижу наше будущее. Но я не требую его сейчас. Я буду ждать. Столько, сколько нужно. Как дерево ждёт дождя. Год, два, пять… сколько потребуется. Пока ты не вырастешь, не привыкнешь ко мне. Пока не захочешь подпустить меня сам. Ничего не будет против твоей воли. Никогда.       Тэхён слушал, и в его груди что-то сжималось и таяло одновременно. Так с ним ещё никто не говорил. Такого терпения и уважения он не знал.       Чонгук сделал паузу, его взгляд стал серьёзнее.       — Я говорил со старейшинами моего племени. И через мистера Ана я говорил с твоим учителем, Пак-сонсэннимом. Мы искали путь, который уважал бы обычаи обоих наших миров. — Он осторожно взял руку Тэхёна в свою, не сжимая, просто давая ощутить тепло. — Все сошлись во мнении. Шестнадцать лет… в твоём мире это возраст понимания. В моём… если омега уже познал зов крови, если его сердце и разум согласны, а родители дают своё благословение… то его выбор уважают.       Тэхён почувствовал, как по его щекам разливается краска, но на этот раз это был не стыд.       — Мой папа… — он прошептал, глядя на их соединённые руки, — Он сказал, что не против. Что он доверяет мне… и тебе.       Он глубоко вдохнул и поднял глаза на Чонгука.       — И я… я тоже не против.       Глаза Чонгука вспыхнули таким ярким, безудержным счастьем, что Тэхёну на мгновение показалось, будто ночь стала светлее. Он медленно, почти благоговейно, поднёс руку Тэхёна к своим губам и коснулся её лбом, а не губами — в жесте высочайшего уважения и признательности.       — Спасибо, — его голос прозвучал сдавленно, полный эмоций. — За твоё доверие. Это величайший дар.       Он опустил его руку, но не отпустил, и его взгляд стал немного задумчивым, чуть более тёплым.       — Старейшины… они говорили мне, — его голос снизился до почти интимного шёпота, будто слова были слишком личными, чтобы произносить их слишком громко, — Что когда омега познаёт свой первый жар… это значит, что его тело и душа созрели не только для ухаживаний. Оно может жаждать… большей близости.       Он запнулся, будто думая, не прозвучало ли сказанное слишком откровенно.       — Если… если этого хочет он сам. — Чонгук посмотрел на Тэхёна с такой безграничной нежностью, в которой не было и тени давления. — Я говорю это не как требование. Никогда. Я говорю это как… — Чонгук запутался в словах, и после просто сказал: — Чтобы ты знал. Чтобы ты понимал, что твои желания, какими бы они ни были, для меня святы. И если когда-нибудь… если ты захочешь чего-то большего, ты можешь сказать мне. Без страха. Я буду ждать. Всегда.       Тэхён нахмурился, напряжённо всматриваясь в него, не понимая, правильно ли телефон перевёл ему то, о чём мужчина ему говорил. Чонгук уловил его недоумение и пояснил, осторожно подбирая каждое слово:       — Я видел, как ты смотришь на звёзды. Ты кажешься мне таким далёким иногда. Как луна. Красивой, но… одинокой. — Он осторожно, почти не касаясь, провёл кончиками пальцев по тыльной стороне ладони Тэхёна. — Я не хочу, чтобы ты был одинок. Особенно… когда твоя луна станет полной.       Чонгук отвёл взгляд и глубоко вздохнул, глядя на воду. Его профиль в лунном свете казался высеченным из камня — сильным и печальным одновременно. Тэхён насторожился, не понимая, к чему вообще идёт этот разговор. Но мужчина, собравшись с мыслями, повернулся к нему снова, увидел его недоумение и поспешил объяснить:       — Я чувствую, что скоро… придёт время твоего расцвета. У тебя будет жар, — продолжал Чонгук, выбирая слова. — Понимаешь, Моя Луна, есть время… особое время для омеги. Когда тело говорит о готовности дарить жизнь. Когда жар внутри становится сильным. Иногда… слишком сильным. Для омеги это может быть больно. — Он посмотрел на Тэхёна прямо, его взгляд был полон нежности и беспокойства. — Ты… ты ведь уже чувствовал это? Жар, который скручивает живот, как лиана? Как будто внутри тебя маленькое солнце, которое обжигает?       Тэхён замер. Его глаза широко распахнулись от изумления и стыда. Как он мог знать? Он кивнул, не в силах вымолвить и слово, и опустил взгляд.       Лицо Чонгука смягчилось от сочувствия.       — Я знал. По тому, как ты иногда держишься за живот в последнее время. По тени в твоих глазах, когда никто не смотрит. — Его голос стал ещё тише, почти шёпотом, полным уважения к этой боли. — В моём племени… никто не должен терпеть это в одиночестве. Если омега позволяет… его избранник может быть рядом, чтобы помочь. Принести питье, еду… убрать влажное бельё, обтереть лоб прохладной тканью.       Он замолчал, давая Тэхёну осмыслить, ловя его реакцию, боясь спугнуть, нарушить невидимую границу, где его культура неизбежно столкнётся с другой, рисуя между ними преграды.       — Иногда… прикосновения могут унять боль. Делать лёгкий массаж спины… Ласкать там, где болит… если это принесёт облегчение. Это не про страсть. Это про заботу. Это большая честь для альфы — получить позволение быть рядом в такие минуты. Заботиться, а не брать. Это не обязывает тебя ни к чему. Это не создает обязательств. Только доверие.       Тэхён слушал, и его дыхание перехватывало. В его мире о течках не говорили. Их скрывали, их стыдились, их заглушали таблетками или проводили с альфами за закрытыми дверями. А здесь… это описывали как нечто священное, требующее заботы.       Он нервно сглотнул, представляя всё это, но впервые не чувствовал желания бежать. Он взял телефон.       — В моём мире… всё по-другому. У нас… так не делают, — прошептал он в телефон. — Это… стыдно. Показывать слабость. В моём возрасте быть с альфой… стыдно. Омеги должны прятаться. А потом, омега должен подчиняться своему альфе. И не всегда это бывает… по любви, и не всегда это приятно. — Его голос дрожал. — У меня… уже были течки. Я провёл их один. Мой папа… он помогал мне. Приносил еду в комнату, давал таблетки от боли… Но я всё равно лежал и плакал один. Было очень больно и… одиноко.       При этих словах лицо Чонгука исказилось не от гнева, а от глубокой, животной печали. Представлять боль своей омеги… Он покачал головой, и в его глазах блеснули слёзы.       — Таблетки… они заглушают голос тела! — прошептал он с жаром. — Они заглушают голос Богини внутри тебя! Твое тело не слабое, оно сильное! Оно создает жизнь! Оно кричит о своей силе, а его заставляют молчать! — Он сжал кулаки, но не от ярости, а от бессилия изменить прошлое Тэхёна. — Тело омеги мудрое. Оно знает, что ему нужно. Запах его альфы, его забота… это лучшие лекарства. Они успокаивают жар изнутри. — Он посмотрел на Тэхёна с такой тоской и глухой надеждой, что тому стало жарко. — Я бы хотел… чтобы в такой момент ты чувствовал себя в безопасности. Я бы отдал всё… чтобы в следующий раз ты не был один. Чтобы ты мог лежать и знать, что я рядом. Чтобы боль уходила от моего прикосновения. Чтобы ты чувствовал себя… защищённым. Чтобы когда-нибудь… я мог разделить эту боль с тобой и превратить её в покой.       Тэхён не выдержал этого взгляда.       Он ничего не ответил. От этих слов, от этой картины будущего, в котором его боль не игнорируется, а лелеется, ему стало невыносимо душно и тесно. Да, у него и правда приближалась течка, но она начнётся уже после того, как они попрощаются. Почему же тогда сейчас ему так жарко? Ему нужно было остыть, прийти в себя. Он встал и, не говоря ни слова, направился к воде, снимая сандалии. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Прохладная вода омыла его стопы, принося долгожданное облегчение. Он зашёл глубже, желая, чтобы вода забрала с щёк жар и смущение. Чонгук тоже больше не сказал ни слова. Он просто встал и последовал за ним, как тень, как верный страж, готовый в любой момент подойти, наблюдая, но оставаясь на берегу.       Его молчаливое присутствие было яснее любых слов: «Я здесь. Я никуда не уйду».       Тэхён зашёл в воду по щиколотку, потом по колени. Прохлада озера была блаженной на его горячей коже. Он наклонился, чтобы окунуть ладони в воду и плеснуть себе на лицо, на шею, пытаясь смыть странную реакцию, вызванную откровенным разговором. Он сделал неосторожный шаг на камень, покрытый скользким мхом. Нога резко поехала вперед.       Время замедлилось. Он почувствовал невесомость падения, но прежде чем успел вскрикнуть, сильные руки сзади подхватили его, прижав спиной к твёрдой, неумолимой груди. Он был пойман. И спасён.       