О мыслях

У Сонхва из пяти попыток уснуть одна удачная и все остальные мимо летят пейзажем ночных тревог. У него в голове трель мыслей, он чувствует слишком много для клетки, состоящей из двухсот костей. Все просто слишком – шумно, ярко и сложно. И правда, хотелось бы проще – хотелось бы просто уснуть, чтобы чувства на минимум фоновым звуком и сердце в ритме привычном. Но пульс скачет, когда упорно пытаешься его контролировать.            Белозубый экран телефона в глазах резью отражается, когда Пак дрожащими от усталости пальцами ищет знакомый до трепета в грудной клетке чат. Скролит бездумно ленту и боится – разбудить, потревожить чью-то без того уставшую душу. Он застывает сердцем над буквами и не дышит, кажется. «Я снова уснуть не могу»            И смотрит красными глазами на многозначное «отправить». Ему почему-то каждый раз волнительно до спазма в горле, до той самой незатейливой привычки вновь и вновь телефон в руки хватать в поисках нового уведомления. Телефон плавно опускается на подушку рядом, и Сонхва старается расслабиться – честно пытается не думать хоть несколько минут.            В конце концов, может, Хонджун спит.            Может, он совершенно не думает о Сонхва.            Три сотни «может» и беспокойство, пронизывающее до кончиков ступней. «И что мне с этим сделать?»            В сообщении тон горделивый немного, спазм в горле от этого становится лишь более ощутимый. Сонхва тошнит немного – комната становится меньше, стены давят прессом в триста тон и воздух давящий. Он становится таким тяжелым, липким и холодит позвоночник под тонкой футболкой. И задумывается – и правда, что Хонджун вообще может сделать?            На часах пестреет третий час ночи, а Сонхва один на один здесь с самым потаённым, в темноте прячущимся – с самим собой. Хонджун может только проехать километры по ночному Сеулу, обнять и… Нет, не может. Позволить спрятать уставшее лицо на его плече, крепче к себе прижать и – ты в порядке, ты не твои мысли. «Побудь со мной?»            Сонхва просит – через буквы не передать ту острую необходимость, распускающуюся по венам просьбой. Он сам в своих желаниях теряется, как в океане потеряться, позабыв свет маяка. Тонет. Сонхва без вести в себе пропавший, тянется на самое дно пальцами-веточками, дышать не может. Здесь надломленный лунный свет, здесь нет спасательного круга – пожалуйста, стань моим мыслям препаратом от простуды.            И вытащи меня из самых мрачных оков. «Я…немного занят, ладно? Просто постарайся уснуть. Я знаю, не думать тяжело. Поговорим чуть позже?»            Что-то надрывно кричит внутри, ломается костями птенцов – молниеносно и фатально. Сонхва роняет телефон на подушку и дрожит мелко, с всепоглощающей виной, сжигающей его сердце дотла.  Он Хонджуну…мешает?.. мимо нот попадает?... он..? Хонджун?...            Имя его – крик в пустоту. Необходимости ночи сегодняшней, завтрашней и любой другой среди сотен одинаковых. Разговоры посреди белокожей обманщицы – они сокровище, исцеление запутавшегося сердца. Нехватка острая, почти нож около сонной артерии. Как же его не хватает сейчас.            Сонхва почти искреннее гонит прочь все переживания – под веками текстом суфлера все недосказанное, все тревожное и чувствующееся на губах ранками. Но голову выключить не получается, это сломанное радио, где сбились все волны. Где шум такой протяжный, монотонный, что верная дорога в окно, на асфальт с третьего этажа. Выключить рой навязчивости, он сам себя перекрикивает в торопливых мыслях.            У Сонхва под веками танцевали вспышки фотоаппаратные, когда шумный дверной звонок вырвал его из серебристой паутины ночи. Его почти не держат ноги, и колени встречаются в грубом касании со всеми углами, пока он добирается до двери. «Это ты?»            Сонхва путается в порядке действий – написать, вдруг маньяк? Вдруг и не Хонджун вовсе – тот занят, конечно. И стоит в своей квартире, смущенно глядя в тот самый раздражающий молчанием и холодом экран. «Открой, я сейчас окоченею.»            Замочная скважина возмущенно щелкает в знак приветствия ночному гостю. У Хонджуна синяки под глазами не меньше паковых, а улыбка – ярче небесных светил, подмигивающих чужому счастью. Он сам звезда – сочетание спокойствия на дне растопленной карамели глаз и заботливых касаний. - Ты пришел.            