Всадник Апокалипсиса: Прелюдия для смертных

Мавт материализовалась в гостиной, когда часы показывали без десяти четыре. В квартире царила тишина, пропитанная запахами утреннего кофе и детской присыпки — знакомые, но чужие ароматы. Она не стала отдыхать. Время было ресурсом, и её лимит на «болезнь» подходил к концу. Одним плавным движением она сняла платье-доспех цвета грозового неба и повесила его в потайное отделение. Её движения были лишены намёка на смущение или осознание интимности момента — лишь эффективность. Перед ней был Бальтазар, возникший из тени у балкона, но для неё он был не мужчиной, а инструментом, и её нагота имела не больше значения, чем разобранный пистолет на столе оружейника. Бальтазар, однако, отвел взгляд, снова почувствовав тот знакомый, тёплый и противный румянец на щеках. За годы он видел это не раз, но привыкнуть не мог. Видеть это идеальное, бледное, испещрённое тайными знаками тело, лишённое дрожи, стыда или желания, было одновременно пугающе и отвратительно. Это напоминало ему, с кем он имеет дело — не с женщиной, а с принципом, временно заключённым в плоть. Мавт между тем уже надела простые джинсы и свитер. Её пальцы потянулись к телефону. — Салон «Эстер», — продиктовала она вслух, набирая номер. Её голос был ровным, без просьбы или извинений. — Мне нужен срочный маникюр и коррекция стрижки. Через сорок минут. Да, на имя Лиры. Она положила трубку, не выслушав завершающих любезностей. Алгоритм выполнен. — Ну и? — не выдержал Бальтазар, всё ещё стоящий косяк. Его демоническая половина требовала ответов, а человеческая — всё ещё переваривала вид коленопреклонённых Всадников. — Что там было? Я чуть не превратился в соляной столб, как та библейская жена, когда они все вдруг рухнули перед тобой на колени! Я ожидал чего угодно — драки, переговоров с позиции силы, ледяной вежливости… но не этого! Почему? Мавт, расчёсывая волосы перед зеркалом, встретила его взгляд в отражении. — Они признали иерархию. Я — финал. Они — процессы, ведущие ко мне. В их поклоне не было почтения. Было признание неизбежного. — Она повернулась к нему. — Они боятся. Не меня. А ситуации. Охотник действует из тени, и это их беспокоит больше, чем я. — Беспокоит? — Бальтазар фыркнул. — У Голода от одного твоего взгляда, кажется, соки пищеварительные остановились! А Война… он же выглядит так, будто может раздавить планету кулаком, а склонился, как паж! — Внешние проявления не всегда отражают внутренние процессы, — парировала она, используя его же урок. — Их страх иррационален. Как и твой. Теперь слушай. Встреча была тактическим ходом. Они проведут внутреннее расследование. Но я не доверяю их эффективности. Им мешают… эмоции. Она произнесла последнее слово с лёгким оттенком того, что у людей называлось бы презрением. — Твоя задача — начать собственное расследование. На более глубоком уровне. Я хочу знать, кому выгодно остановить Апокалипсис. Не просто устранить нас, а остановить сам процесс. Проанализируй все косвенные признаки. Кто получит власть, если Всадники исчезнут? Чьи сферы влияния расширятся? Кто морально готов на такое? Бальтазар замер, его игривость испарилась, уступив место профессиональной концентрации. — Остановить Апокалипсис… — он медленно повторил. — Это уже не охота за трофеями. Это… философское противостояние. Кто осмелится? Ангелы? Некоторые из старших демонов, возможно… Или… — он посмотрел на неё с новым, леденящим пониманием. — Или кто-то из ваших «коллег» решил, что пора провести ребрендинг и править вечно, вычеркнув из уравнения финальную стадию? — Информации недостаточно для выводов, — холодно отрезала Мавт, проверяя время. — Собирай данные. У тебя есть неделя. Она повернулась и вышла из комнаты, направляясь в ванную, чтобы смыть с себя невидимую пыль с поля боя и приготовиться к ритуалу «посещения