Теория хаоса

Ген не помнит, когда все началось, как все рухнуло. Кажется, он просто услышал неразборчивый крик, от которого мир схлопнулся в точку. Пещера, ради которой они столько сделали — взорвалась, Хега предал абсолютно всех, а Сенку и Цукаса — там, внизу, падают с обрыва прямо в водопад. Колкая зябкость прошлась по спине, звуки вмиг слились в один поток, осталась только пустота и одно слово, которое стучало в висках, как молот: «упал». Из Гена вынули всё — недавние надежды, всю сладость только что добытой победы, усталость, которая ещё минуту назад свинцом тянула плечи. Внутри оборвалось, провалилось куда-то вниз, в непроглядную темь, из которой не было выхода. А следом откуда-то из самой глубины, из липкого желудочного спазма, полезло то, что он тут же с силой отшвырнул — даже не мысль, а её рваный край, вспышку непрошеной картинки: тело без движения, застывшее лицо, кровь на камнях. Дыхание перехватило судорогой отрицания, перед глазами пошли белые пятна, а горло свело резким отвращением к собственному воображению. Ген зажмурился до цветных кругов, до ломоты в глазницах, будто мог физически раздавить этот образ. Он запомнил, как сузились зрачки Кохаку, и как она, не сказав ни слова, схватила копьё, рванув в лес. Моментально началась паника, часть людей взбудоражено подорвалась, бросая вещи, и тут же, разбиваясь на группы бежала к каменному утесу, а другие просто шокировано стояли, не веря в услышанное. Ген стиснул челюсть так, что зубы заскрипели и глубоко вздохнул, чувствуя, как лёгкие режет весенний воздух. Все следующие часы они прочёсывали берег вверх и вниз по течению, звали, вслушивались в тишину, которая не отвечала. Совсем далеко кричали ночные птицы, ухал старый филин, луна бегала по небосводу, пряталась за облака и снова появлялась. Ген перестал замечать лес вокруг. Его взгляд сфокусировался до узкой туннельной щели — только камни, только вода, только та полоска берега, где может быть чье-то тело. Ноги давным-давно двигались сами — перепрыгивали через корни, скользили по мокрой глине, проваливались в ямы. Он будто больше не чувствовал ни холода, ни усталости, все это стало таким незаметным. Где-то на границе сознания мелькала мысль, что сейчас он напоминает зверя, который зависимо гонится за добычей и уже не замечая копье, торчащее в боку от двуногих охотников. В очередной раз проходя мимо реки Ген содрал ладонь о кору, рассек бровь о низко нависшую ветку. Не обратив ни капли внимания, он рефлекторно вытер рукавом и побрел дальше. В голове крутилось одно и то же, свербящее, как заноза: жив ли? Ген не позволял себе заглядывать дальше этого вопроса, не давал сознанию дорисовать то, что могло ждать впереди. Но на самом дне, в глухом углу, уже ворочалось иное — без слов, без чётких очертаний, одно лишь ледяное предчувствие. Он давил его, сжимал, втаптывал обратно в темноту, до ломоты в висках, до металлического привкуса на языке. К горлу подступала душная волна тошноты, а перед внутренним взором, сколько ни жмурься, раз за разом всплывал размытый, неотвязный образ. Ветка под ботинком хрустнула снова — сухо, отрывисто, — и этот звук вдруг выдернул из памяти давно забытый голос школьной медсестры. Она когда-то сказала, морщась, что щелчок костяшками пальцев до жути напоминает ей треск ломающихся рёбер. Ген мотнул головой и заставил себя поднять глаза. Он уже не знает, сколько раз чувствовал, как сердце срывается с места — и каждый раз оказывалось, что это ложная тревога. Куст показался силуэтом, Камень — сгорбленной спиной, Тень от дерева — знакомым профилем. На востоке, над верхушками сосен, разливалась бледно-розовая полоса — первые мгновения солнца, готовые разорвать темноту. Рваные клочья тумана ползли между стволов, и лес стоял неестественно тихим, будто зачарованным — не хватало только пряничного домика и хлебных крошек, рассыпанных на тропе. Воздух был такой прозрачный и чистый, словно и не было всей этой бесконечной ночи. Снаружи царило безмолвное, почти сказочное спокойствие. Ген вспоминает, как впервые посмотрел вниз, когда, прибежал на место падения. Он смотрел вниз, оценивая всю высоту, до которой лететь — бесконечно долго, внизу острые зубья скал и белая пена водопада, способная перемолоть тело за секунды. Кровь прилила к лицу жаркой, неконтролируемой волной и тут же отхлёстывает, оставляя кожу ледяной и липкой, а пульс колотится уже в висках и в кончиках пальцев. Он хватает ртом воздух, но лёгкие не слушаются — вдох выходит поверхностным, сдавленным, будто грудную клетку стянули железные обручи, и вдох застревает в горле, не доходит до конца. Диафрагма деревенеет, мышцы сводит судорогой, и откуда-то поднимается первородный страх, пока зрачки застилает тьмой — не сразу, а наплывающими с краёв пятнами, от которых мир размывается. Но со стороны — лишь на долю секунды промелькнувший в глазах ужас, который остальные просто не успевают заметить, потому что он уже рефлекторно сглатывает ком в горле, заставляя лицо остаться бесстрастным. Ген зажмуривается и трясёт головой, пытаясь вытряхнуть воспоминание здесь, в реальности, среди деревьев и тумана, но выходит только хуже. Сердце пропускает удар и бьёт снова с такой мощью, что отдаётся в горле, в висках, в животе, а в груди разрастается острая сжимающая боль — не сердечная, он знает это, просто мышцы свело от напряжения, но от этого знания не становится легче. Подкрадывается липкий, иррациональный страх, что он не выдержит, что рухнет прямо здесь, на прелой листве. Ген слышит, как где-то скрипит песок, как далеко падает ветка, но одновременно мир становится нереальным, будто смотришь на него через мутное стекло. Пальцы, ноги, лицо — всё чужое, он сжимает кулак и не чувствует ногтей. Начинает казаться, что он отделился от тела и смотрит со стороны на сгорбленного, бледного, с расширенными зрачками человека, который вызывает лишь брезгливое отвращение. Он давит кулаки до боли, мысленно приказывая себе прекратить, но боль не прогоняет ни дереализации, ни того рвущегося наружу отчаяния, которое скопилось за часы сдерживания и теперь находит выход, — и тогда на границе сознания, сквозь звон и пульс, остаётся только глухое ощущение тупика и черноты. Ген закрывает глаза, и внутри становится черно. — Там! —громко кричит Кохаку прямо в правое ухо