Одна рука Чонгука обхватила его под грудью, а другая, сильная и широкая, инстинктивно легла ему на округлое бедро, чтобы помочь удержать равновесие, крепко обхватив его.       — Осторожно, — прошептал Чонгук ему в самое ухо, его голос был низким и сдавленным от внезапного всплеска адреналина. Это слово было ему уже знакомо.       Тэхён замер. Всё его тело пришло в резонанс с телом Чонгука. Он чувствовал каждую мышцу его торса, каждое биение его сердца у себя за спиной и от этого сам дрожал всё сильнее. Ладонь на бедре жгла кожу сквозь тонкий лён — не просто касаясь, а обхватывая его целиком, крепко, почти властно. В руках Чонгука он не чувствовал себя слишком. Он чувствовал себя маленьким.       Надёжно укрытым в его руках от любой угрозы.       От этого контраста по всему телу Тэхёна будто пробежал разряд тока. Он почувствовал, как по нему разливается тепло, знакомое и оттого пугающее. Низ живота сжало сладким спазмом, и он с ужасом понял, что его тело отреагировало на прикосновение возбуждением. Он почувствовал знакомое сжатие внутренних мышц, трепет, а затем и влажную теплоту, проступившую между ног. Он хныкнул, пытаясь отстраниться, зажать ноги, спрятать свою реакцию.       Тихий, жалобный стон вырвался из его губ. Он пытался вырваться, оттолкнуть эту руку, спрятать свой позор, но Чонгук не отпустил. Наоборот, он мягко, но неумолимо удерживал его, и Тэхён почувствовал, как он наклоняется ближе, погружая лицо в шею, прямо у его уха. Но это был не поцелуй. Чонгук глубоко, почти беззвучно вдохнул, обнюхивая его кожу, как бы читая аромат его смущения, пытаясь понять причину паники.       И он понял.       Чонгук замер. Его дыхание остановилось на секунду, а ноздри раздулись, вбирая в себя как можно больше запаха. Он не отпрянул с отвращением, как того ожидал Тэхён. Тэхён почувствовал не отторжение, а… глубокую, содрогающуюся дрожь, прошедшую по всему телу мужчины, прижатого к нему. Это была дрожь не отвращения, а благоговейного трепета.       В его глазах, когда Тэхён рискнул взглянуть на него через плечо, плескалась не буря страсти, а глубокая, безмятежная нежность. Он чувствовал себя благословлённым. Его омега, его избранник, отвечал на его прикосновение так, как природой дано омеге отвечать на касания своего альфы.       Медленно, давая Тэхёну возможность отпрянуть, Чонгук развернул его к себе. Его лицо в лунном свете было искажено не похотью, а чем-то гораздо более глубоким — изумлением и бесконечным восхищением. Его тёмные круглые глаза сияли влажным блеском. Он видел не просто физиологическую реакцию. Он видел дар.       Его взгляд был вопрошающим, полным желания помочь и страха напугать. Он поднял руку, чтобы ладонью коснуться щеки Тэхёна. Его большой палец нежно провёл по его скуле.       — K'shanna vei…, — прошептал он хрипло на своем языке, не нуждаясь в переводчике. Его глаза говорили всё. — Mai fala… Si'ana vei dona…       Его взгляд был прямым, честным, полным вопроса и обещания. Он не требовал. Он просил. Просил разрешения позаботиться, облегчить, возвеличить.       Тэхён, пойманный в ловушку этого взгляда, собственного стыда, который таял как воск от близости пламени, и нарастающей, пугающей волны желания, не мог ничего сказать. Он мог только слабо, почти незаметно кивнуть, закрыв глаза, как бы прячась от собственного согласия.       Чонгук не набросился на него. Его движения были медленными, ритуальными. Он опустился перед ним на колени прямо в мелкую воду, так что его лицо оказалось на уровне живота Тэхёна. Тэхён инстинктивно отпрянул на шаг, а его сердце заколотилось в тревоге и непонимании. Что он делает?       Но Чонгук не отпустил его руку. Вместо этого его взгляд, полный безмерного благоговения, скользнул вниз, к животу Тэхёна, тому самому источнику будущей боли и силы. Он мягко, почти неслышно, прикоснулся губами к ткани его одежды именно в том месте, где, как он знал, скоро начнёт бушевать лихорадка, будто бы он мог одним этим прикосновением её успокоить, заставить боль уйти.       