Под черным парусом.

Том Трюмпер родился в море. Так говорили все, кто знал его отца - капитана Алехандро Трюмпера, человека в чьих венах бурлила кровь испанских корсаров и чьи приказы звучали громче пушечных залпов. Но это была только половина правды. Другая половина - немецкая, как и его имя, которое дала ему мать.   Ее звали Марлен. Она была дочерью немецкого торговца, слишком юной и слишком доверчивой, когда капитан Трюмпер впервые увидел ее в Бремене, на балконе отцовского дома, прижав ладони к перилам, будто боясь упасть в собственную жизнь. Никто не знал, что спустя несколько недель она исчезнет из своей золотой клетки и окажется на борту пиратского судна с черными парусами. Говорили, капитан выкрал ее. Говорили, она сама сбежала, устав слушать уговоры выйти замуж за чужака, которому не принадлежало ее сердце. Никто не знал наверняка. Сам Том тоже не знал. Впрочем, ему и не нужно было. Потому что он помнил ее.. Помнил как тонкие руки держали его когда волны шипели под бортом. Помнил запах лаванды и самые первые слова на немецком, шепот по ночам, когда палуба скрипела, а ветер рвал черные паруса и каждый вздох был молитвой. Он появился на свет не на суше, а на палубе - под яростным ветром, под грохот волн и крики чаек, под тяжелым взглядом своего отца, который говорят никогда не умел любить по-настоящему. Но мальчика он любил. Правда по-своему. А потом Марлен исчезла. Тому было семь. Она ушла ночью даже не оставив письма. Том часто вспоминает ее и думает что она просто испугалась криков раненых, запаха крови и пороха, шторма, отца.. Испугалась за него тоже. Но почему-то оставила Тома на палубе, этот вопрос часто мучал Тома. Он не понимал как мать могла так поступить с ним? В общем ее больше никто не видел, никто не искал, никто не знал жива ли она. Так Том и рос среди пиратов. В их жестоких шутках, соленом ветре, крови на клинках и песнях пьяных пиратов. Его научили управляться с канатом раньше чем он научился писать и читать, научили держать нож так, чтобы никто не смог его вырвать из его руки. Сначала его считали слишком "домашним" мальчиком, которого нужно защищать любой ценой. А потом он вырос. Подтянутый, сильный, с опасной улыбкой и тем обаянием что заставляло девушек, женщин тянуться к нему как мотыльков к огню.  У него были слегка вьющиеся волосы которые почти дотрагивались до плеч, цвета выгоревшего меда, что он заплетал в небрежный пучок на затылке когда выходил на абордаж. Девушки смеялись, говоря что он выглядит слишком красивым для пирата. Он только усмехался. Короткая, едва заметная борода обрамляла его лицо, это была не ленивая щетина, а аккуратно подстриженная, будто он и впрямь хотел сохранить в себе ту долю немецкой сдержанности, что осталась от матери. Том никогда не был тем, кем хотел видеть его отец. Но и мальчиком, за которого мать боялась он тоже больше не был. В двадцать лет   Харизматичный, упрямый, опасный. И все еще помнящий слова мамы, которыми она когда-то укутывала как одеялом, "Все будет хорошо.. Все будет хорошо.." Только он давно перестал в это верить. ----- Билл Каулитц родился в большом, светлом доме с высокими окнами и зеркалами которые были чище окон, а занавеси стоили больше, чем годовой доход многих  семей. Он рос среди позолоченных рам, мягких кресел и негромкой музыки, что всегда звучала в их гостиной - то фортепиано, то скрипка, то редкие записи итальянских опер. Его родители были богаты и уважаемы. Отец, Герхард Каулитц, владел крупной торговой компанией, которая вела дела с портами по всему побережью Северного моря. Иногда в его кабинете велись долгие переговоры, куда не допускали ни слуг, ни даже жену. Говорили что Герхард умеет заключать такие сделки, о которых потом предпочитают молчать. Никто не догадывался что часть его состояния строилась на тайном соглашении с людьми, которых в приличном обществе называли не иначе как морскими разбойниками. Пиратами.  