Гена и первой бросается вниз по осыпающемуся склону не дожидаясь остальных. Её меч болтается за спиной, волосы растрепаны, но в движениях нет и тени усталости. Позади Суйка издаёт радостный всхлип, вырывается вперёд, бежит, спотыкается, поднимается и бежит дальше, размахивая руками. Ген заторможено отодвигает колючки онемевшими пальцами. Вдали видно прямую спину, усталый наклон головы, из-за которого влажная челка лезет в глаза. Даже еле живой, Сенку выглядит так, будто отдыхает на песочном берегу. Сенку резко поднимает голову. Он услышал шум, шаги, голоса и дёрнулся, как от удара. Его тело напряглось, плечи подскочили, рука рванулась вперёд, словно он собирался защищаться, неуклюже проехавшись по камням. Но потом он видит радостные лица Кохаку, Гинро, Касеки, Суйку, мелькающие между камней, своих людей. Сенку длинно выдыхает, опуская плечи. Прикрывает глаза на секунду, щурится от первых золотых лучей солнца. Опирается на руку, откидываясь назад, и на его лице появляется знакомая победная усмешка. Сенку переводит взгляд с одного лица на другое. Глаза скользят по берегу, по камням, по носилкам и на секунду замирают, кажется он кого-то настырно ищет. Вдруг пространство между ними будто натягивается невидимой струной. Лёгкое, почти неуловимое изменение, словно кто-то в толпе произнёс его имя беззвучно. Он поднимает голову и видит: Сенку замер, глядя прямо на него. Сенку не улыбается, просто смотрит —тяжело, но на удивление бодро. Глаза красные, воспалённые, под ними тени, каких Ген не видел даже в самые тяжёлые дни подготовки. Ген заставляет себя сделать шаг. Его колени подкашиваются, он сконфуженно хватается, чтобы не упасть. Всё тело дрожит — от облегчения, от того, что весь адреналин последних часов разом уходит, оставляя после себя ватную пустоту. Он недовольно морщится, видя грязь и пыль и сжимает кулаки, пряча в рукава. Внизу мигом начинается суета. Цукасу поднимают на носилки, Хегу оставляют в стороне — потом разберутся, все равно он в отключке. Кохаку пытается помочь Сенку встать, но он качает головой. Поднимается сам. Ген видит, как он морщится, как его плечо безвольно повисает, как он перехватывает руку здоровой ладонью и всё-таки выпрямляется. Упрямый. Как и всегда. Ген останавливается в нескольких шагах, не подходит ближе. Потому что, если подойдёт — не сможет сдержаться. Он отводит взгляд.

***

Носилки с Цукасой тащили по очереди — воины царства науки, кряхтя и матерясь сквозь зубы, впрягался в лямки. Кохаку шла впереди, расчищая путь, раздвигая ветки, придерживая особо скользкие камни. Суйка держалась рядом с носилками, иногда поправляла сползающее одеяло, иногда просто смотрела на бледное, неподвижное лицо Цукасы. В размытой белизне рассвета ещё тлеют угли уходящей тьмы, но с каждым вздохом они гаснут, уступая место тихой прозрачности. Воздух настолько плотный от влажности, что, кажется, его можно пить мелкими глотками, ощущая, как прохлада растекается по гортани и остужает разгорячённое нутро. Теперь можно было вдыхать полной грудью, не беспокоясь о дрожи внутри. Ген шёл самым последним, все равно он бы не смог ничем помочь. Слушал звук шагов и всматриваясь на спину Сенку чувствуя, как сонливость наваливается с новой силой. Сенку шёл сам. Отказался от носилок, от помощи, даже от того, чтобы кто-то поддерживал его под локоть. Он переставляет ноги медленно, осторожно, будто проверяет каждую опору. Иногда останавливается, делает короткий, шумный выдох и продолжает. Лопатки опущены, а голова чуть наклонена вперёд, неся на себе невидимый груз, который невозможно сбросить Ген проводит рукой по подбородку пытаясь снять напряжение. Челюсть ноет — он слишком долго держал её сжатой, не замечая. Он пытается вспомнить все что произошло за последние пару дней, но возвращается к силуэту, идущему впереди. Мокрая перепачканная рубашка, прилипшая к позвоночнику. Белые волосы, в которых запутался речной песок. Как он чуть заметно припадает на правую ногу, видимо, сильно ударился при падении. Сенку так же бы целеустремленно шел вперед, если бы был весь в крови. Ген сейчас просто очень хочет в теплую кровать и завалиться в спячку на несколько веков. Он не успевает додумать, Сенку вдруг останавливается, приваливается к стволу дерева, закрывая глаза. Носилки ушли вперёд, Гинро и Кинро спорили, какой тропой идти, Кохаку командовала, держа под руку связанных Хегу и Хомуру. Ген делает короткий вздох и подходит ближе, взволнованно спрятав рукава в кимоно. — Сенку?.. Все в порядке? — Ген уже протянул руку, но застыл, так и не коснувшись. — Да — Голос хриплый, короткий. — Пять секунд. Гену отчаянно хочется шагнуть вперёд, предложить воды, коснуться плеча, сказать что угодно — хоть глупость, лишь бы разорвать эту тишину, где слышно лишь чужое тяжёлое дыхание, но он не решается подойти ближе, так и стоит, переминаясь с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. А Сенку открывает глаза не сразу, медленно, будто веки налиты свинцом, и несколько секунд просто смотрит в одну точку — на каменистую дорогу у своих ног, потом поднимает взгляд на Гена и внимательно рассматривает его разбитую бровь, содранную ладонь, которую тот так и не перевязал, и грязь под ногтями. — Ты… — голос Сенку хриплый, сорванный, он замолкает, сглатывает. — Ты как? Ген не верит своим ушам. — Что? — Ты цел? — повторяет медленно Сенку, будто учится говорить на незнакомом языке. — Не ранен? Вопрос звучит так неожиданно, так нелепо в устах Сенку — человека, который никогда просто так не спрашивает «как дела?», потому что это неточная, иногда совершенно бесполезная формулировка. Хотя и сам он задает такие вопросы чаще всего из вежливости. Ген смотрит на него, пытаясь понять — издевается? Шутит? Но лицо Сенку серьёзное, усталое, с тёмными кругами под глазами и в его взгляде нет насмешки. Он сглатывает ком в горле, который никак не хочет проходить. — Я… В порядке, — выдавливает он с напускным смехом. — Это всё не моё. Сенку внимательно изучая смотрит на его пальцы, на дрожь, которая их выдаёт. — Врёшь, — тут же отвечает он, поднимая бровь. Констатирует очевидный факт. И, не дожидаясь ответа, отталкивается от ствола. Делает шаг — шаткий, неуверенный, но упрямый. — Пойдем дальше. У нас еще много дел. Ген с паузой выдыхает и шагает вперёд, вслед за ним.