Затем, всё так же не выпуская его руки, Чонгук склонился ниже, опустив голову, прижал собственный лоб к его ладони, а следом — к колену, почти в точности повторяя тот самый жест поклонения, с которым он когда-то обращался к статуе богини Сианы, прося благословить его на борьбу за сердце выбранного им омеги. Движения его были плавными и лишёнными всякой суеты, наполненными священным смыслом. Казалось, время для него остановилось. Он не просто стоял на коленях — он склонялся перед самой сущностью Тэхёна, перед его будущей болью и силой, давая обет защищать и лелеять и то, и другое.       Тэхён замер, не в силах дышать. Он чувствовал жар губ Чонгука сквозь ткань и прохладу его лба на своей коже. Стыд и страх растворялись, уступая место потрясению, столь глубокому, что на глаза навернулись предательские слёзы. Никто, никогда не обращался с ним так, как с драгоценностью, как с божеством. В его мире это было бы для альфы унизительно.       Но для Чонгука это было не унижение. Это было поклонение. Его руки скользнули с бёдер на талию, ладони легли на его мягкие бока, большие пальцы нежно провели по самой чувствительной коже низа живота. Он смотрел Тэхёну в глаза, шепча что-то на своем языке — низкие, гортанные слова, звучавшие как молитва.       Чонгук вновь упоённо прильнул лбом к его животу, и низ живота Тэхёна вновь согрелся его частым, дрожащим дыханием.       Одной рукой мужчина продолжал ласкать его бок, пока пальцы другой медленно, с невероятной нежностью, скользнули вниз, по внутренней стороне его бедра. Тэхён вздрогнул, но Чонгук не отстранился, а прижался щекой к его животу, продолжая шептать. Его пальцы нашли влажную теплоту, проступившую сквозь ткань сарона. Он не рвался к проникновению, зная, что оно может напугать, а его самого выставить жадным и неблагодарным, слишком нетерпеливым, чтобы омега позже позволила недостойному альфе коснуться его вновь. Он просто положил ладонь на его возбуждение и начал ласкать его через лён — плавными, круговыми, уверенными движениями, полными не похоти, а поклонения.       — A'shala mei'kha…, — он шептал на своём языке, и эти гортанные звуки были слаще любой музыки. — So beautiful… Si'ana mei'kha…       Тэхён забыл, как дышать, прикрыв трепещущие веки. Его тело, годами учившееся подавлять каждый стыдливый импульс, вздрагивало и изгибалось от каждого прикосновения. Но в шёпоте Чонгука, в его ритмичных, уверенных ласках не было ничего грязного. Это было похоже на то, как он гладил статую своей Богини. Это было очищение.       Волны удовольствия накатывали на Тэхёна, смывая слои стыда. Он вскрикнул, тихо и сдавленно, когда оргазм прокатился по нему, заставив его колени подкоситься. Чонгук тут же подхватил его, прижимая к своей груди, не давая упасть в воду, принимая на себя всю его тяжесть и всю его слабость.       Он держал его, пока дрожь не утихла, не переставая шептать ему на ухо успокаивающие слова на своём мелодичном языке. Потом аккуратно поднял на руки, как ребёнка, и понёс к берегу, устроив на мягкой траве под пальмами. Он достал из небольшой сумки чистую ткань, смочил её в воде и нежно вытер его лоб, щёки, руки, смывая следы напряжения.       Тишину нарушал лишь ропот водопада.       Тэхён лежал, не в силах говорить, глядя на звезды сквозь листву. Его тело чувствовало себя лёгким, чистым и… любимым. Не использованным, а воспетым. И в этой тишине, под аккомпанемент падающей воды, Тэхён понял, что его тело — ему не враг. Это храм. И он только что позволил жрецу войти внутрь.       Тэхён впервые не захотел быть нигде, кроме как здесь.       Он лежал на спине на мягкой траве, раскинув руки, и слёзы текли по его вискам, смешиваясь с каплями воды, осевшей на его лице. Но это были не слёзы стыда или горя. Это были слёзы катарсиса, освобождения от тяжести, которую он таскал в себе годами. Это было ощущение того, как с души снимают колючие, ржавые оковы.       Чонгук сидел на корточках рядом, склонив голову, не касаясь его больше, просто наблюдая за ним в лунном свете.       Его мощная грудь тяжело вздымалась. Он дрожал — не от холода, а от осознания глубины произошедшего. Он, могущественный воин, только что прикоснулся к чему-то настолько хрупкому и священному. В его ушах стояли тихие стоны Тэхёна, и он боялся, что переступил черту, что его порыв был неправильно истолкован, что он причинил боль тому, кого поклялся защищать.       — Ne'var…, — прошептал он хрипло, потому что голос срывался. Он боялся посмотреть на Тэхёна. — Mai'shara…       Но Тэхён на это лишь громче всхлипнул, и Чонгук не выдержал. Он осторожно, как будто боясь обжечься, протянул руку и накрыл своей ладонью сжатую в кулак руку Тэхёна. Его пальцы мягко разжали кулак, и их пальцы сплелись. Рука Тэхёна была холодной и влажной, а Чонгука — горячей и твёрдой.       Другой рукой он нащупал телефон Тэхёна, которым уже привык пользоваться для перевода. Ему так хотелось, чтобы Тэхён его понял, так хотелось, чтобы они могли говорить обо всём без преград, так хотелось стереть эту пропасть, пролёгшую между ними из-за того, что Богиня почему-то решила, что их любящие души должны говорить на разных языках.       — Не плачь, K'shanna mei, — умолял он тихо, используя ласковое прозвище. — Пожалуйста, не плачь. Я уйду, если ты скажешь. Я дам тебе время. Вечность.       И тогда случилось неожиданное. Тэхён не оттолкнул его руку, услышав слова. Наоборот, он резко сел, и, прежде чем Чонгук успел что-то понять, бросился ему в объятия, вжавшись лицом в его шею. Мокрый от слёз и воды нос упёрся в его ключицу, а тонкие руки обвились вокруг шеи, цепко, почти отчаянно.       Чонгук застыл, поражённый. Его собственное тело напряглось от шока. Он не смел дышать, не смел пошевелиться, боясь спугнуть это чудо. Он чувствовал, как маленькое мягкое тельце Тэхёна трепещет у него в объятиях, слышал его тихие всхлипы прямо у своего уха. И тогда его собственная дрожь прошла, сменившись волной такой всепоглощающей, такой болезненной нежности, что у него самого навернулись слёзы на глаза.       Он медленно, с невероятной осторожностью, обнял Тэхёна за спину, прижимая его к себе, чувствуя каждую линию его тела, каждую округлость, которая казалась ему драгоценностью. Он изнывал от любви, от желания защитить это хрупкое существо от всего мира. Он отчаянно жаждал хоть малейшего знака, что его чувства не безответны, что его старания были не напрасны.       — Я… я не знал, что так может быть, — прошептал Тэхён ему в шею, его голос был глухим от слёз и удивления. Чонгук, услышав звук его голоса, поспешил включить перевод. — Я думал… это всегда бывает стыдно и больно.       Эти слова пронзили Чонгука острее любого копья. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в заплаканные глаза Тэхёна. Его собственное лицо было искажено невыразимой жалостью и любовью.       — K'shanna vei… — его голос был низким и твёрдым, как скала. — Так и должно быть. Всегда. Твоё наслаждение — это молитва Сиане. Твоё тело — это святыня. Я буду помнить этот момент до последнего своего вздоха.       Он смотрел на него, на его влажные ресницы, на дрожащие губы. Расстояние между их лицами составляло жалкие считанные сантиметры. Дыхание их смешалось. Чонгук видел вопрос, страх и проблеск надежды в глазах Тэхёна. Он видел разрешение, но ждал. Он ждал знака. Он не смел сделать первый шаг, боясь разрушить хрупкое доверие, установившееся между ними.       И тогда Тэхён сам сделал последний шаг. Он медленно, неуверенно приблизил своё лицо и коснулся губами губ Чонгука, шепча:       — Лучше помни вот это. Как буду помнить я.       Это был не страстный поцелуй. Это было мягкое, дрожащее, солёное от слёз прикосновение. Длилось оно всего мгновение. Но для Чонгука это мгновение растянулось в вечность. Его сердце замерло, а затем забилось с такой силой, что, казалось, сейчас вырвется из груди и улетит в небо свободной птицей. Это был не просто поцелуй для него. А самое желанное обещание.       Когда Тэхён отстранился, пряча покрасневшее лицо обратно у него на шее, Чонгук не стал удерживать его, не стал просить разрешения ещё раз коснуться его губ своими. Он просто закрыл глаза, прижимая его к себе, и глубоко, с наслаждением вдохнул аромат его волос, смешанный с запахом ночи, воды и испытанной ласки. Он не говорил больше ничего. Слова были не нужны. В его объятиях он держал не просто омегу. Он держал своё будущее. И это будущее только что поцеловало его само.       Он чувствовал себя благословлённым. Живым.       Он, на самом деле, будто только сейчас впервые почувствовал вкус жизни.