И у Пака в уголках глаз серебрится кристаллом слеза. Он так устал – собой быть в этом бездонном свободном падении, в этой клетке костей и сухожилий. И так больно падать коленями о пол бетонный, разбиваться вновь и вновь фарфоровой статуэткой. - Я не мог оставить тебя.            Руки-канаты доверия вокруг талии оплетаются, сжимают так крепко, что Сонхва чувствует каждой клеткой – он здесь. Через весь Сеул к нему, лишь бы дышать чуть проще, лишь бы трещины в ребрах перевязать бережными бинтами. И не дать рассыпаться.            Сонхва в присутствии Хонджуна, кажется, не думает. Он много чувствует – это важнее, это то, что ниточками пронзает его целиком, делает проходы в лабиринте чуть шире и позволяет дышать. Он дышит не легкими – эмоциями, телом вспотевшим и любовью.            Он Хонджуном дышит.            Когда тот скидывает тяжелую уличную куртку, когда почти каждое мгновение сжимает холодные руки Сонхва – я здесь, посмотри на меня.            Когда поднимает того на руки и несет в полутемную спальню, а Сонхва обессиленно к нему прижимается и позволяет телу расслабиться. Пружины, что не давали вздохнуть переломанной душе, вдруг ослаблялись, прогибались под уверенными движениями и жестами. - Я здесь. Все хорошо.            Сонхва стремится к его объятиям, как  устье реки стремится к озеру. Хонджун пахнет ночной улицей, свежестью и тем самым, что люди домом зовут. Где заканчивается смелость напускная, где все честное – наружу, в беспрекословном понимании. Ты такой, какой есть. - Засыпай, моя звезда. Я люблю тебя.            Любовь. Что-то далекое, что-то непонятное, но в тоже время на поверхности лежит проснувшимися ото сна тюльпанами. Она мягкая, как лепестки, прогибающиеся под пальцами ребенка. Сонхва запах этих тюльпанов вдыхает на чужой коже, целует щеки и невесомо касается губ.            Ему спокойно. Его поцелуи это благодарность, признание такое горящее, что Хонджун тает снегом январским, воском свечи. Сонхва укладывает голову на грудь и улавливает, как бьется механизм чужого сердца.            Его же собственное нуждается в постоянной смазке и это – нормально. И даже самому стойкому механизму нужна забота, ему нужно «я рядом, даже если не сразу». Что где-то там кто-то помнит, и даже захочет быть – и это глупая уверенность по кусочкам собирает, разбиться окончательно не позволяет. Простая мысль, но самая светлая – она бьется с другими за право существовать, горит тем самым маяком. - Пожалуйста, будь рядом со мной.            Будь. Просто будь – в настоящем времени, со скромным, почти непроизносимым запросом на будущее. Просто будь – как константа. - Ты мое спасение, Хонджун.            Утыкается холодным носом в ключицу, противный зуд в голове, рой всего мерзкого внутри вдруг затихает, становится совсем неразборчивым. - На самом деле, мы друг друга спасли.            Хонджун пряди волос убирает за уши нежно, напевает себе под нос незамысловатую колыбельную и думает. Что внезапно огромный клубок ниток-сомнений вдруг стал для него самым теплым свитером, связался во что-то настолько мягкое, что самое грандиозное падение обойдется лишь разбитыми коленями.            А падать не больно, когда внизу любимые руки и миллиард причин остаться.            Когда вместе с кем-то душа поет соловьем и мысли врассыпную. Ты его любишь? Без сомнений. Придешь к нему ночью, когда сам – едва не падаешь, а тот вдруг важнее всех прочих? Стесняюсь ответить тихое «да».            Под звездным потолком они шептали о любви – серебристое небо улыбалось, смотрело с заботой и пониманием – двое против мира это целая команда. Сонхва уснул спустя полчаса, закутавшись в плед и доверительные хонджуновы объятия.            А Ким сделать может многое, даже стать супергероем, даже вытащить из мглы, что съедает все клетки сознания.            И думает Ким также много – о Сонхва, о работе, о том, как тяжело справляться. Но знает, что никогда не бывает один. Даже если кажется, что совсем потерялся.            Но он всегда найдет свой маяк.            Он его сейчас держит в руках и тот спит крепко, словно вдруг приобрел свободу. - Спасибо за каждую ночь, что ты освещаешь звездой.