***

Свет в палатке проникал сквозь щели в пологе, лёгкими полосами ложился на земляной пол, на грубые бинты, на неподвижное лицо. Пахло спиртовой настойкой на травах, которую Касеки приготовил для обеззараживания. Цукаса лежал на койке, грубо сколоченной из досок и накрытой тканью. Лицо белое, как полотно, губы синие, глаза закрыты. Грудная клетка вздымалась неровно, с хрипом, иногда замирала на несколько секунд — и тогда казалось, что всё кончено, но снова мирно начинала двигаться. Касеки сидел у изголовья, держал иглу — изогнутую, самодельную, которую сам же и выковал. Рядом стояла миска с кипячёной водой и кусок ткани, на котором лежали нитки — сухожильные, тонкие, какие только можно было найти. Он работал молча, сосредоточенно, даже не морщась, хотя руки его дрожали. Крови было много, она сочилась сквозь пальцы и стекала по запястьям. Сенку сидел рядом на низкой табуретке, держал края раны, сжимал их так, чтобы Касеки мог прошить разорванную плоть. Он не спал уже больше суток — после падения, после боя, после ледяной воды, после того, как притащили Цукасу и начали его осматривать. Глаза воспалены, красные, под ними — чёрные круги, провальные, как ямы. Волосы слиплись от воды и грязи, на лбу стекали капли пота. Рубашку он накинул на плечи, но не застегнул, и она висела, открывая грудь, перетянутую кое-как намотанными бинтами. Сенку не отворачивался, смотрел прямо на то, что делал, на каждое движение иглы, на то, как она входила в кожу, как нитка стягивала края, как кровь снова проступала сквозь шов. Цукаса был уже какое-то время без сознания, все-таки отключился даже несмотря на его устрашающее здоровье. И это, наверное, было единственное, что облегчало задачу — он не чувствовал боли. Тем не менее Сенку знал, что это не оправдание. Знание того, что человек спит, не делает процесс менее жестоким. — Глубокая, — сказал Касеки, не поднимая головы. — Сквозная. Лёгкое задето, но не пробито. Если бы на сантиметр левее… Он не договорил, Сенку кивнул. — Зашивай. Потом обработаем. Касеки замолчал, сосредоточился на шве. Сенку чувствовал, как под пальцами замедляется пульс Цукасы. Тонкая, почти неощутимая нить, которая с каждой минутой слабела. — Кто-нибудь, — сказал он хрипло, не поворачивая головы, — Позовите Юдзуриху. Несмотря на всю сосредоточенность, Касеки кинул на него вопросительный взгляд и тут же вернулся к своему делу — …Она умеет шить. — Сенку говорил ровно и приглушенно из-за его самодельной медицинской маски. —Это сейчас пригодится. За спиной зашевелились, и торопливые шаги стихли в стороне выхода. Касеки на секунду отвёл руку, чтобы перехватить иглу поудобнее, и на краю миски с водой качнулся розовый отблеск — свет лампы дрогнул, зацепился за мутную поверхность и скользнул дальше, на стену, где уже успело натечь маленькое алое пятно от брошенной тряпки. Никто на него не смотрел, но оно расползалось по грубой ткани, как живое, — единственное, что в этот момент продолжало двигаться без чьей-либо воли. Вскоре полог палатки откинулся, и внутрь шагнула Мирай. Она выглядела растерянной, глаза мутные и припухшие от недавних слёз. За ней вошла Юдзуриха — её лицо по сравнению с остальными сквозило серьезностью. Кохаку же встала у входа, непроницаемо скрестив руки на груди, но пальцы правой руки, лежавшей на локте, чуть заметно подрагивали. Ген вошёл последним. Он вообще не планировал заходить. Хотел остаться снаружи, прислониться к дереву, закрыть глаза и просто — не видеть этого. Не видеть, как Сенку сидит у постели умирающего, сгорбленный, с серым лицом, с руками, которым явно требуется передышка. Но ноги сами шагнули вперёд и вот теперь он замер на пороге, вжавшись плечом в деревянный косяк. С того места, где он стоял, ему была видна только спина Сенку — напряжённая, неестественно прямая и край безжизненной руки Цукасы. Ген смотрел на него и не узнавал. Не в том смысле, что Сенку изменился физически — нет, он был всё тем же: худая фигура, растрёпанные волосы, ссадины на лбу. Но в нём не было привычной энергии, того электрического заряда, который всегда исходил от него, даже когда он молчал. Сейчас казалось, что, если дунуть — он рассыплется. Не самая приятная мысль за сегодня. В груди у Гена что-то сжалось. Он не знал, как это назвать — жалость? Страх? Что-то более глубокое, от чего перехватывало дыхание. Мирай подошла к кровати, остановилась, глядя на неподвижное лицо брата. Её рука дрогнула, потянулась с надеждой, но замерла в сантиметре, будто боялась, что прикосновение причинит боль. — Он… — голос Мирай сорвался. — Он будет жить? Сенку не ответил сразу. Смотрел на неё, и в его взгляде была та же тяжесть, что и минуту назад. — Я сделаю всё возможное Голос был ровным, но Ген, стоявший у входа, слышал каждую микротрещину. На слове «возможное» голос дрогнул — чуть заметно, но достаточно, чтобы Ген понял: Сенку не совсем верит в то, что говорит. Он делает это, потому что должен, потому что не может сказать правду. Потому что правда — это «вероятно он умрёт, и я ничего не могу с этим сделать». Юдзуриха шагнула ближе к Сенку, остановившись рядом. — Сенку, — сказала она тихо, — Ты звал меня? Сенку кивнул. Напряжение в его плечах чуть ослабло — Ген заметил это. Касеки передал иглу, Юдзуриха взяла её с той же аккуратностью, с какой привыкла работать с тканью. Её пальцы были точными, уверенными, казалось она делала это не впервые. Наверное, раньше, в старом мире, это бы напугало, особенно Гена. Мирай застыла у входа. Она смотрела на брата, на его бледное лицо, на грудь, перетянутую самодельными бинтами, на кровь, которая сочилась сквозь них, и её лицо становилось бледнее. Горло судорожно сжалось, по нему прошла волна, которая не давала сделать вдох. Она не плакала, не издала ни звука, только смотрела как грудь вздымалась неровно, с булькающим призвуком. Как Касеки и Юдзуриха зашивали рану, и игла входила в мягкую плоть, которая не