Биба и Боба...

В Найт-Сити тебя можно считать счастливчиком, только если ты родился в семье охуительно важных корпоратов. С высоты небоскрёба, с торжествующей улыбкой на идеальном лице взираешь на грязных, ожесточённых горожан, роем копошащихся внизу в поисках хоть какого-то ебучего смысла. Их кровавым плевкам не достать тебя, не запятнать ущербностью твою безупречность. Ты ­ ­– абсолют, и только предательская пуля собьёт тебя с пьедестала. Родственничек или тот, кто более охуительно важнее, закажет тебя у тех самых оборванцев с улиц. Те придут за тобой посреди белого дня и посмеются над тем, как твой мозг фейерверком разлетится по комнате. Либо у тебя в руках всё, либо ты лежишь мёртвым в собственной моче.  Впрочем, если говорить начистоту, оборванцы живут по тому же принципу, только у них поменьше хитровыебанных планов и больше, намного больше, оружия и взрывчатки. Ви ебала в рот все эти игры разумов и долгосрочные ожидания шанса. С малых лет она ощущала, как ледяная костлявая рука сжимала её собственную. Это прикосновение вытягивало время, выжигало терпение. Поэтому для неё стало привычным штопать себя в грязном сортире дешёвого бара, используя в качестве обеззараживания и обезболивания абсолютно дрянное пойло. После миссии Ви тут же влетела в двери этого пристанища недоразвитых, окутанная кислой, липкой смесью крови, пороха и пота, за потрескивающую под её пальцами ткань рубашки притянула к себе бармена и вытребовала ключ от служебного сортира. Ёбаный богомольщик слишком резво пошёл на сближение и успел зацепить. У Ви с рефлексами вполне неплохо – несахарное детство научило уворачиваться от ударов ещё задолго до того, как удалось прикарманить пистолет у трупа под носом у «доброжелательных друзей». Но слишком уж частые мигрени и истощение после сбоев приводили к раздражающей медлительности. Рана неглубокая, но длинная, стремящаяся к рёбрам, без пары стежков не обойтись. В служебном сортире на пару слоёв мерзости меньше, чем в общем, но всё равно кажется, что здесь несколько дней кантовались и сношались бомжи. Гудящие лампы периодически эпилептически помигивали, холодным светом затрагивали лишь часть пространства, к счастью, лишая шанса узнать, какого рода живность облюбовала углы. Меж зубов до судороги в челюсти был зажат ремень. Рядом на раковине пристроилась раскрытая аптечка, которую Ви привыкла держать в машине. К удивлению, практически пустая, хотя, казалось, только вчера Вик пополнял запасы. Он и приучил Ви держать при себе всё необходимое для таких – и куда хуже – случаев после того, как она ввалилась к нему с воспалённой, криво сшитой раной. Вик молча удалял омертвевшие ткани и лишь смотрел слишком уж красноречиво, вынуждающе виновато отводить глаза. Джонни, опёршись на двери кабинки, наблюдал, как тело Ви мелко подрагивало от боли, но во время стежков её окровавленные пальцы действовали твёрдо, умело. Как меж рыжих бровей пролегла уродливая складка мучительного усердия. Как кровь без конца струилась, сколько бы ни промачивали её марлей, и окрашивала в свои цвета всё: кожу, одежду, раковину и даже пол. И как Ви – с её-то высоким болевым порогом – на мгновение потянуло жалобно проскулить во время очередного узла, но она лишь прикрыла на мгновение глаза и по привычке проглотила боль. Очередная окровавленная марля полетела на пол, на очищенном ею участке тут же проступили капли. Но секунды хватило, чтобы пытливый взгляд зацепился за рваную полосу чуть ниже свежей раны. Ненадёжные, неправильные швы, дрожащие руки и ненужные, причиняющие больше боли движения – причина этого шрама. Джонни тут же отыскал ещё один. И ещё. Слишком чёткие, как для ночных нежелательных гостей, образы многое рассказали ему, даже когда он не желал