Прыгнуть в яму

— Наверное, я ошибался. — Насчёт чего?  — Думал, что ты трус. Сорвиголова одобрительно ухмыльнулся, несмотря на ситуацию, в которой он пребывал. Он и его подбитый враг. Или подзащитный. Теперь это было под вопросом. — Я растопил твое сердце, Фрэнк?  Они оба засмеялись, что старые приятели. Но веселье Карателя рассеивалось стремительнее утреннего тумана. Он зашелся кашлем, плюясь ошметками густой крови на могильную землю. Мэтту почудилось, будто костюм сделался теснее в районе рёбер.  — Помощь едет. — Не надо. Меня уже не спасти. — Фрэнк опустил голову к правому плечу. — Из тебя бы вышел крутой пехотинец. Видеть Касла вот так-с алым от бойни жилетом, впершегося спиной в надгробие и с лицом абсолютно спокойного мученика-заставляло Мэтта и нервничать, и чувствовать себя, как дома. — Тот стишок… Фрэнк встрепенулся, обращая темные глаза-колодцы на чужую маску. — Что он означает? Фрэнк рассказал ему, что это присказка из любимой книжки его дочери. «Раз-Мишутка-Два-Мишутка-Вот-И-Кончилась-Игра». Что по возвращению из Афганистана она изо дня в день умоляла ей почитать, даже будучи большой девочкой, а папа всё откладывал, потому что не мог. Не мог встать с постели, любить, даже дышать полной грудью.  Он не знал тогда, что «завтра» для маленькой Лиззи не наступит. Не знал. Воспаленные глаза защипало. «Это всё, Красный»-то было последним, что выдал Касл, прежде, чем темные сосны вокруг него стали мутнеть.  Вой сирен, мокрая трава и шершавый кевлар под щекой смешались в единое целое.  Мир превратился в ничто. *** — Привет, засоня.  Девушка причудливо улыбается. В этой улыбке ему хотелось греться до самой смерти. — Привет. Поцелуй утренний, медленный-полная противоположность назойливой трели будильника, по которому всегда хочется треснуть кулаком, зная, что впереди куча бессмысленных и раздражающих дел. Его мозолистая рука только касается шелковистых волос, как дверь скрипит, точно гром средь ясного неба. Выстрел. — Нет! Фрэнк подрывается с подушки, пропитанной потом насквозь, слыша отовсюду звук собственного учащенного пульса.  Погодите-ка, подушка? — Тише, тише, дружище. Позволь мне закончить. Он наотмашь скидывает с себя чью-то руку и рвется уйти, но виски стреляют ноющей болью. И не только виски. Поэтому он не встает, но все еще упрямо стремится понять, что происходит: — Где я? Чёрт, — Он сильно трёт глазницы обеими ладонями, — кто ты? — Твой ангел-хранитель на сегодняшний вечер.  Когда зрение возвращается к Фрэнку, он обнаруживает, что лежит в одних боксёрах. Следующее-он не в обезьяннике и даже не на больничной койке, а на темно-синем пледе, которым укрыта приличных размеров кровать. И человек перед ним… какого хрена? Он нервозно осклабился, обнимая себя, потому что в помещении вдруг стало до жути холодно.  — Красный сдал меня слепому адвокатишке. Вместо ментов. Это что, шутка такая? Мэтт, не ответив, поднялся с кровати, бросая нить с ножницами возле ног Карателя, и, не произнеся ни слова, удалился из комнаты. — Ты обиделся что-ли? — Последовало хрипло у него за спиной. — Я не настолько королева драмы. Просто тебе стоит взглянуть. Касл проглотил вопрос «на что?», и, так как ему было несколько легче, принялся анализировать пространство на наличие подлянок. В конце концов-он всегда может разбить о голову придурка что-нибудь и сбежать. Но сейчас ему это было не по силам. Комната, в которую его притащили, была не внушительных размеров, ничего в ней не цепляло внимания. Фрэнк заметил только на прикроватной тумбе фотографию-яркую такую, но в темной рамке. Оттуда ему улыбалось трое лиц-двое мужчин и одна блондинка, которая прямо таки светилась всем своим видом.  Касл хмыкнул. Хотел бы он знать, есть ли у него друзья в это новой, но уже такой привычной жизни.  — Нравится фотка? — Мэттью стоял в дверном проеме, заведя руки за спину. — Мы отмечали день рождения Карен. Видел бы, как она тогда напилась. — Если у тебя пушка, клянусь, я засуну её тебе в зад. Но то, что показал ему Мердок, заставило Карателя почти со скоростью света упасть обратно на постель, чуть не долбанувшись о бортик затылком. — Быть не может. Чёрт возьми. — Он зажмурился. — Но ты же…Ты, ты не можешь. — Знаешь, как меня называют некоторые, Фрэнк? — Он вновь усаживается на край матраса, вертя в ладонях шлем с рожками. — «Мстителем Адской кухни».  — У тебя, типо, дар Божий? Бред это всё. — Ну, я католик. — Он берет бутылочку с антисептиком и беспардонно поливает чужую рану на икре, легко улыбаясь. — Опережая все вопросы-да, я не вижу. Несчастный случай. Зато я очень хорошо чувствую. Фрэнк молчал, пока Сорвиголова обрабатывал ему ранение. Он попробовал на вкус это прозвище снова, примерил на того, кто сидел рядом с ним. Потом откинул голову и прикрыл глаза. — Почему ты меня не сдал? — А почему ты не снял с меня шлем, когда мог? Знаешь, Фрэнк, ты был со мной открыт. Там, на кладбище. Я решил, что это будет честно-откровение за откровение. Из под прикрытых ресниц Касл наблюдал. Он понял еще тогда, на крыше, что этот чудик не представляет для него настоящей опасности. Это вгоняло в непонятные чувства, о которых мужчина решил не думать никогда. Ему нравилась тишина в голове сейчас. Но Мэтт все же ее нарушил: — Готово. — Он взял что-то еще, что Фрэнк доселе не заметил. Конечно, не каждый день герой в красных трениках раскрывает тебе тайну личности! — Вот, оденься. Твои терморецепторы словно в Антарктиде.  — Жуть. Что, и пульс мой слышать можешь?  — 72 удара в минуту. Но я пошутил. Просто ты дрожишь. Мердок опять куда-то делся, оставляя Фрэнка один на один с бордовым свитером и спортивными штанами.  Он натянул вещи на себя. Отметил, что от свитера несло пылью, виски и каким-то дешевым кедровым одеколоном. Фрэнк снова позволил себе сомкнуть веки.  Всё это его успокаивало.