чувствовала. Кохаку, по-прежнему стоявшая у входа, тихо кашлянула. — Хёга и Хомура связаны. Охрана есть. Сидят в клетке. Только что их проверяла. Ген во время этого импровизированного отчета стоял, прислонившись плечом к деревянному косяку. Он не решался вмешиваться, только впитывал атмосферу — эту смесь отчаяния и собранности, повисшую в душном воздухе. Кохаку бросила на него короткий взгляд, обернувшись к Мирай. — Эй… — сказала она негромко, положив руку на плечо. — Идём. Не будем мешать Кохаку осторожно подхватила Мирай под локоть и вывела из палатки — та не сопротивлялась, шла как во сне. На пороге Кохаку задержалась на секунду, посмотрела на Сенку, потом на Гена — и тоже вышла, коротко ободряюще хлопнув по плечу. Ген недовольно нахмурился и нервно потер плечо. Полог опустился за ними, и в палатка снова погрузилась в работу. Через некоторое время Юдзуриха завязала последний узел, отрезала нитку, промокнула край шва чистой тряпкой. Кровь почти сразу проступила снова — тонкой, тёмной полосой. Она нахмурилась, но ничего не сказала. — Всё, что могла, — сказала она, поднимаясь. — Дальше — только время покажет. — Спасибо, — тихо сказал Сенку. Юдзуриха кивнула, обвела взглядом разложенные инструменты, окровавленную нить на краю миски, скомканную ткань — и, видимо, решив, что здесь от неё больше ничего не зависит, направилась к выходу — Я рядом, если что-то понадобится, — сказала она вместо этого и вышла. Касеки с кряхтением распрямился, упёрся ладонями в колени, разминая затёкшую спину. Затем махнул рукой — не то прощаясь, не то намекая, что пойдёт глотнуть свежего воздуха — и, не проронив ни слова, выбрался наружу. В итоге они остались втроём: Цукаса без сознания, Сенку и Ген. Сенку сгорбившись сел и посмотрел на свои руки так, будто видел впервые. Потом медленно, почти механически, стянул перчатки, бросил их на землю, взял тряпку, лежавшую рядом, и начал вытирать пальцы — один за другим, методично, безжизненно. Кровь не смывалась до конца, только размазывалась грязными разводами. Он аккуратно вытер ладони, запястья и швырнул ткань в сторону. Потом он стянул медицинскую маску, и Ген увидел его лицо: бледное, с влажной полосой от резинки на переносице. Сенку провёл ладонью по щеке, по скуле, словно пытался стереть с кожи не только след от маски, но и тупую боль, которая там засела и устало откинул голову назад, открывая шею — и Ген сглотнул, заметив, как бьётся на ней жилка. Ген чувствовал, как внутри под рёбрами что-то сжимается — от этого вида, от непосильной тяжести в сгорбленных плечах. Он никогда не видел Сенку таким выжатым. Но Ген не мог не обращать внимание на острые линии скул, сбившуюся прядь на лбу — даже в этой серости, в этой разбитости чувствовалось что-то твёрдое, почти хищное, отчего перехватывало дыхание. — Он умрёт, — сказал Сенку. Голос пустой, как если бы он говорил о погоде или о том, что завтра взойдёт солнце. — Кровопотеря слишком велика. Органы повреждены. — Сенку говорил, не отрывая взгляда от неподвижного лица. —. Даже в нашей прошлой жизни, с больницами и хирургами, шансов было бы меньше пяти процентов. А здесь… Он резко потёр переносицу кончиками пальцев — почти до боли, будто пытался выдавить из себя мысль, которая не хотела рождаться. На секунду зажмурился, Сенку прокручивает что-то внутри, прикидывает, взвешивает — и самому себе это не нравится, он будто спорит с кем-то невидимым, но уже понимает, что другого выхода нет. Плечи опустились ещё ниже и даже в этом жесте — в напряжённо сведённых бровях, в полумраке, гипнотизировало. — Но есть один вариант. Ген чувствовал, как внутри него что-то сжимается от напряжения. От того, что Сенку сейчас скажет то, чего боится сам. — Криоанабиоз. — Слово прозвучало сухо, будто из учебника. — Заморозить, остановить метаболизм и ждать. А когда появится технология — разморозить и вылечить. Над головой надрывно крикнул ворон, подчёркивая тяжесть повисшей между ними пустоты. — Фактически — убить, чтобы спасти. Сенку говорил о смерти как об инженерной задаче, хотя в голосе была чуть заметная, но различимая, трещина. На слове «убить» голос чуть дрогнул — и Ген почувствовал, как это отозвалось под рёбрами, острой, короткой ломотой. Очевидно, Сенку не хочет этого делать, но сделает, потому что считает себя ответственным за всё и за всех. И внутри у Гена вдруг ожило воспоминание — то самое, как он стоял на краю обрыва и думал, что никогда больше не увидит этого лица. — Ты… — Ген сглотнул. Горло пересохло, слова давались с трудом. — Ты действительно сможешь это сделать? Сенку поднял голову. Что-то изменилось в его чертах, оставив место для чего-то твёрдого, негнущегося. Это была не уверенность учёного, просчитавшего все переменные, а та особая, почти пугающая решимость, которая рождается на самом дне отчаяния и уже не спрашивает разрешения. Она поднималась изнутри, разгибала его осанку, заставляла ладонь сжаться в кулак — не важно, сколько часов он не спал и как сильно ныли мышцы. Важно было только одно: он сделает это, потому что больше некому. — Если это будет единственный выход — то да. — Сенку говорил ровно, но Ген слышал, как его голос чуть заметно вибрирует. — Я несу ответственность. Эти слова повисли в густой, пропитанной запахом крови духоте, и Ген увидел вдруг не гения, не командира, не человека с готовым ответом на любой вопрос, а того, кто тащит на себе больше, чем способен выдержать, и никогда не просит помощи, потому что просто не умеет. Та самая решимость, что только что разогнула спину Сенку, теперь словно перекинулась на Гена, заставив его сделать шаг вперёд, а затем и второй, пока земляной пол сухо хрустел под ногами. — Я помогу тебе построить эту штуку. — Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. Без привычной иронии, без дежурной улыбки. — Морозильную камеру. Чтобы тебе не пришлось… делать это одному. Сенку замер. Очень медленно поднял на него