Осколки империй

Ручка оказалась в руках Казахстана, не подписанный документ о официальном и окончательном признании распада и смерти Совериана опять лежит перед глазами. Стук сердца слышаться в ушах, чернота вокруг сгущается оставляя перед взором только ручку и документ. Руку и все тело пробивает крупная дрожь. По лбу стекает пот, дыхание учащается. -Ты не сможешь это сделать,- слышится за спиной до боли знакомый голос Совериана. Руки говорившего падают и сжимают плечи парня, что заставляет сердце забиться еще быстрее.- Как бы вы все не старались – я всегда останусь с вами, со всеми вами. Жанүміт даже не смотря в сторону умершего прекрасно знал какая улыбка разукрасило лицо умершего. Эта улыбка всегда сопровождалась в моменты беспомощности республик, которым Совериан всегда пользовался, потому что знает что они не смогут пойти против него, потому что подавлял их слишком долго. Лицо мёртвого приближается к шее, обдаёт её ледяным дыханием, вызывая рой мурашек, как иголки, пронзающих кожу. Потом оно поднимается к уху Жанүміта. -Ты такой же, как вся твоя семейка, - прошептал Совериан, -. Слишком мягкие, слишком человечные. Ты сломаешься сам, когда поймёшь, что свободы в твоем понимании – нет. Жанүміт замирает. В груди пульсирует что-то едкое: то ли страх, то ли злость. В его руках — документ, но пальцы будто больше не слушаются. Всё тело цепенеет. — Уйди… оставь меня… — хрипло, почти нечленораздельно, произносит Жанүміт. Совериан смеётся. Этот смех — не громкий. Он как старый граммофон: скрипящий, чужой, сломанный временем. Он склоняется ниже, и вдруг, уже не шёпотом, командует: — Подпиши. И ты не избавишься от меня. Ты просто переименуешь то, что не сможешь уничтожить. И в этот момент — грохот. Реальность возвращается ударом: кружка упала на пол, осколки, горячий чай на ботинках. Рядом — Тихомир, вытащивший его из панической атаки и иллюзии мёртвого. — Всё, всё, ты здесь. Ты здесь. Смотри на меня, — говорит он спокойно, но твёрдо, держит за плечи, смотря прямо в глаза. — Это не он. Его нет. Жанүміт тяжело дышит. Пот струится по вискам. В его глазах — и ужас, и облегчение, и ярость, которую некуда деть. — Он всё ещё там… — выдавливает он прикладывая руку к голове, — там… Я слышу его всегда… и подпись я свою поставил по его команде, - вновь хватаясь за сердце почти шепотом произносит он. Тихомир не отводит взгляда. Его пальцы крепко держат плечи Жанүміта, но не давят — только удерживают в настоящем. — Посмотри на меня.— говорит он, чуть мягче. Жанүміт медленно, будто сквозь толщу воды, поднимает взгляд. В этом взгляде — всё: детская беспомощность, стыд, обида, усталость, недоверие. — Ты подписал не по его приказу, — тихо, почти шёпотом, говорит Тихомир. — Ты подписал, потому что иначе он остался бы жить… через нас. Через тебя. Он берёт упавшую копию документа, помятую, с крошками стекла в изгибах, и кладёт на стол. — Смерть — это тоже акт воли. И ты, даже с дрожащими руками, совершил её. Для всех нас. Жанүміт опускает голову. Ему хочется сказать, что он не то, чем кажется, что он всего лишь мальчик, которому пришлось слишком рано повзрослеть. Но из горла выходит только сиплое: — Я боюсь. Что однажды, я вновь увижу его… в его наследнике… я не хочу думать плохо о Мирославле который потерял опекуна, опору в жизни… но его семья не позволяла жить спокойной жизнью моей семье.. Тихомир молчит. Ненадолго. Но в этой тишине — не холод. Это тишина, в которой человек рядом учится не рушить твоё доверие. Он присаживается рядом, рядом с тем, кто не просто говорит — а раскрывается. -Ты имеешь право на этот страх, во многих взглядах Мирославля прослеживается след