***

      Утро отъезда было солнечным и безмятежным, что казалось насмешкой над тяжестью на сердце Тэхёна. Воздух, обычно наполненный криками птиц и смехом, сегодня был звеняще-тихим. Члены племени выстроились, чтобы попрощаться с гостями, их лица были доброжелательными, но в глазах многих, особенно старейшин, читалась грусть.       Тэхён стоял рядом с автобусом, стараясь не смотреть в ту сторону, где он знал, стоит Чонгук. Он боялся, что одного взгляда будет достаточно, чтобы слёзы хлынули из него ручьём. Он плакал на этом острове столько, сколько за всю жизнь не плакал дома. И каждый раз из-за совершенно разных причин и эмоций. Будто это место раскрыло в нём спящую чувственность. Его одноклассники, притихшие и немного подавленные, уже рассаживались по местам. Даже Минхо не шутил, а молча смотрел в окно.       И тут Тэхён услышал знакомые, едва слышные шаги. Чонгук прошёл через площадь к автобусу, его высокая фигура была прямой и гордой, но в его глазах, прикованных к Тэхёну, бушевало море эмоций. Он не скрывал их — в уголках его глаз блестели слёзы, и он не пытался их смахнуть.       Для его народа слёзы при расставании были не слабостью, а доказательством глубины чувств.       Он остановился перед Тэхёном и молча протянул ему аккуратный свёрток, перевязанный прочной тонкой плетёной верёвкой. Потом, не говоря ни слова, снял с собственного запястья массивный, но изящный браслет из чёрного дерева. На нём был вырезан всё тот же символ солнца — тот самый, что был на кулоне, висевшем на груди у Тэхёна. Браслет был гладким от долгого ношения, на нём остался след от тела воина и теперь Чонгук хотел отдать его Тэхёну.       Чонгук все свои вещи хотел отдать ему, если бы только это могло гарантировать, что Тэхён останется. Или что будет помнить его. Или что он когда-то вернётся.       Альфа взял руку Тэхёна и осторожно застегнул браслет у него на запястье. Он смотрел при этом ему прямо в глаза. Затем он достал из чужого кармана телефон, и голос его дрожал, но был твёрдым.       — Это не прощание, — сказал он, качая головой, и Тэхён слушал его голос, а не робота-переводчика. — Это… начало моего пути к тебе. — Он ткнул пальцем себе в грудь, потом сделал уже знакомый шагающий жест по направлению к Тэхёну. — Я научусь. Ваш язык, ваши обычаи. Я приеду. Жди меня.       Он не поцеловал его на прощание при всех. Они уже обсудили всё, что могли, наедине. Вместо этого он склонил голову в том же почтительном поклоне, что и в день их встречи, но на этот раз в его жесте была не церемониальность, а безмерная нежность и обещание.       Тэхён так и не смог ничего сказать на прощание, коря себя за слабость. Комок в горле перекрывал ему воздух. Он только кивнул, сжав в руках свёрток, и после жеста Чонгука быстро зашёл в автобус, боясь, что его ноги подкосятся.       Майя и Илана долго махали автобусу вслед. Чонгук, не отрываясь, смотрел в ту же сторону до тех пор, пока тот не скрылся из виду, а пыль, поднятая его старыми колёсами не осела окончательно.       Дорога в аэропорт, полёт, возвращение в серый, шумный Сеул — всё это прошло для Тэхёна как в тумане. Он механически выполнял действия, не чувствуя ничего, кроме тяжёлой тоски. Он не надеялся на чудо. Он почти не знал Чонгука. Но его душа, как оголённый нерв, кричала из-за вынужденного расставания. Ему мучительно не хватало того тихого присутствия, того ощущения полного принятия. Он понимал, что получил лишь крошечный вкус чего-то огромного, и теперь его душа томилась по целому.       В аэропорту Сеула его ждал папа. Ким Сокджин сразу увидел перемену в сыне — не в худшую сторону и не в лучшую. Просто он отпускал в поездку будто бы одного сына, а вернулся немного другой. Но он не стал ни о чём расспрашивать в машине, а просто включил тихую музыку.       