Прыгнуть в яму

Мэтт не спал.  Потому что постоянно улавливал стук чужого сердца за стеной. Возможно, Мердок почти признался себе, что делал это специально-времени ведь было навалом: он успел дважды проблеваться, сбрить колючую щетину, тихонько заварить чай (хотя, шуми он во всю, Фрэнк, наверное, всё еще дрых бы, как убитый), сбегать на улицу за аспирином, прихватив по пути Cup Noodles и даже убрать образовавшийся бардак. Электронные часы показали четыре утра, а снаружи до сих пор стояла непроглядная темень. Сорвиголова подошел к окну и стал смотреть во мрак, испытывая зудящее желание покурить. Он пробовал делать это однажды, будучи несмышленым ребенком-стрельнул втихую у Электры, когда в очередной раз валял дурака с нею заместо урока арифметики. Грейс ему, как узнала-чуть уши не открутила, ей Богу! Потом он покупал сигареты еще несколько раз в подростковом возрасте, но, что удивительно, пристраститься не смог. Мёрдок потёр лицо шершавыми ладонями.  Всё же слишком много разношерстных эмоций клубилось внутри его черепной коробки и слишком большой ком встал в горле после прошедшего дня, чтобы не вспоминать о горьком послевкусии белых Marlboro.  Переться куда-то Мэтту было лень, поэтому он нашёл иное решение-попить воды, зарыться в одеяло и просто отпустить. Верно. Завалиться спать, надеясь, что к утру всё пройдёт, новые синяки на его предплечьях рассосутся, а идиотских мыслей-как не бывало. Так будет правильней. Мэтт позабыл о слове «правильно», стоило ему покинуть спальню. Потому что тот, кто неспокойно ворочался на его диване в его же прихожей-"неправильный", лишь из-за того, что борется по-своему? Потому что Мердок в глубине души-сам себе враг и еле держится за эту свою идиотскую мораль, за систему, в которой всё меньше и меньше уверен с каждой потасовкой на героиновых складах? Мэтт пришел к выводу, что всё, что происходит с ним и с людьми, которых он тащит за собой, не способный один утонуть в подводной лодке-неправильно. В каком-то смысле, да, так и есть. Потому он возвращается к себе, хватает из ящика тумбы пару купюр и прямо в домашних шмотках спускается к близлежащему ларьку табачных изделий. Он сам не знал, для чего так торопился-но чутью доверял. Потом понял, что не зря. Сорвиголова бесшумно вставил ключ в замочную скважину и точно так же прошел внутрь квартиры, томясь в странном беспокойстве.  Всё встало на свои места, когда его обостренный слух уловил чересчур сбивчивое для человека, у которого всё в порядке, дыхание. Он влетает в гостиную, теряя остатки сдержанности, и тут же его рассудок вспыхивает мутным, как озёрная вода, переполненная илом, видением-коричневый диван, мужчина, боль. Боль. Боль. Боль. — Фрэнк, эй, Фрэнк. — Мёрдок присаживается аккурат напротив чужого лица, не имея понятия, что предпринять, и треплет того за плечо. — Ма…Мария… — Бредит Касл, — Мария… — Он распахивает глаза, неожиданно садится и дышит еще чаще, чем до этого, хотя, казалось бы-куда уж чаще? Мэттью приходит понимание ситуации, когда Каратель, словно кошмар для него не закончился, хватает первого за горло.  Он берёт себя в руки. Уж кому, но терять обладание сейчас явно не Мёрдоку. Слава Богу, что он успел протрезветь. Клэр как-то между делом рассказывала подробную инструкцию по борьбе с панической атакой. Он напряг все извилины до единой, чтобы вспомнить: — Фрэнк. Это я. Это Красный. — Его тон тих и сквозит спокойствием-не обманчивым. — Теперь отпусти меня. Все хорошо, Фрэнк, это я. Касл резко убирает ладони с чужой глотки-словно ошпарился-и продолжает дышать не менее тяжело. Загнанно. — А теперь опускайся на пол. Я тебя не трону, никто никого не тронет. Вот так. Сейчас ты должен почувствовать свой живот, и дышать им. Не торопись… — Заткнись! Замолчи! Свали нахер! — Фрэнк яростно выпаливает проклятия себе под нос, но не из агрессии-он не справляется. Мэттью, пропуская всё это мимо ушей, плотно укладывает кисти рук на напряженные предплечья Касла, и прислоняется своим лбом-к его. Второй не противится. Мёрдок считает, что это огромный успех. — Дыши, давай. Медленно. Вдох, и выдох. Не спеша.  Так они и сидят на ледяном паркете-в странном одностороннем полуобъятии. Тэмпл еще что-то объясняла про разговоры и истории, не имеющие отношения к ситуации, чтобы отвлечь человека и заставить его забыть о причине тревог, но Мэтт не стал. Сейчас это было ни к чему. Когда вздохи Фрэнка стали мерными, а сердцебиение понизилось до нормы, Мэттью аккуратно отпрянул, и, вздохнув с облегчением, опустил голову на сведенные колени. Несколько минут они оба молчали. Никто не находил подходящей речи, но, в общем-то, слова не всегда нужны, чтобы просто понимать. Сорвиголова начал первым: — Твоя рана.  