взгляд, и в глубине его глаз читалось не удивление — скорее, почти забытое облегчение от того, что его идею не назвали безумной, что кто-то не просто выслушал, а шагнул навстречу. Напряжение чуть отпустило его плечи, разжались пальцы, вцепившиеся в край топчана, и к побелевшим костяшкам прилила кровь, проступив розовыми пятнами на бледной коже. Он без слов выдохнул, но этот выдох сказал Гену больше, чем любой длинный монолог. — Ты же не знаешь, как это делается, — произнёс Сенку, но уже без прежней тяжести, скорее с проблеском привычной цепкой мысли. — А ты покажешь. — Ген пожал плечами. — И научусь. Я еще помню школьную программу Он почти улыбнулся — уголком губ, грустно, но без горечи. Сенку задержал на нём взгляд — не испытующий, а скорее удерживающий, как будто ему требовалась секунда, чтобы до конца поверить в услышанное, — и наконец кивнул, коротко и скупо, но совершенно осознанно. — Хорошо. Он тут же отвернулся к чертежу, расстеленному на полу у его ног. Провёл пальцем по линии, нахмурился и затараторил, перечисляя детали, будто составлял список: — Нам понадобится изоляция. Лучшая, какая есть. И герметичный контур. Касеки сможет сделать… — он говорил быстро, сухо, перечисляя детали, будто составлял список. — Времени мало. Если не успеть до завтрашнего вечера, будет поздно. Ген стоял и слушал, и внутри плавно отпускало — не потому, что он понимал хоть слово, а потому, что Сенку на глазах становился собой. Говорил о деле, планировал, действовал. И в этой стремительной, собранной энергии было что-то до странности красивое — та самая смелость, которая не спрашивает разрешения, а просто поднимает человека на ноги и заставляет идти вперёд. — Я запомню, — сказал Ген, усмехнувшись. — Но помощь остальных точно не помешает.

***

Здесь, под каменным сводом пахло сыростью, металлом и почему-то гарью — будто кто-то жёг костёр у входа, и дым затянуло внутрь. Стены блестели от влаги, кое-где сочилась вода, собираясь в лужицы на полу. С потолка свисали сталактиты — тусклые, серые, похожие на замёрзшие сосульки. В дальнем конце пещеры, у самой стены, громоздились деревянные щиты, куча бочек и ящиков, груды инструментов, и в центре всего этого — каркас будущей криокамеры. Он был ещё не закончен: деревянные рёбра торчали в разные стороны, стенки не прилегали плотно, кое-где зияли щели. Внутри чернела пустота, в которой предстояло спать Цукасе — годы, десятилетия, неизвестно сколько. Ген старался не смотреть туда. В пещере горели две глиняные плошки с жиром, фитили в которых давали слабый, неровный свет. Света было мало, он плясал на стенах, выхватывая то один угол, то другой, оставляя большую часть пространства в густом, плотном полумраке. Тени прыгали, искажали расстояние, делали и без того тесную комнатку ещё более замкнутой. Касеки кряхтел у дальнего щита, примеряя доску к выемке. Рядом суетился Хром — он уже успел обойти конструкцию трижды, заглядывая во все дырки, проверяя крепления и бормоча под нос что-то про «странные чертежи» и «как это вообще должно работать». Сенку сидел на корточках у каркаса, склонившись над чертежом, расстеленным прямо на земляном полу. Лист бумаги был придавлен камнями по краям, чтобы не сворачивался. Он водил пальцем по линиям, что-то бормотал под нос — расчёты, размеры, углы. Ген стоял в стороне, держа в руках длинную деревянную планку, она была шершавой, с занозами, которые впивались в ладони даже через ткань рукавов. Он уже успел понять: его работа здесь — не чертить и не собирать, а держать, подавать, приносить то, что нужно. И в этом была своя, уже привычная для него польза. Вспоминались чудесные времена как он делал сотни батареек… — Хром, проверь зазоры с левой стороны, — не оборачиваясь, бросил Сенку. — Уже! — отозвался тот, ныряя под каркас. — Тут сантиметр, не больше. Нормально? — В пределах допуска… Ген отошёл к краю пещеры, где на камнях оставил деревянные миски с едой. Он принёс их ещё час назад — в самый разгар работы, когда попытался всучить каждому хоть по куску, но был единогласно отогнан: всем было не до того, и миски пришлось оставить в стороне, чтобы не мешались и не мозолили глаза. Ну, попытка — не пытка. Он взял одну из них и подошёл к Касеки. — Касеки, — сказал он негромко, — поешь. Ты с утра не ел. Старик поднял голову, посмотрел на него, лысая голова забавно блестела в свете, на лбу выступили капли пота. Он хотел отмахнуться, но Ген уже сунул миску ему в руки — настойчиво, но мягко. — Некогда мне— проворчал Касеки, но миску взял, заглянул внутрь. — О, это ж каша! С мясом! Откуда? Её же для раненых берегли. — Пришлось наврать Кохаку, что это для тебя, — Ген усмехнулся уголком губ. — Сказал, что ты без мяса долго не протянешь и рухнешь прямо в пещере. Касеки хмыкнул, но отворачиваться не стал, принялся за еду, бормоча что-то про «молодёжь, которая не знает, что такое настоящая работа». Ген отошёл, взял вторую миску, подошёл к Хрому, тот вылез из-под каркаса, отряхивая колени. Ген поспешно протянул ему еду, пока Хром удивлённо моргал. — О, спасибо, Ген-сан! — он расплылся в улыбке, принимая поглощать все. — А то я уже думал, что умру от голода раньше, чем мы это закончим. — Не благодари, — Ген отмахнулся, видя, как он набивает себе рот и становится похожим на хомяка. Сенку всё ещё сидел над чертежом. Ген вздохнул, понимая всю сложность своей ноши. Подошёл, присел на корточки рядом. — Сенку, — сказал он тихо. — Еда почти остыла. — Потом, — ответил Сенку, не поднимая головы. — Ты упадёшь. — Упаду, когда закончим. — А если упадёшь раньше? Сенку поднял взгляд. Глаза красные, воспалённые, под ними чёрные, провальные тени. Волосы слиплись от пота, на щеке — полоса от карандаша. Он смотрел на Гена секунду, другую, потом перевёл взгляд на миску. Кажется, он только сейчас заметил, что она всё это время стояла перед ним. — Я поем, — сказал он. — …Через пять минут. Ген проводил взглядом ложку, которой