Осколки империй

— Тюркские монеты времен Великого Шелкового пути выглядят весьма интересными, не находишь? — слегка наклонившись и указывая на витрину, проговаривает Маренда. — Те, что с символами солнца... больше всего похожи на ручную работу, — поправив очки, она задерживает взгляд на маленькой табличке с описанием. На самом деле у Вильгельма с Марендой в Берлине оставались дела, и этот неожиданный «отпуск» никак не входил в их планы. Но Маренда узнав о существовании тут музея нашла способ переименовать поездку в «деловую»: ведь именно здесь, среди чужих, но в чём-то таких знакомых экспонатов, они могли бы подчерпнуть идею для будущего музея. И хотя декабрьские морозы северного Казахстана оказались суровее привычного немецкого холода, возможность узнать о новом государстве с точки зрения многовековой истории очень зацепила Маренду и она не могла не посетить его. Она так же пригласила и Эмириана одного из основных зачинщиков и основателей будущего проекта... — К слову, — Маренда выпрямилась и перевела взгляд на брата. — Где он? Мы ведь договаривались встретиться именно к этому часу... — нахмурившись, она тут же взглянула на свои часы, будто время могло обмануть её. — Ты же знаешь, он никогда не приходит вовремя, — только и произнёс Вильгельм, тяжело вздохнув. Ему уже давно удалось смириться с этой, казалось бы, безобидной, но раздражающей привычкой поляка. Но Маренда же, напротив, каждый раз хмурилась, едва заметно шепча себе под нос проклятия на родном языке — будто это могло хоть немного ускорить приход Эмириана на каждую их встречу. — Прошу без оскорблений, фрау Маренда, — неожиданно послышался за их спинами знакомый голос. — На этот раз вина не моя, — он сцеически прижал ладонь к груди, — Поезд задержали из-за бурана и как бы я не торопился в указанное время, как вы, я в любом случае не добрался бы— продолжил Эмириан, подходя ближе и стряхивая редкие снежинки с головы. — Если бы я осыпала тебя оскорблениями, живым бы ты сюда не дошёл, — грозно заметила девушка, одарив пришедшего тяжёлым взглядом поверх очков. — Тебе стоило быть более готовым к такой погоде, — добавил Вильгельм, оценивающе осматривая Эмириана, на чьих плечах ещё блестел снег. — Как минимум шарф тебе точно нужен был, — вполголоса сказал он, шагнув ближе и помогая стряхнуть снег с его плеч испины. - Кхм, и так, - встряхнув свое пальто, чтобы убрать с плеч фантомные ощущения снега. – Что вы рассматривали и на чем остановились, друзья товарищи? За пару часов тут, я понял что все же зря не захватил одежды потеплее, кто же знал что за пол часа от вокзала до этого музея против ледяного ветра выстоит не каждый поляк. – сразу же отшутился поляк, надеясь подцепить Маренду, которая как раз предупреждала его о погодных условиях Казахстана. - Мы прошли только монеты Шелкового пути, - начала Маренда, проигнорировав попытку Эмириана пошутить, сразу сменила злость на милость, указываю в сторону витрины с монетами которые пару мгновений назад сама рассматривала, — Достаточно интересные и красивые, видно что полностью ручная работа.. но это скорее рассказывает о торговле того времени, а не о людях. —Думаю это только начало, — добавил Вильгельм указав в сторону следующего зала, — дальше должно быть что то более ценное. В подтверждение слов Вильгельма следующий зал оказался полный стеклянных витрин, что хранили различные украшения и оружие того же Шелкового пути. Металл украшений и оружия поблескивал под светом ламп, а украшения отражали свет, попадающий на них. Поблекшее серебро браслетов, тусклая берюза серег, сабли с клинками на которых время непоправимо оставила свой след. Взгляд Маренды зацикливается на браслетах — нынче уже неброскими, потемневшими и потертыми от времени — свет которых отражался в ее очках. Практически сразу взгляд переключается на скромный женский пояс из бронзовых бляшек с растительным орнаментом — точной копии тех, что находят в сакских курганах Центрального Казахстана. Эти спирали и листья обрамлявшие пояс, созданные еще две тысячи лет назад, говорят о системе, о порядке, о чётком мироустройстве того времени. Маренда проводит пальцем по стеклу витрины. В этой строгой гармонии она узнавала себя - ту же потребность в структуре, тот же страх перед хаосом. Рядом Вильгельм изучает скромную витрины с каменным жертвенником первого тысячелетия до н.