Дома, за чашкой чая, Тэхён рассказал ему всё. Сначала сбивчиво, потом всё подробнее, то рыдая, то смеясь сквозь слёзы. Он говорил о насмешках, о статуе богини, о публичном предложении, о водопаде, о людях, о прикосновениях, которые лечили, а не ранили. Сокджин слушал, не перебивая, и его глаза тоже блестели.       Когда рассказ закончился, Тэхён вспомнил о свёртке. Дрожащими руками он развязал верёвку. Внутри лежали два аккуратных предмета, завернутых в ткань, и несколько листков бумаги, исписанных неровным, но старательным почерком. Это были записки, которые Чонгук, очевидно, попросил помочь ему написать мистера Ана.       Первым Тэхён достал из ткани небольшой резной амулет из светлого дерева. На нём было вырезано изображение двух переплетённых цветов — белой камелии и гиацинта. К амулету была прикреплена записка:       «Для твоего папы. Камелия — символ преданности и долголетия, гиацинт — нежности и заботы. Я не знал его, но хотел, чтобы у него был оберег, напоминающий о том, что он дал миру тебя».       Тэхён передал подвеску папе. Сокджин взял её, с интересом рассматривая, пока Тэхён решил посмотреть, что ещё было в свёртке.       Второй подарок был для Тэхёна. Это была небольшая, идеально отполированная водой и песком раковина, окрашенная натуральной краской бирюзового цвета. К ней была приложена записка:       «Когда поднесёшь её к уху, ты услышишь не океан и не море. Ты услышишь звук нашего водопада. И моё сердце, которое бьется рядом с ним для тебя».       Тэхён поднёс раковину к уху. И ему действительно показалось, что он слышит далёкий, убаюкивающий гул и ровный, спокойный стук, точно так, как это было тогда, когда они с Чонгуком в последнюю ночь перед отъездом прощались, спрятавшись ото всех в своём любимом месте. Слёзы снова потекли по его лицу, но теперь они были обронены с улыбкой.       Он посмотрел на браслет на своей руке, на раковину в ладони, на отца, который смотрел на него с безграничной любовью. И он понял. Это действительно было не прощание. Это было начало долгого пути. И теперь у него была сила держаться.       Но главным было не это.       Его любили.       И он, кажется, любил тоже.

***

      Прошло несколько месяцев, которые сложились в год. Месяцы, которые изменили всё, и, в то же время, оставили самое главное неизменным.       Тэхён больше не был тем сгорбленным подростком, который пытался стать невидимкой. В сентябре он вернулся в школу другим человеком. Он не совершил никаких подвигов, не стал душой компании. Но он перестал прятаться. Он больше не носил мешковатых толстовок и рубашек, скрывающих его формы. Теперь он выбирал одежду, которая сидела удобно и подчёркивала его фигуру без стыда и без вызова. Это была просто одежда. Его тело было просто его телом. В этом была его тихая революция, его победа над своими комплексами, казавшимися ему чёрными демонами, любящими нашёптывать на ухо гадости, заставляя в себе сомневаться.       Одноклассники тоже повзрослели. Насмешки Минхо остались в прошлом, сменившись отстранённостью, а потом и вовсе сойдя на нет после окончания школы. Некоторые парни даже начали проявлять к Тэхёну интерес. Его мягкая, но уверенная стать и спокойный взгляд привлекали внимание. Пару раз его приглашали на свидания. Но Тэхён вежливо отказывал. Он помнил, каково это — быть объектом насмешек, и теперь остро чувствовал, когда им восхищаются как «экзотикой» или эффектным трофеем. Ему было нужно не восхищение, а понимание. Такое, какое он однажды почувствовал у водопада, спрятанного в джунглях за тысячи километров отсюда.       И вот настал выпускной.       