Сенку машинально зачерпывал кашу, и подумал, что человечество, способное забыть о еде ради чертежа, — это, пожалуй, самый странный биологический вид из всех возможных. Но он хотя бы ел, уже что-то. Касеки доел, отставил миску в сторону и, подойдя к каркасу, с ходу нахмурился: — Тут подклинивать надо, — сказал он, обращаясь к Сенку. — Иначе герметичность не обеспечить. Я сейчас быстренько сделаю. — Хорошо, — ответил Сенку, поднимаясь. — Я проверю уровень, с другой стороны. Касеки ушёл вглубь пещеры, к своей мастерской, прихватив несколько досок. Ген смотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на Сенку. Тот уже стоял у противоположного края, наносил разметку на брус. Хром возился с креплениями, глупо напевая себе под нос без слов. Ген остался у стены, привычно наблюдая. Сенку снова склонился над чертежом, что-то поправлял, бормотал. Хром подошёл, ткнул пальцем в одну из линий, и они воодушевленно заспорили. Ген видел, как Сенку, закончив, рассеянно покрутил в пальцах карандаш, слишком быстро, нервно, прежде чем снова коснуться грифелем бумаги. Как его плечи на мгновение опустились, потеряв привычную жёсткость, но тут же выпрямились снова — словно он физически одёрнул себя и вернул в строй. Ген смотрел, и где-то на границе сознания — там, где обычно крутились дежурные шутки и расчёты на три шага вперёд, — проступила мысль. Ещё вчера он стоял на краю обрыва и думал, что этот чертёж уже никогда не ляжет на стол, а пальцы, что держат карандаш, никогда больше не сожмутся в кулак. Это так хрупко до абсурда. Вся эта картина похожа на закулисье перед самым странным спектаклем в его жизни. Он, Ген, всегда чувствовал себя увереннее именно там, в тени, за миг до выхода на сцену, когда каждый занят своим делом, а воздух дрожит от напряжения. Что за идиот, — подумал Ген. — Ещё пару часов и он просто рухнет. Ген вышел из пещеры — всего на пять минут, просто чтобы подышать и посмотреть на небо. Снаружи стоял ясный день, солнце пробивалось сквозь кроны, по траве ветер гнал мелкую рябь, и в этой безмятежности было что-то почти обидное — как будто мир за пределами пещеры и не заметил, что они тут борются за жизнь. Ген поправил кимоно, вдохнул поглубже и вернулся обратно. Внутри работа бурлила всё так же, хотя сам он чувствовал себя выжатым лимоном. Он вернулся к верстаку и принялся перебирать скобы, чтобы чем-то занять руки и не смотреть туда, где Сенку в очередной раз перепроверял разметку. Но и не глядя он знал, что там происходит: слышал, как скрипит карандаш, как стихает бормотание, сменяясь долгой паузой, — и понимал, что Сенку опять замер, уставившись в одну точку. — Ген, — позвал Сенку, не оборачиваясь. — Принеси скобы. Те, что с левой стороны, на верстаке. — Иду, — отозвался Ген с философским смирением человека, которого в пятый раз за день отправили за скобами. Примерно так в детстве мама посылала его наводить порядок в шкафу — и ведь не откажешься. Он подошёл и молча выложил скобы на край чертежа, стараясь не задеть пальцев Сенку. Тот, не глядя, сгрёб их в ладонь, и Ген заметил, как он на секунду замешкался, будто ожидая чего-то, — но тут же отдёрнул руку и вернулся к работе. Хром к тому времени уже не напевал. Он выбрался из-под каркаса, отряхивая колени, и выглядел так, будто из него выпустили воздух. Даже его привычная неунывающая гримаса куда-то подевалась, уступив место сосредоточенной, почти хмурой усталости. Он подошёл к Сенку, молча подал ему один из щитов, и они вдвоём принялись крепить его к каркасу — без слов, без споров, просто потому, что сил на лишние движения уже не оставалось. Часа через два Касеки, кряхтя, опустился на ящик и вытер пот со лба. — Всё, — сказал он. — Мои старые глаза больше не видят в этом полумраке… — Хорошо, — ответил Сенку, не поднимая головы. — Отдыхай. Касеки похлопал Гена по плечу, проходя мимо. Тот кивнул, провожая старика взглядом. В пещере остались трое: Сенку, Хром и Ген. Хром уже молча возился с креплениями, и даже его дыхание стало слышно — тяжёлое, с присвистом. Сенку стоял у каркаса, вглядываясь в чертёж, и Ген заметил, как тот уже в третий раз перечитывает одну и ту же строку, не двигаясь, будто забыв, где находится. — Сенку, — сказал он тихо. — ты и так сделал больше, чем кто-либо мог. Осталось совсем чуть-чуть. Дай себе передышку, иначе это «чуть-чуть» тебя добьёт. — Знаю, — ответил Сенку, и его голос дрогнул — всего на секунду, едва заметно. — Я хочу закончить как можно быстрее. Ген подошёл ближе, вставая совсем рядом и заглядывая на чужое лицо из-под своей челки. — Мы закончим, — сказал он. — Все вместе. Но если ты упадёшь — будет хуже. Сенку повернулся к нему. Взгляд — усталый, но в нём не было раздражения. Только понимание: Ген прав. — Ладно, — сказал он. — Устроим перерыв на пару минут. Сенку согласился на передышку не сразу — ещё с минуту он стоял, будто взвешивая в уме незавершённые задачи, но потом коротко кивнул и первым вышел наружу, в холодный утренний воздух. Ген последовал за ним. Хром, обессиленный, свернулся калачиком прямо у потухшего костра и уснул мгновенно, не реагируя на суету вокруг, а Сенку не мог сидеть на месте: он ходил по лагерю, проверял посты, перебрасывался короткими фразами с людьми, словно отдых для него заключался лишь в смене деятельности. Ген же отошёл к краю поляны, под старую сосну, и тяжело опустился на землю, привалившись спиной к шершавому стволу. Ноги гудели, спину ломило, как у старикана. Он не помнил, когда в последний раз так много двигался — не в переносном смысле, не на сцене, а по-настоящему, до хрипа в лёгких и дрожи в коленях. Казалось бы, его работа — принеси-подай, но чувство будто Ген поднимался на Фудзияму несколько часов подряд. Отсюда было видно всё — и палатку, где боролись за жизнь Цукасы, и людей, мечущихся с бинтами и водой, и Сенку, который, наконец-то, опустился прямо на землю у входа, привалившись спиной к