салона». Бальтазар остался стоять в центре гостиной, в квартире, пахнущей семьёй и счастьем, с головой, полной образов коленопреклонённых божеств разрушения и одного-единственного, страшного вопроса: что может быть сильнее страха, который испытывают они? Мавт была готова к выходу. В её тёмно-сером платье и с сумкой через плечо она выглядела как любая другая женщина, спешащая на процедуры. Она взяла ключи, её движения были точными и лишёнными суеты. — Я тебя подброшу, — раздался голос Бальтазара из гостиной. Она остановилась и медленно повернулась. Её брови на секунду поползли вверх — та самая микромимика удивления, которой он когда-то учил её как актрису. Получилось неестественно, но эффект был достигнут. — У тебя есть машина? — спросила она с лёгким, наигранным изумлением. — И она стоит у моего подъезда? Бальтазар фыркнул, доставая из кармана ключи с логотипом Audi. — Я, вообще-то, наполовину человек, дорогая. У меня всегда была машина. Просто тебе настолько плевать на всё, что не входит в твой список «угроз» или «задач», что ты просто не замечаешь таких мелочей. Она молча оценила эту информацию, затем кивнула. — Эффективнее, чем пешком. Хорошо. Они вышли, и Мавт впервые за долгое время села в автомобиль. Она смотрела в окно, и проплывающие улицы разворачивались перед ней как чужая, безмолвная хроника. За окном машины проплывали сияющие витрины, залитые неестественным электрическим светом. Рекламные билборды кричали яркими пятнами о вещах, в которых не было никакой необходимости. Люди на перекрёстках, закутанные в свои пальто и заботы, выглядели как стайки встревоженных птиц, бесцельно метущихся между точками «дом» и «работа». Для неё это был не город, а сложная, шумящая геометрия — переплетение маршрутов, где каждая жизнь была крошечным вектором, кратковременно стремившимся из одной точки в другую, прежде чем исчезнуть навсегда. Ландшафт, лишённый смысла, но полный движения. И в этот миг её сознание, против воли, наложило на эту картину другую карту. Не улицы, а траншеи, выгрызенные в земле. Не сияющие витрины, а выгоревшие остовы зданий, скелеты цивилизации, пронизанные сквозняками. Не рекламу, а клубы едкого дыма, заволакивающие блёклое небо. Не встревоженных прохожих, а неподвижные, искажённые фигуры в грязи, последние мгновения которых навсегда застыли в их позах. Та карта была проще, честнее. Векторы на ней не метались — они резко и окончательно обрывались. И её задача там была так же проста и понятна: аккуратно стереть эти оборванные линии, навести порядок в хаосе, принести тишину. Она моргнула, и наложение исчезло. Остался лишь город-муравейник за стеклом. Для неё это была просто другая карта. Та, на которой ей пока что не было позволено работать. Бальтазар, крутя руль, украдкой поглядывал на неё. Тишина в салоне была густой, давящей. Он не выдержал. — Скажи мне честно, — его голос прозвучал тише, без привычной насмешливости. — Ты готова? Прямо сейчас. Если бы прозвучала команда… смогла бы ты просто… всё это закончить? Он не смотрел на неё, уставившись на дорогу. Он боялся ответа. Мавт повернула голову, её взгляд был пустым, как глубокий космос. — Я всегда готова. Я и есть эта готовность. Но команды не будет. Это случится, когда придёт время. Не раньше и не позже. — Но ТЫ решишь, что время пришло? — настаивал он. — Нет, — её ответ был простым и окончательным, как закон физики. — Время решит за меня. Я — всего лишь стрелка на этих часах. Я не поворачиваю их. Я лишь указываю направление. Он резко затормозил на красный свет и наконец посмотрел на неё. В его глазах бушевала смесь ужаса и какого-то странного облегчения. — Значит, ты не… не захочешь этого просто так? От скуки? Или от… я не знаю… обиды? На её губах дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку, но лишённое всякой теплоты. В её глазах отразилась