Зал был украшен, играла музыка, пахло духами, алкоголем и новыми надеждами. Тэхён стоял в стороне, наблюдая за танцующими парами. В его тёмно-синем костюме он выглядел элегантно и… немного одиноко. Он не ждал чуда. Сегодняшний вечер был для него просто красивой точкой, окончанием важной главы. Он думал о том, чтобы поступить на факультет межкультурных коммуникаций, о своей жизни, которая только-только начиналась. И где-то в самой глубине души, как тихий, далёкий свет звезды, всё ещё жила надежда. Та самая, что он увозил с острова в виде деревянного браслета, который и сейчас был на его запястье, хоть очевидно и не подходил по стилю.       И тут он его увидел.       Сначала ему показалось, что это мираж. В дверях зала, слегка запыхавшись, стоял он.       Чонгук.       Тэхён не узнал его сразу, потому что мужчина был одет в непривычный, немного тесный для него тёмный костюм, который явно стеснял его мощные плечи. Его кожа всё ещё отливала мёдом, а волны чёрных волос были зачесаны назад. Но Тэхён помнил его лицо, которое за год практически никак не изменилось. Как и всегда, омегу больше всего поражали его глаза. Они с невероятной интенсивностью сканировали зал, и когда нашли Тэхёна, в них вспыхнул такой огонь облегчения, радости и любви, что у того перехватило дыхание.       Чонгук не побежал. Он пошёл через зал, и люди невольно расступались перед ним, видя, что он двигается явно с какой-то намеченной целью. Чонгук подошёл к Тэхёну и остановился. Глаза его блестели.       — Я говорил, что научусь, — произнёс он на чистом, почти без акцента, корейском. Его голос, низкий и знакомый, прозвучал для Тэхёна громче любой музыки. — Я приехал, моя Луна.       Тэхён не мог вымолвить ни слова. Он только кивнул, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза, потому что плакать рядом с Чонгуком никогда не было стыдно, и тело об этом помнило.       Чонгук улыбнулся своей сокровенной, только для него предназначенной улыбкой и протянул руку.       — Можно пригласить тебя на танец?       Тэхён положил свою руку в его протянутую ладонь. Это было так же естественно, как дышать.       На паркете Чонгук двигался немного скованно и неуверенно. Ритм современной музыки был ему чужд. Но он старался. Он крепко, но бережно держал Тэхёна за талию, ведя его с такой концентрацией, будто от этого зависела его жизнь. Он смотрел только на него, и в его взгляде была вся вселенная.       Тэхёну было любопытно, кто же научил его танцевать.       — Ты… немного похудел, — сказал Чонгук, и в его голосе прозвучала лёгкая, но искренняя обида. Его пальцы слегка сжали чужую талию, будто примеряясь к пропорциям. — Ты не бросил эту дурную привычку мучить своё тело?       Тэхён рассмеялся сквозь слезы. Это было так на него похоже.       — Я не мучаю его, — успокоил он его, чувствуя, как на душе становится невероятно легко. — Я просто стал здоровее. Хотел хорошо выглядеть на выпускном.       Чонгук нахмурился и его брови грозно сошлись у переносицы.       — Кощунство, — проворчал он, но в его глазах танцевали чёртики. — Ничего. Я это исправлю. Буду кормить тебя как следует. Верну тебе твои божественные формы.       Тэхён рассмеялся снова, и на этот раз смех был чистым и беззаботным. Он положил голову на его могучее плечо, закрыв глаза. Он чувствовал тепло его тела сквозь ткань, слышал стук его сердца. Музыка, зал, одноклассники — всё это расплылось, потеряло значение.       Вопрос культурных различий, который когда-то казался неразрешимым, был снят. Снят не громкими словами, а тихим обещанием, выученным языком, неуверенным танцем под чужую музыку и готовностью принять другого человека со всеми его шрамами и страхами. Он был снят любовью, которая, как оказалось, и была тем единственным универсальным языком, на котором говорят все сердца — и в шумном Сеуле, и на тихом тропическом острове.       Пока они танцевали, неловко, но счастливо, Тэхён понял, что его история только начинается. И начинается она там, где заканчиваются все карты — в точке, где ждут двое.       — Чонгук, а ты научишь меня своему языку?