деревянному колышку. Сенку стаскивал с плеча порванную, пропитанную кровью одежду — резкими, небрежными движениями, не глядя, уже сминая в пальцах бинты. Наматывал их как попало, и кровь проступала сквозь первый слой прежде, чем он брался за второй. Ген различал каждую деталь: дрожь пальцев, заминку, когда Сенку прикусывал губу, затягивая узел, его короткий выдох сквозь зубы — и снова движение, будто ничего не случилось. На лбу блестела испарина, хотя утро было холодным, а под глазами залегли такие чёрные, провальные круги, каких Ген не видел даже в самые тяжёлые дни подготовки. Бинты легли криво, неровно, один край сразу отклеился и болтался; Сенку обречённо выдохнул и принялся разматывать всё обратно. Рядом присела молодая девушка из деревни — Ген, честно говоря, не запомнил её имени. Она протянула миску с водой и чистые тряпки. Сенку поднял взгляд, кивнул, взял тряпку, но, когда девушка потянулась помочь, Сенку вдруг отодвинулся. — Не надо, — он промямли сухо — Я сам. Та замялась, хотела что-то спросить, однако Сенку уже отвернулся, и она, постояв секунду, пожала плечами и отошла. Он криво выжал тряпку, провёл по лицу — усталым, почти механическим жестом смывая все что накопилось. Ген заставил себя отвернуться. Ему досталась свободная минутка и лучше он ее потратит на свое любимое дело жизни, а конкретно на отдых. Усталость моментально накатила разом, будто только и ждала этой паузы. Он медленно сполз по стволу, опустился на землю, прижался затылком к коре и на секунду прикрыл глаза. В теле поселилась тяжёлая, ватная пустота, и мысль о том, что нужно со многим разобраться, вяло шевельнулась где-то на периферии, но не нашла отклика. Спать нельзя, он прекрасно это понимал, слишком много всего висит незавершённым, слишком многие раны ещё кровоточат — и в прямом, и в ином смысле. Он просто позволил себе эту короткую передышку, слушая, как внутри медленно оседает взвинченное, истончившееся за ночь напряжение. Ген думает, что хотел бы лечь в теплую ванную и завернуться в мягкий плед, как раньше. Хотя и земля сейчас вполне сойдет… Как так вышло что он теперь готов к таким несправедливым лишениям? Сквозь эту вязкую, почти уютную усталость просочилось нечто иное — не сразу, не толчком, а медленно, словно к поверхности воды поднимается тёплое течение. Сначала по коже, от затылка к плечам, пробежала едва уловимая волна покалывания, будто воздух сгустился именно с той стороны, куда он не хотел смотреть. Он не услышал ни звука, не уловил тени, но где-то на границе сознания, в том самом месте, которое годами оттачивалось на сцене для безошибочного считывания зрительного зала, возникло чёткое знание: он больше не один в своём уединении, чьё-то внимание мягко, но настойчиво держит его в фокусе. Это ощущение отозвалось внутри сложным клубком: смущением от того, что его застали в минуту слабости, странным волнением от самого факта, что кто-то сейчас смотрит именно на него, и глубинным, почти невесомым теплом — какое бывает, когда внимание исходит от человека, к которому ты неравнодушен. Ген открыл глаза и увидел, что Сенку, забыв про бинты, замер, подавшись вперёд, и всё его существо обращено в его сторону. Их взгляды встретились через поляну, а потом Сенку медленно, будто через силу, поднял руку — ту, с которой возился с бинтами — и чуть заметно махнул. Жест, который Ген видел сотни раз: «иди сюда». Ноги не слушались, но он заставил их двигаться. Шаг, второй, третий — мимо палаток, мимо людей, которые расступались, не замечая его. Ему молча протянули бинты и тряпку, ничего не объясняя — просто отдали. Как будто это теперь стало само собой разумеющееся. — Перевяжи, — сказал Сенку. Голос хриплый, короткий. — У тебя пальцы ловкие. Ген не знал, верить ли в это объяснение. Ловкие — да, пожалуй, после сотен карточных фокусов и сценических трюков пальцы действительно знали своё дело… Но вряд ли Сенку сейчас думал о фокусах. Ген молча сел на корточки рядом, взял протянутую руку. Пальцы Сенку были холодными, в ссадинах — видимо, цеплялся за камни. Ген осторожно снял старый, сбившийся бинт. Рана под ним — глубокая, ещё сочилась кровью. — Сейчас защиплет, — негромко предупредил он, стараясь контролировать свой голос. Сенку сидел неподвижно, но его неподвижность ощущалась почти физически — сгустившимся воздухом, плотной тишиной, в которой каждый шорох тряпки о кожу звучал оглушительно громко. Ген не поднимал головы, однако всё внутри сжималось от безошибочного чувства: всё внимание второго человека, молчаливое и непреклонное, сейчас замкнуто на его руках и ни на чём больше. Даже дыхание Сенку стало осторожным, затаённым — не от боли, а от того напряжения, которое повисло между ними и которому пока не находилось слов. Сенку не ответил. Сидел неподвижно, не дёргался, даже когда Ген промывал рану — вода стала розовой, потом бурой. Это молчаливое внимание давило на плечи едва ли не сильнее, чем любые слова. Ген чувствовал этот взгляд — тяжёлый, пристальный, направленный прямо в его макушку. Сенку не следил за его руками — он смотрел на его лицо. Внутри у Гена всё дрожало — пальцы, губы, ресницы. От напряжения. От близости. От того, что Сенку дышал так близко, что его дыхание касалось щеки. Пальцы, назло дрожи, двигались точно, успокаиваясь от привычной работы. — Готово, — сказал Ген, затягивая последний узел. — Нормально? Сенку не ответил. Всё ещё смотрел. Ген поднял глаза — и встретился с ним взглядом. В полуметре. В упор. Серые глаза, красные, воспалённые, но без привычной отстранённости. Без сканирующей остроты. Сенку смотрел так, будто видел Гена впервые. Или наоборот — в последний раз. — Спасибо, — сказал Сенку. Тихо, почти беззвучно. И улыбнулся — уголками губ, устало, едва заметно. Ген кивнул — резко, неестественно — и отодвинулся. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Встал, сделал шаг назад. Внутри, под рёбрами, угли тлеют чуть сильнее.