Фрэнк не отвечает, лишь отсутствующе глядит в пол. Наверное, кровотечение было последним, что его волновало сейчас. Даже не дал язвительных комментариев про "супер-нюх" Мэтта. Это было плохим знаком. Он поднимается, намереваясь притащить всё необходимое и залатать чужое увечье, но его останавливают: — Я сам.  Мёрдок решает не возражать, но кивает как-то рассеянно. — Аптечка в спальне, под кроватью. — «Если что-зови», мысленно дополнил Сорвиголова, вслушиваясь в чужие хромые шаги, и выудил из кармана шорт пачку с зажигалкой.  Теперь он отчетливо понимал, что не передумает. *** — Ты куришь? — Раньше баловался, но мне было лет шестнадцать. Не знаю, что сегодня на меня нашло. Касл опёрся руками о подоконник, подставляя лицо холодному ветру. Желтый свет фонарей мягко обволакивал его, успокаивая боль в открывшихся ранах под чистыми бинтами.  — Люблю ночь.  — Ночь предназначена таким, как мы, Фрэнк. Той части нас, которую не осилит дневной свет.  Касл не сразу обратил внимание, что ему протягивают сигарету. Он замер, отуплено глядя на ее яркий кончик, но взял. Затянулся глубоко. — Я…Мария. Моя жена, знаешь, она всегда ненавидела, когда я это делал. Я говорил ей, что завязал, но на деле-стал лучше шифроваться. Это… — Чувство контроля. Привычка даёт ощущение… — …Что ты имеешь стабильность. Каслу не нравилось, как нечто ворошилось в его диафрагме, в особенности-то, что неприятным это назвать не выходило. Боковым зрением мужчина поймал чужой профиль. Будь он проклят-Мэттью, хоть и слепой, но наверняка сделал то же самое, как минимум потому, что на лице его играла еле заметная ухмылка. Касл всегда был наблюдательным. — Слушай, почему именно Голд, а, Мёрдок? Это бабское курево. Мэттью хмыкнул, забирая тлеющий фильтр обратно. — Это мои самые первые. У меня была…знакомая. Долгая история. Часто втягивала нас во всякие передряги. Без понятия, как я с ней не спился в свои лучшие годы. Фрэнк притих, погрузившись в размышления. Вдруг ему показалось странным то, что он ничтожно мало знает о человеке, который весь минувший вечер заботился о нём и бегал за ним, как за шкодливым сорванцом. — Красный…Мэтт. Да, эм. Спасибо. За, ну.  — Я знаю. Без проблем. В конце концов-мы многое делим пополам, хотим мы этого или нет. Окурок полетел куда-то на улицу, потому что Касл схватил собеседника за запястье. Но сейчас это была отнюдь не угроза: — Я серьезно, придурок, слушай меня! Я, эм…давно не спал нормально, сегодня у меня это почти получилось. Ты пытаешься помочь, не знаю, на кой хер, но пытаешься, и я, я просто…мне даже нравится. Это новое "нечто" у Фрэнка в груди вдруг стало болезненным и нестерпимым. Эта ночь, эти поганые Marlboro, стены, которые не давили и не разили угрозой, и эта гребаная красивая горбинка на носу Мэтта-его конкретно распирало. Каратель выпускает из хватки запястье, спрятанное в рукаве теплого джемпера. Ему не дает покоя мысль, что если б Сорвиголова хотел-одернул бы руку.  Он сжимает кулаки. — Сними. — Что? — Сними их. Эти тупые очки. Мэттью слушается. Хотя, скорее-принимает просьбу, ведь Касл сейчас походил на бомбу замедленного действия: перережешь не тот провод-взорвется изнутри. Его виду открываются тонкие пучки ресниц, под которыми крылись расширенные зрачки-черные дыры, уносящие в бесконечность космоса. И вокруг них-дуги голубизны. Там, отражаясь, алела подступающая к городу утренняя заря. Фрэнка несёт. Поздно думать, когда его губы с неясной жаждой приникают к чужим.  Поздно думать, когда Мэтт решает принять, ответить, не колеблясь.  Поздно думать, когда Каратель хватается своими граблями за чужие щёки, упиваясь вкусом никотина и сильнее толкается в чужой рот влажным языком. Поздно думать, когда Мэтт, распалившись до неприличия, кусается, не в состоянии отличить в этом мгновенье себя, Фрэнка или ледяной уличный ветер.  Поздно думать, когда они по инерции жмутся тазом к тазу, словно никогда не могло бы быть иначе.  *** Мэттью вырубает будильник, морщась от осточертевшей мелодии. Надо бы ее сменить.  Рядом кто-то сонно стонет: — Чёрт…который час? — Десять тридцать. Похоже, сегодня меня уволят из моей же организации. Он перекатывается на другой бок. Немного жалеет, что не может увидеть, но радуется, что способен хотя бы ощущать. Мёрдок беспечно утыкается в теплую, обросшую грудь: — Фрэнк. — М? — Мы всё еще "Не-Друзья"? Касл закрывает их прогретым одеялом с головой: — Дай-ка подумать. Хм-м. Ага, определенно.