э., привезённым из окрестностей Кокшетау. Необработанный гранит с аккуратной чашей для возлияний. Никаких украшений, только чистая функция. Пальцы парня непроизвольно сомкнулись в том же жесте, что делали жрецы тысячелетия назад. В этой аскетичной практичности он видел отражение собственной души — вера не в пышность, а в действие. Эмириан в свою очередь не мог оторвать глаз от изящного бронзового котла с ажурной ручкой в виде горного козла — типичного образца древнетюркского искусства Жетысу. Хищная грация животного, застывшего в вечном прыжке, сочеталась с утилитарным назначением предмета. История — штука сложная и коварная. Она плетёт бесконечный, причудливый узор без начала и конца. Никогда не знаешь, когда и как встретишь её отголоски — в строгих линиях бронзового пояса, в аскетичной чаше жертвенника или в той же ажурной ручке котла. Самое сокровенное, как понимали все трое, зачарованно бредущие по залам, часто скрывается не в артефактах, а в тишине между ними — в том, что они заставляют чувствовать, в вопросах, которые рождают в душе. Они искали не факты. Они искали чувства что могли скрываться и стираться, не приниматься теми, кто был выше в какие-то разные участки времени. И пока не догадывались, что самый оглушительный отголосок прошлого ждёт их в самом, казалось бы, непримечательном зале, посвящённом новейшей, ещё не остывшей истории. Зал с частыми газетными вырезками и книгами уже при входе веял тяжелой атмосферой. За стеклянными витринами находилось множество книг, которые в то время распространялись для прививания детям желание учиться, письма, что несли в себе куда больше важных диалогов, чем то, что представители могли сделать на тот момент. Редкие маленькие газетные вырезки так же находились за стеклами витрин. По датам самих газет было ясно, что автономия начинала умирать изнутри. Но в противовес на стенах висели полноценные развороты газет, судя по нумерации, самых первых номеров и выпусков. Оглядываясь Маренда чуть поежилась, поправив шарф невольно передернув плечами. —Здесь как будто сыровато.. не находите? — оглянувшись на товарищей спросила девушка, уже по взглядам понимая, что не она одна почувствовала эту давящую атмосферу. —Есть такое.. — недовольно пробормотал Эмириан, разглядывая разные вырезки. Не знание языка – большой минус для поляка, ощущение упущенной информации не покинет его до самого конца. В витрине которую рассматривал Вильгельм газеты лежали в плотную к друг другу, а некоторые так, что углы страницы перекрывали пару, видимо не особо важных, строк. «Казахстанская правда» гласила наименование первой попавшейся газеты. На некоторых из газет четко выделялись выцветающие чернила, отчего разобрать некоторые слова и предложения было сложнее, что дополнительно подкреплялось незнанием языка, на котором написаны практически все книги и газеты. Чуть дальше от газетных вырезок лежали и пожелтевшие листовки и рукописи. — Кто бы не услышал мои молитвы –спасибо! — послышалось неожиданно за спинами немцев громкий, с учетом общего настроения зала, голос поляка. — Над некоторыми вырезками есть перевод того, что там написано. —чуть позже пояснил Эмириан, указав на витрину которую он изучал. «Свобода нации — наш путь», «Наша свобода — наша ответственность», «Молодежь! Будущее в ваших руках!» — первые лозунги что виднеются на листовках что нашел Эмириан. Было крайне ясно что у такого небольшого собрания людей не было возможности напечатать что либо на хорошей бумаге, но слова которые они передают, даже в переводе были крайне сильны и наполнены верой в будущее. Ниже были небольшие сведения о экспонатах и информация по значению самого зала. Потихоньку, наконец, в головах прибывших выстаивается общая концепция зала. Зал был полностью посвящён деятельности Алашской автономии — государственного образования, существовавшего на территории нынешнего Казахстана, что был под управлением временного народного совета «Алаш». Это была не просто страница истории, а одна из самых мощнейших попыток