слышать, понимать. О том, как часто Ви дышала с хрипом, сквозь боль, которая дробила кости и нередко сердце. Как захлёбывалась ею. И как однажды научилась при этом смеяться. Следуя пунктиру из шрамов, по крупицам собираешь историю её взросления, ошибок, путаницы в собственных мыслях и убеждениях. Они так много и часто говорили о Джонни, но почти никогда – о ней. Пусть он буквально, блядь, в её башке, но сознание сломанных-переломанных людей всегда напоминает ебучую свалку, где они из ржавчины и хоть сколько-нибудь пригодных вещей строили временную опору, лишь бы ещё один денёк протянуть. Джонни сбежал от войны, которой скормил часть своей плоти и человечности, да только шум канонады так и звучал в нём вместе с сердцебиением. Просачивался в его привычки, музыку, принципы. Оглушал порой даже под таблетками. Ви же выросла на поле боя, нежеланно из одной схватки сразу бросаясь в другую, и само её сердце было источником канонады. Пусть она больше не тот ребёнок-жертва с непроходящими синяками по телу и едва успевающими срастаться переломами – у неё кости буквально стали прочнее, а в голове тысяча и один способ сделать в ответ больнее, чтобы на грани или и вовсе насмерть. Вот только она всё ещё оставалась зарывающейся и упрямой дурой, которая нашла в себе силы покинуть Найт-Сити в поисках лучшей жизни, но её не хватило на ведение той. Вернулась в родную трясину, чтобы продолжать бороться за каждый вздох. Иначе жить не могла, не научилась. Ви прервалась, вскинула голову, часто-часто дыша и пытаясь резким движением убрать алые пряди с глаз. Джонни едва ли не дрожал от кисло-сладостного желания проникнуть пальцами ей прямо в рану, поддевая свежие стежки, царапая чувствительную плоть перстнями, ибо заслужила, конченная идиотка. Но оно чередовалось с совершенно дуальным, жгучим осколком, застревающим уже в его сердце: схватиться за марлю и помогать ускорить процесс, подставить ей своё плечо и всё же отвезти к риперу для перестраховки. А потом, когда она более твёрдо будет стоять на ногах и привычно оскалится ему, разбить ей лицо о раковину, грязно, по факту ругаясь, чтобы она остервенело отбивалась и назло ему жила. Стоило ли проебывать свой второй шанс из-за смертницы? Той, которая никогда не признается, ни себе, ни ему, что заглушила сигналы, поставила блок от него, чтобы вкушать боль в одиночестве, а ему оставить лишь слабые всполохи и чувство неправильности. О причинах, наверное, она и сама не до конца понимала. Не знала, как оправдаться достойно, найдётся место лишь для необоснованной агрессии и матов. Джонни не зря повторял: идиотка. Стоило ли проебывать свой второй шанс из-за глупой бабы? Глупой бабы, с которой, кажется, синхронизировался не только телом? Из-за той, что выводила его из себя по щелчку пальцев, в рот ебала его мнения и желания, хуесосила чаще, чем успевала дышать. Но также из-за той, которая ради него начала покупать сигареты старой, оттого дорогой, марки, доверяла, пусть и не удержавшись от язвительного комментария, действительно слушала и смотрела с искренним сочувствием в моменты надрыва. Стоило ли? Хуевая затея, но Джонни очевидно только таких и придерживался. Так глупо, что аж тянуло проблеваться. Но вместо этого в голове рождались строчки, заглушающие всякие сопли: — Малышка Вал, ты снова облажалась, Хотела стать легендой — вот итог: Немного крови, шов и грязный умывальник, И город, что сожрёт тебя без слов. Джонни оскалился и рефлекторно увернулся от окровавленной марли. Мог этого не делать, но с Ви он чувствовал себя, как никогда живым. Не разочаровавшимся в жизни рокером, не набором единиц и нулей, а просто человеком, который ещё способен вполне искренне смеяться. Она – идиотка, он – дурак. Прямо-таки слова для новой песни.