бездна, в которой не было ни каприза, ни злого умысла — лишь безличная, вселенская ясность. — Ты мыслишь категориями существа, у которого есть выбор, — произнесла она, и каждый звук был отчеканен из вечного льда. — «Хотеть» — это прерогатива жизни. Это импульс, рожденный недостатком, желанием, эмоцией. У меня нет недостатка. Я — завершение. Я — финальная точка в уравнении, которое ты называешь существованием. Она посмотрела прямо перед себя, словно видела не улицу, а саму ткань мироздания. — Ты спрашиваешь, не сделаю ли я этого от скуки? Смерть не может скучать, ибо она — вечное напоминание, что всему приходит конец. Ты спрашиваешь об обиде? Обида — это рана эго. У меня его нет. Я — не личность. Я — принцип. Я — «есть». Так же, как гравитация «есть». Так же, как время «есть». Ты не спрашиваешь гравитацию, не захочет ли она однажды перестать притягивать. Она не хочет. Она — есть. И я — есть. Её голос стал тише, но от этого лишь обрёл большую, неумолимую весомость. — Когда придёт время, я не «захочу» этого. Я просто буду. Как ночь наступает после дня. Без ненависти к свету. Без любви к темноте. Просто потому, что такова природа вещей. Он сглотнул и снова тронулся с места. Они доехали до салона молча. Когда она вышла из машины, он крикнул ей вдогонку: — А что, если этот охотник… он ведь может попытаться сломать часы! Мавт остановилась на ступеньках, не оборачиваясь. — Тогда он узнает, что случается, когда стрелка начинает двигаться не по своей воле. И она вошла в салон, оставив его сидеть в машине с леденящим душу осознанием: самая страшная угроза исходила не от охотника, а от самой Смерти, если её спровоцировать. И он, Бальтазар, был единственным, кто это понимал. Мягкие руки мастера, запах лака и жужжание фена были белым шумом, на фоне которого её сознание работало с холодной ясностью. Бальтазар задал правильный вопрос. Кому выгодно? Остановка Апокалипсиса — это не просто убийство четырёх могущественных существ. Это попытка отменить сам принцип воздаяния, финальную причинно-следственную связь. Это атака на фундамент мироздания. Ангелы. Нет. Они — слуги Порядка. Апокалипсис, каким бы ужасным он ни был, — это часть Божественного Плана, предрешённый финал. Вмешаться — значит пойти против воли Творца. Это маловероятно. Один из Всадников. Но их страх был подлинным. И, что важнее, их природа неотделима от самого процесса. Без Конца их существование теряет смысл. Самоубийство — иррационально. Оставался третий вариант. Демоны. Но не мелкая сошка, мечтающая о повышении. Нет. Тот, кто смотрит гораздо дальше. И тогда в её сознании, как вспышка, возникло имя. Имя, которое даже Бальтазар произносил шёпотом, с неподдельным страхом. Имя архидемона, столь же древнего, сколь и амбициозного. Демона, чья сущность была противоположна самой идее конца. Мамона. Владыка Сребролюбия, Князь Тщеславия и Накопительства. Его царство — не огонь и сера, а бесконечные коридоры банков, бирж и сокровищниц. Его ад — это вечный рост без цели, накопление без насыщения, бессмертная, лишённая смысла деятельность. И что такое Апокалипсис для Мамоны? Это — Окончательный Банкрот. Это конец всем сделкам, всем долгам, всем накоплениям. Это тотальное обнуление. Вечный Рост не может существовать, если в конце его ждёт ноль. Устранив Всадников, особенно Смерть, Мамона мог бы добиться своего. Мир погрузился бы в вечную, бесцельную суету, в бесконечную спираль потребления и накопления. Война без смерти — просто бесконечный конфликт за ресурсы. Голод без смерти — вечная, мучительная жажда. Чума без смерти — просто фоновый шум недомогания. А сама Смерть… её исчезновение подарило бы всем вечную жизнь, но лишённую цели и финала. Идеальная почва для его власти. Это была гениальная, извращённая стратегия. Он не просто охотился за силой. Он хотел изменить саму природу