Совериана и его предков,- чуть нахмурившись и сжав зубы проговаривает Тихомир. Но в следующую минуту выдыхает и уже чуть тише добавляет, - Но меж тем, ты заслуживаешь спокойного и счастливого будущего. Он кладёт руку на спину Жанүміта — не с жалостью, а с поддержкой, как укрывают тонким пледом. - Но ты остаёшься собой… когда не позволяешь своей боли превратиться в жажду мстить. Они сидят на полу, среди стекла и капель чая. Никто не спешит убирать. Это — момент, который нужно прожить. Не стереть, не залатать, пережить. -Прости пожалуйста,- шепотом говорит Казахстан когда наконец приходит в себя.-Я не хотел напугать… ни тебя, ни других… -Я тебя прошу, не извиняйся, это могло произойти со всеми, - чуть нахмурившись и передавая новую кружку с горячим чаем недовольно говорит Тихомир.- Задачи твоего государства подождут, в конце концов, твой президент не выглядит плохим человеком, разве нет? -Да.. да он хорош,- смущённо улыбнувшись проговаривает Жанүміт,- я рад что есть человек кому я могу доверить государство.. ----------------------------------------------------------------------------------------------- — Тебе не нужно возвращаться? — остановившись по пути с Илуранисом, вспоминает Лаэтиэль, указывая в сторону парламента. Илуранис, идущий впереди, также останавливается и приподнимает бровь, выдыхая сигаретный дым. — Не думаю, что Жанүміт сегодня будет в состоянии продолжить. Оставлю всё представителям, — небрежно махнув рукой с сигаретой, пробубнил парень. — Я, в принципе, не очень понял, что произошло, — посмотрев на небо, проговаривает Финляндия. — Мне показалось, что случилось что-то серьёзное, но я не очень понял общую суть проблемы... — уже переведя взгляд на Эстонию, заканчивает он. — Тут, чтобы понять общую суть проблемы, нужно больше времени, чем одна война, — промямлил Илуранис, перед тем как затянуться. — Иногда не обязательно всё понимать, — наконец говорит он, выдыхая дым. Лаэтиэль молчит, переводя взгляд с усталых глаз парня на губы, что выдыхали сигаретный дым, который лениво тянулся вверх, растворяясь в декабрьском морозе. Он знает: добиться ответа от Илураниса тысячей и одним вопросом — плохая идея. Впрочем, и сам он не поддерживает такого вида расспросы. Но между тем знает — что ответ чаще всего кроется в тишине и своеобразной игре слов. Лаэтиэль возвращает взгляд на курящего, идёт следом, но ничего не говорит, только наблюдает. Взаимоотношения постсоветских не его проблема, но самочувствие одного балтийского государства волнует его более чем. Финн прикрывает глаза и выдыхает. Ощущение тихой и безмолвной улицы настигает неожиданно. Середина рабочего дня. Метель и буран, столь присущие казахстанскому климату, сегодня неожиданно замолкли — будто знали и понимали важность этого дня и успокоились, окутав город лишь редкими снежинками и туманом. Илуранис, пройдя ещё пару шагов, замечает остановившегося напарника. Этой короткой тишины хватило, чтобы финн наконец вдохнул полной грудью и вернулся к эстонцу. Мягко забрав почти дотлевшую сигарету, он выбросил её в близко стоящую урну, а затем, взял замёрзшие руки Илураниса, обдавая их тёплым дыханием. Эстонец лишь хмурит брови и закусывает губу. Подобная забота финна не была для него чем-то новым, но каждый раз заставляла смущаться. Между ними повисло молчание, но в этом молчании было больше, чем в сотне разговоров. Порой именно оно становилось началом того, что ещё только предстояло. «Может быть, именно так и выживают: не в громких речах, не в проклятиях и клятвах, а в упрямом молчании, что становится языком доверия. Империи рушатся от крика, но новые эпохи рождаются из таких вот пауз.»