Мать занималась домом и воспитанием детей с той безупречной сдержанностью, что в их кругу считалась признаком настоящей дамы. Но Билл никогда не ощущал холода в их отношениях. Наоборот, родители очень любили его. Любили так как умели, красиво, достойно, немного отстраненно. С самого детства он был не таким как другие мальчишки. Слишком острым в силуэте, слишком легким в походке, слишком красивым для того мира, в котором родился. Его утомляли шумные игры и громкие голоса, он часто ускользал из садов где собирались сыновья гостей, чтобы снова оказаться в зеркальной тишине отцовской библиотеки. Он любил сидеть у окна, проводить пальцами по корешкам книг и смотреть как ветер колышет ветви. Но больше всего он любил большие балы, когда комнаты наполнялись светом свечей, а по мраморным полам скользили тени в шелках. Тогда он вставал перед зеркалом и аккуратно зачесывал их назад и закрепляя маслом, чтобы они гладко ложились, открывая высокий лоб и тонкую линию шеи. Он подводил глаза темным порошком, который мать привозила из Амстердама, и тогда его взгляд становился глубоким, завораживающим. Это было его маленькой свободой. Он смеялся редко, но его смех звучал искренне. Он был добр, хотя и не со всеми открытым. У него была одна настоящая подруга Грета, дочь аптекаря, с которой он мог говорить часами не притворяясь. Но даже ей он не мог рассказать самого главного.. Его сердце не замирало от женских улыбок. Его взгляд цеплялся за чужие руки, мужские ладони, за улыбки юношей стоящих у колон в бальных залах. Он умел чувствовать то, о чем нельзя было говорить не став проклятием для собственной семьи. Он не был замкнутым, не был унылым. Он просто слишком рано понял что не имеет права быть таким, каким хочет быть. В обществе Билл казался идеальным - воспитанным, ровным, с мягкой речью, которая оставляла у собеседников легкое волнение. Он умел носить жилеты не сминая ткань, умел держать бокал и улыбаться, когда этого ждали. Но под этой безупречной осанкой всегда жила дрожь. Дрожь страха, что однажды его взгляды будут замечены. Что однажды его тайна выйдет наружу. Он не знал когда впервые это понял. Может быть в двенадцать.. когда сердце стукнуло слишком быстро, когда юный ученик конюха прошел мимо, не заметив его взгляда? Может быть в шестнадцать.. когда на балу в его руке была женская ладонь, но глаза его искали другие глаза, и от этой искры в чужом взгляде ему стало невыносимо страшно. Он больше никогда не позволял себе смотреть так открыто, ведь понимал что если кто-нибудь узнает, за это будет очень жестокое наказание.. смертная казнь. Это был его секрет. Тот, который он хранил под маской уверенности. Но даже с этим секретом у него оставалась своя маленькая свобода. Свобода писать стихи в ночи, которые никто не увидит. Свобода смотреть в зеркало когда он подводит глаза перед балом. Он умел молчать. Умел не показывать как колотиться сердце. Умел носить свою маску так же ровно как носил выглаженные рубашки с широкими манжетами. Но все это меркло перед одним страхом. Потому что море его пугало. Море пугало его так, как ничто другое. Даже когда он стоял на пирсе и смотрел как волны бьются о деревянные сваи, в этих волнах было что-то слишком пугающее. Глубина которая будто дышала под ним. Он не мог объяснить этот страх и не пытался его отрицать. Даже на коротких прогулках по бухте у него начинала кружиться голова, тошнота подступала к горлу и он сжимал пальцы на перилах делая вид что все в порядке. Морская болезнь это еще одно доказательство того, что он никогда не станет таким, каким его хотят видеть. Поэтому когда отец заговорил о предстоящем путешествии, о сделках в Ла-Корунье и о важности этой поездки, Билл почувствовал как внутри все холодеет. Море.. опять море. Он не мог отказать. Не мог сказать "Я боюсь." Не мог признаться что даже вид волн вызывает у него слабос ть в коленях. Поэтому ему пришлось согласиться.