сохранить собсвенную историю, язык и создать государство, уберегая народ от хаоса гражданской войны. — Я никогда раньше не слышал об этой автономии… — озадаченно прошептал Вильгельм, разглядывая информационные таблички поверх газетных вырезок и сохранившихся документов. Не сказать что его знания о истории Центральной Азии были велики, но в том, что ранее об этом он не слышал — не сомневался. Парень сразу же вспоминает архив дяди… Лютвальд крайне редко дает возможность подробно изучить некоторые материалы, но мог ли он просто не поделится этим? Или Вильгельм не достаточно интересовался? — Есть ли какая то вероятность, что архивы Совериана все еще что то скрывают? С стороны прозвучала недоброжелательная и крайне саркастичная усмешка поляка, Маренда обняла себя в попытке отвлечься на сенсорные ощущения, что точно были приятнее чем воспоминания о временах под «крылом» Совериана. Девушка отворачивается, переключаясь на соседнюю витрину, просто вжимая голову в плечи. — Честно, я в этом даже не сомневаюсь, — парировал поляк. Его пальцы замерли за первыми черно-белыми фотографиями интеллигентов собравшихся вместе, для решения общего дела, — Просто посмотрите на них… Они создали собственный парламент, суды, газеты и университеты. Они писали конституцию собственного государства. — голос Эмириана, без его обычной иронии, стал почти беззвучным. — Тем более, смотря на то что они делали и планировали делать, сомневаюсь что они отступили бы только по «просьбе» красного. Таких как они не уговаривают.. Таких просто уничтожают, и заставляют забыть. — наконец подытожил парень отойдя в другую сторону от этих экспонатов. В давящей тишине зала было слышно лишь громкое прерывистое дыхание поляка. История крайне тяжелая для легкого восприятия вещь. — «Наша свободна — наша ответственность»… — повторил Вильгельм через какое то время, возвращаясь к первым листовкам и перечитывая перевод. — Очень знакомый принцип, не находите? Как будто все, кто восстанавливался после империи, проходили через один и тот же принцип. — Но только у кого то это получается, а другим…— голос Маренды вновь срывается, но она пересиливает себя. — А другим просто не дают, превращая их историю в небылицы. Эмириан продолжал изучать другие витрины, коих тут хоть и было достаточно, но для образования таких масштабов этого будто было ничтожно мало. Неужели столько документов, писем и простых газет что передавали их желания и мысли — были уничтожены? И неужели не осталось никого, кто мог бы поделится подробностями? Из мыслей поляка вырывает небольшая витрина с рукописными тезисами… учебной программы? —Если я не ошибаюсь, — подает голос Эмириан, наклоняясь ближе к переводу рукописи под стеклом, — Они предлагали создать сеть школ с преподаванием на родном языке.. Разрабатывали земельные реформы. Это ведь уже не просто лозунги, это… готовая программа построения государства. Полноценного государства. — последние слова вырываются на выдохе, произнесенные практически шепотом. Слова повисают в тяжелом воздухе зала. Осознание масштаба замысла Алаш Орды, его интеллигенции застает врасплох, а трагедия ее уничтожения становится осязаемее. С каждой минутой проведенной в зале все ближе и невозвратимее становилась неизбежность грядущего открытия. В поисках хоть какой нибудь дополнительной или раскрывающей что нибудь информацией Вильгельм натыкается на фотографию интеллигенции. В отличии от прошлой эта фотография была в рамке и повешена на стену, рядом с одной из вариации флага Алашской автономии. Ответ на внутренний вопрос немца «почему именно эта фотография висит на стене?» не заставил себя долго ждать. Изучая лица участников очередного съезда Вильгельм замирает, его всегда собранная поза внезапно застывает. — Меня либо подводят мои глаза.. либо я вообще ничего не понимаю.. — наконец выдавливает немец, тем самым привлекая внимание друзей к своему открытию. Маренда переглядывается с Эмирианом, сразу же подмечает неестественность его позы, но те подходят. Первым же делом взгляд подошедших привлекает табличка около фотографии «Участники съезда Алаш-Орды, 1917 год», сразу после они беглым взглядом рассматривают лица участников этого