реальности, подчинив её единственному принципу — бесконечному росту. И легенда о «повышении для мелких демонов»… это был просто дымовая завеса, дешёвая приманка, чтобы скрыть свои истинные, грандиозные намерения. Мавт открыла глаза. Маникюр был готов. Идеальный, ровный цвет, лишённый каких-либо изъянов. Как и её теория. Она заплатила, её лицо было спокойным. Но внутри всё встало на свои места. Охотник был найден. Теперь предстояла охота на него. Дверь салона закрылась за ней с тихим щелчком. Вечерний воздух был прохладен, и он казался живым после удушья лаков и аромамасел. Мавт сделала вдох, не ощущая ни свежести, ни облегчения — лишь констатируя смену атмосферных условий. Ауди Белтазара стояла там же, где он её и оставил. Она села на пассажирское сиденье, её движения были такими же точными и безразличными, как и прежде. — Поехали, — сказала она. Бальтазар тронулся с места, бросив на неё быстрый взгляд. — Ну что, преобразилась? Готова покорять мир смертных одним видом своих идеальных кутикул? Она проигнорировала его сарказм, уставившись в лобовое стекло. Городские огни плыли мимо, словно рои светляков, обречённых на скорое угасание. — У меня есть гипотеза, — произнесла она ровным тоном, словно докладывала о погоде. — Архидемон Мамона. Бальтазар так резко нажал на тормоз на подъезде к светофору, что их обоих дёрнуло вперёд. Он повернулся к ней, его глаза-змеёныши были неестественно широко раскрыты. — Ты хочешь сказать… тот самый? Князь Сребролюбия? Но… он же затворник! Он десятилетиями не показывался! Он не воин, не заговорщик… он бухгалтер! — Именно это и делает его идеальным кандидатом, — парировала Мавт, не моргнув глазом. — Апокалипсис — это окончательный баланс. Всеобщее обнуление. Для того, чья суть — вечный рост и бесконечное накопление, я — угроза его экзистенции. Он не воюет с нами, как с солдатами. Он ликвидирует нас как… убыточные активы. Бальтазар замер, и по его лицу было видно, как в его голове щёлкают шестерёнки, складывая разрозненные факты в новую, пугающую картину. Лёгкая, жадная ухмылка тронула его губы. — Чёрт возьми… Это… это гениально. И чудовищно. Легенда о повышении для мелких демонов… идеальная ширма. Никто не будет искать заговор такого масштаба в мелкой внутрикорпоративной возне. Все подумают на Войну, на Чуму, на кого угодно, но только не на скучного крохобора Мамону. — Тебе нравится эта идея, — констатировала Мавт, считывая его внезапный азарт. — А то! — он фыркнул, снова трогаясь с места. — Это пахнет настоящей, большой игрой. Не поножовщиной в подворотне, а… корпоративным поглощением вселенского масштаба. — Тогда начни «поглощать» информацию, — сказала она. — Всё, что связано с его окружением, его текущими сделками, малейшими аномалиями в финансовых потоках между мирами. Всё, что может выглядеть как подготовка к… смене парадигмы. — О, я уже в процессе, — его пальцы постучали по рулю в каком-то своём, демоническом ритме. — У него есть приближённые, несколько архифинансистов. С ними не так просто говорить, но… я найду рычаги. Страх и жадность, помнишь? Урок первый. Применим их к слугам Князя Жадности. Поистине изысканная ирония. Он бросил на неё взгляд, полный внезапного, странного уважения. — И ты до этого додумалась, пока тебе красили ногти? — Мозгу не требуется занятие рук для анализа данных, — ответила она просто. Бальтазар рассмеялся, на этот раз искренне. Они подъезжали к её дому. Теперь у него была не просто задача, а миссия. И враг, достойный его талантов. — Ладно, ледяной стратег, — сказал он, затормозив у подъезда. — Кажется, игра только началась по-настоящему. И поставил на кон кто-то очень, очень крупный. Мавт вышла из машины, не попрощавшись. Но Бальтазар уже не ждал прощаний. Он смотрел ей вслед, и в его глазах горел новый огонь. Огонь охотника, учуявшего самую большую добычу в своей жизни.