Биба и Боба...

Незаметное проникновение накрылось пиздой. Ничего удивительного. Ви всегда больше предпочитала идти напролом – под беспрерывный свист пролетающих над головой пуль и бесконечный поток ругательств, оставляя после себя чудеса абстракционизма и едва поддающийся логике хаос. Но и отчаянной смертницей её не назовёшь: у неё всегда была какая-то тактика, и она её придерживалась. Сегодня пиздой накрылось абсолютно всё. И даже при большом желании ни один проёб не спишешь на очередной, превращающий органы в вязкое месиво сбой. Первый шаг по тонкой грани. Абсолютно тупейший второй. На удивление только третий стал точкой невозврата. Удача, злобная сука, редко одаривала Ви хотя бы взглядом, а если и случалось, сквозившее в том презрение ядовитыми клинками кромсало плоть. Справилась, выкарабкалась: обломанными ногтями, прямо как тогда на свалке, проложила себе путь наверх, к едва разгорающемуся свету. Прямо как тогда – в череп залили расплавленный свинец, и резко отяжелевшее тело с трудом подчинялось. Ви ощущала себя грубо сшитой тряпичной куклой, служащей игольницей. Сейчас только тишина довольно мурлыкала на ухо и ненавязчиво обнимала за плечи. Возможно, тоже устала слушать про «уёбище лесное». Ви проверила магазин и с облегчённым свистом бухнулась на грязный складской пол, вытянув ноги и опёршись на какой-то ящик. Левая рука привычно скользнула во внутренний карман куртки и вытащила сигаретную пачку, а в правой до сих пор была зажата винтовка. Не выпустит, пока не окажется в относительно безопасной зоне, а там уже, в случае чего, и пистолет вступит в игру. Голубоватые всполохи мелькнули где-то над головой – Джонни уселся сверху на ящик. Конечно же, он не выбрал места поудобнее, чтобы его потёртые кожаные ботинки не маячили рядом с лицом Ви. — Было бы иронично, если бы тебя звали Виктори, — с сигаретным дымом он выдохнул издевательский смешок. Крепкий табачный запах защекотал нос – Ви поморщилась, то ли от этого, то ли от понимания, что ему, конечно же, известно её полное имя, ненароком каждый раз отсылающее к хуёвому прошлому. Свою сигарету не поджигала, просто разминала меж пальцев, находя в этом успокоение. Казалось бы давно позабытое, тихим отголоском достигло ушей: «Валери!», – злостное, едва разборчивое шипение и следом щёлканье собственных челюстей. Забавно: после «мусорной» смерти прошлое напоминало о себе всё чаще – размытыми, терзающими силуэтами проникало в и без того беспокойные сны, мрачными, изуродованными образами резко вспыхивало в сознании, проскакивало в жестах, фразах незнакомых людей. Оно вязало сложные узлы по всему телу, до крови сдирая кожу, вскрывало застаревшие, лишённые боли шрамы ржавыми ножницами. «Валери» к нему отсылало, всецело принадлежало и подчинялось ему. Кому-то Ви как-то сказала, что только близкие могли называть её полным именем, но на деле никто этого не делал (Джеки и вовсе по-идиотски заржал, услышав его впервые, мол, с её часто разбитыми носом и кулаками как-то не клеится). Они просто знали, что скрывалось за этой одинокой, гордой «V». Ничего особенного и сокровенного, всего лишь факт, за которым при желании можно было рассмотреть нечто большее. Джонни, конечно, уже множество раз вспорол и осмотрел все внутренности её души, но и она кое-что знала. Не только её прошлое наслаивалось на настоящее. Ви, растягивая губы в кривой усмешке, заранее вскинула голову, чтобы успеть уловить его реакцию. — Завались, Бобби, — по слогам, смакуя каждый. Рука с сигаретой замерла на полпути к губам, брови неверяще взметнулись вверх. По радужке нефтяным плёнкой расползалась затягивающая тьма. Малейшая искра и всё вспыхнет – он сам, она, весь мир, – не выберется из оков негасимого огня, мучительно задохнётся токсичным воздухом. Но также в тёмным глазах радужным отблеском таилось обещание. Чего? Пытки, где он будет отрезать от неё кусок за куском, пока не доберётся до сгнивающего сердца? Или всё же спасения, ибо она коснулась чего-то настолько глубинного, позабытого, что от этого не хотелось открещиваться? — Mi casa es su casa. И наоборот, — она постучала указательным пальцем себе по виску, зачем-то отвечая на его легко читаемый немой вопрос: как, откуда? Джонни лишь поджал губы и вновь присосался к сигарете, будто бы враз позабыв о Ви. Ни острот, ни перевода стрелок – ничего. Она понимала. «Бобби» отсылало к прошлому, всецело принадлежало и подчинялось ему. Там пахло порохом, идиотизмом, разложением личностей и тел. Там пахло смертью веры и друзей. Ви без слов поднялась на ноги, пряча пачку и удобнее перехватывая винтовку – пора сваливать. С каждой секундой отдыха напряжение всё сильнее отравляло воздух, парализуя мышцы. Да и платили ей не почасовку, чтобы так прохлаждаться. Она не окликала Джонни, когда тот не сдвинулся с места, и оставила позади. Он сам решал, когда время исчезнуть или, наоборот, возникнуть прямо перед глазами, чтобы вновь высказать своё охуительно важное мнение. Сначала это дико выводило из себя и даже порой пугало, а сейчас уже казалось до боли привычным, неотъемлемым. Ви вовсе не ожидала, что Джонни так быстро попустит, и он уже займёт пассажирское сиденье. Она вновь промолчит, всё же тихо радуясь его компании, и приготовиться к очередной ебле мозгов насчёт радиостанции. После Джонни частенько, в самые неподходящие моменты, станет называть её Валери, или и вовсе странным, уродливо-нежным сокращением «Вал». Она, конечно же, не останется в долгу, начнёт растягивать гласные в «Бобби», пока звук не обернётся новым касанием к старому шраму. В финальном танце, полном тоски и доверия, они одновременно назовут имя друг друга – едва слышно, без насмешек и попыток задеть. «Валери» – меланхоличный звук благодарности и признания. «Роберт» – отчаянный крик обещания и привязанности.