съезда, не понимая что же так обескуражило Вильгельма. Но уже через считанные секунды Маренда широко раскрыв глаза ахает прикрывая рот руками, а Эмириан не веря в то что увидел наклоняется ближе, надеясь получше рассмотреть уже всем и так знакомое лицо. На краю фотографии, чуть в тени, стоял высокий мужчина с усталым, но вполне твердым взглядом. Поза человека выражала не столько надежду, сколько готовность нести тяжелый груз этого времени. Человек явно выделялся на фоне всех интеллигентов, но в то же время не выглядел особенным. Но не этот человек был тем, кто так удивил наших гостей. Рядом с ним, почти заслоняемый вышеупомянутым, стоял юноша. На вид лет шестнадцать, не больше. Его лицо, еще не утратившее детской мягкости, было обращено к оператору фотографии, а глаза… Глаза горели таким яростным и непоколебимым огнем веры, таким бескомпромиссным идеализмом, что в сравнении с нынешними событиями, было крайне трудно видеть. Никто не усомнился в личности юноши. Все знали и понимали, на фотографии, вместе со всеми представителями интеллигенции был – Жанүміт. Но юноша с фотографии явно отличался от нынешнего, не тот тихий, затравленный парень, до недавнего времени потухшими глазами и никак не проходящей, вечной дрожью в руках.Юноша на фотографии как будто был абсолютно другим человеком — пламенным, полным сил и уверенности, абсолютно готовый бросится в бой за мечту своего народа. — Это ведь…—прошептал Вильгельм, все еще не в силах оторвать взгляд от юного и яростного лица на фотографии. —Это однозначно он… —так же шепотом проговорил Эмириан, чуть отойдя от стены с фотографией в надежде получше переварить информацию. Он проводит рукой по лицу, пытаясь подобным образом стереть усталость, обнажая под ней лишь горькое осознание и понимание. — Таким я его никогда не видел, — голос Вильгельма все еще был глухим, будто он говорил сам с собой, — Таким, каким он должен был быть… До того как… —Предложение не было закончено, но этого и не требовалось. Слово «сломали» повисло в воздухе, невысказанное, но тяжелое как приговор. Маренда все еще молчала, поток мыслей в голове не заканчивался. Информация что открылась им сегодня — самый большой и громкий крик, но его оглушили и стерли. Ее пальцы все еще прижимались к губам, а взгляд, полный немой боли, все еще изучало юношу на снимке. Она видела в его горящих глазах не просто идеализм, а ту самую силу духа, которую система выжигала каленым железом — сначала в нем, потом уже и в ней самой. Она смотрела на его фотографию и видела призрак — призрак того, кем они все могли стать, если бы не войны, не бесконечные давления империи… Если бы не давление Совериана. — Они убили не только государство, — тихо, с ледяной ясностью прошептала она, наконец отпуская руки. — Они убили этого юношу, его амбиции, а вместе с тем и заставили всех забыть о других деятелях этого движения. Эмириан лишь мрачно кивнул, соглашаясь с словами Маренды. В следующую секунду поляк замечает поясняющую табличку под фотографией, где имена двух фигур на краю оставались незаполненным, отмеченными лишь безликими подписями: «Неустановленные участники». — И они продолжали, — бросил Эмириан, все еще изучая и гипнотизируя пустые графы. —Вычеркнуть их, стереть… Сделать все возможное, чтобы их забыли, чтобы этой надежды больше не было. Они стояли втроем перед стеклянной витриной, напротив пожелтевшей фотографии, с которой на них смотрел призрак их общего знакомого — столь юный, яростный и обреченный. Шум небольшого города за стенами музея казался теперь бесконечно далеким, будто находился абсолютно в другом мире. Здесь, в тишине выставочного зала они наткнулись не на исторический артефакт, а на свежую, незажившую рану. Их будущий проект наконец обретает дополнительную, новую грань отдающий горьким привкусом всех не озвученных, стертых историй. Речь уже шла не только о границах на карте, а о той страшной черте, что проходит внутри человека, отделяя его от него самого — от того, кем он был, и кем он мог бы стать. «Иногда самые громкие открытия – не крик, а шепот из прошлого. И самый страшный призрак – не тот, что пугает, а тот, что напоминает о том, что ты навсегда утратил.»