***

Дальше работа пошла быстрее. Касеки уже заканчивал с внутренними креплениями, Хром возился с изоляцией, бормоча что-то про «странные чертежи» и «как это вообще должно работать». Сенку вернулся к расчетам, пальцы его, хоть и дрожали, уверенно водили по линиям. Ген стоял у входа, прислушиваясь к звукам — шипению пара, скрежету металла, голосам людей, которые то и дело подходили к пещере. Их становилось всё больше. Кто-то приносил воду, кто-то просто хотел увидеть, что они делают, кто-то стоял в проходе и громко обсуждал, как всё это вообще работает. Гинро крутился под ногами, пытаясь помочь, но только мешал. Пара воинов заглянула внутрь с любопытством, и один из них даже попытался дотронуться до металлических пластин, за что получил строгий окрик от Касеки. Сенку пытался сосредоточиться, но плечи у него поднимались всё выше, а пальцы, сжимавшие карандаш, побелели. Он коротко выдохнул, провёл ладонью по лицу — уже выученный жест на раздражительную суету. Ген, стоявший у входа, вздохнул и шагнул вперёд. Все прекрасно понимают, что тут идет важная работа, почему некоторые индивидуумы не могу поубавить свой пыл? Он поднял руку, привлекая внимание, и улыбнулся самой профессиональной улыбкой, которая всегда работала на зрителя. Тёплой, с едва заметной ноткой превосходства, заставляя неотрывно слушать. — Простите, — сказал он громко, но мягко, будто извиняясь перед аудиторией за задержку. — Но если вы не отойдёте на безопасное расстояние, то через пару минут можете узнать на собственном опыте, как работает взрывоопасный формальдегид. Мы, конечно, постараемся минимизировать потери, но… Он развёл руками, изображая сожаление. Толпа замерла на секунду, переваривая услышанное. Кто-то попятился, кто-то ухмыльнулся, но всё равно отошёл. Гинро, который как раз пытался протиснуться мимо, резко развернулся и почти бегом покинул пещеру. Пространство у входа мигом освободилось. Ген проводил взглядом последнего любопытного, убедился, что никто не вернётся, и облегчённо выдохнул. Повернулся, собираясь вернуться к работе, и заметил, что Сенку смотрит на тяжело, как тогда на берегу. Взгляд, который нельзя было не заметить. — Что? — спросил Ген, стараясь, чтобы голос звучал легко. Сердце предательски пропустило удар. Сенку ничего не ответил. Отвернулся обратно к чертежам и провёл пальцем по линии, которую до этого не мог найти. — Ничего

***

Ген подошёл к столу, где Сенку как раз возился с металлическим узлом — чем-то похожим на цилиндр с клапанами, внутри которого блестели поршни. Он был настолько поглощён работой, что не заметил приближения, лишь методично наклонялся к детали, прищуривался, усердно поправлял какой-то винт. Ген молча стоял рядом, держа в руках инструменты, и смотрел, как пальцы Сенку, почти не делая лишних движений, работают с металлом. Тот, казалось, забыл или не заметил, что Ген рядом, и это было странно — уютно и одновременно тревожно. — Как это вообще работает? — спросил Ген, кивнув на конструкцию. Сенку вздрогнул всем телом, будто его ударило током. Плечи дёрнулись, рука задела маленький винтик, и тот, коротко звякнув, покатился по столу. Сенку резко обернулся, в расширенных на мгновение глазах мелькнуло что-то совсем не свойственное ему — страх, смешанный с облегчением, когда он понял, кто перед ним. Он выдохнул — не то раздражённо, не то с облегчением, — отвёл взгляд и провёл ладонью по затылку — Чёрт, — выдохнул он больше самому себе и медленно перевёл дыхание, приходя в себя. — Тебе обязательно подкрадываться, как призрак? — Я подошёл минуту назад, — отозвался Ген, и уголок его губ дрогнул в слабой, почти извиняющейся улыбке. — Ты просто слишком увлёкся. Сенку фыркнул, но как-то беззлобно, и, подхватив инструмент, кивнул на конструкцию. — Что именно тебе непонятно? — Как это работает, — повторил Ген, кивнув на конструкцию. — Ну, это же компрессор, да? Как он создаёт давление? Сенку поднял голову. На секунду на его лице появилось то самое выражение, которое у него бывало всегда, когда кто-то задавал ему вопрос о том, что его действительно увлекало: глаза загорались, плечи распрямлялись, и он весь подавался вперёд, забывая об усталости. — Давление создаётся за счёт изменения объёма рабочей полости, — начал он быстро, потом заметил, что Ген смотрит на него с лёгким испугом, и сбавил темп. — Короче… представь, что ты сжимаешь воздух в замкнутом пространстве. Когда он выходит, он толкает поршень. Потом, за счёт перепада температур, он… Сенку жестикулировал, показывая, как движется поршень, как воздух сжимается и расширяется, как клапаны открываются и закрываются. Ген кивал., изо всех сил старался выглядеть понимающим, хотя на самом деле не вникал ни в слово. Он задал вопрос не потому, что ему было интересно устройство компрессора. Ему просто хотелось услышать, как Сенку говорит. Хотелось увидеть, как в его глазах загорается живой огонь, который Ген не видел уже больше суток. Хотелось хоть на пару минут выдернуть его из вязкой, изматывающей тревоги и напомнить, ради чего они вообще всё это затеяли. И это в очередной раз безотказно сработало. — …и тогда температура падает, что позволяет сохранять холод внутри камеры, — закончил Сенку, переводя дух. Он смотрел на Гена с вызовом — или с надеждой, что тот хотя бы что-то понял. Ген выдержал паузу ровно настолько, чтобы его ответ не выглядел слишком быстрым, и произнёс с мягкой, чуть лукавой улыбкой: — Ну, — произнес Ген, когда Сенку замолчал, — звучит… логично. — Ты ничего не понял, — констатировал он. Без злости. Почти с теплотой. — Я понял, что ты очень увлечённо объяснял, — улыбнулся Ген. — Это уже что-то, не думаешь? Сенку хмыкнул, коротко, совсем беззвучно. Но Ген это заметил. Он как будто вообще замечал теперь всё — морщинку на лице Сенка, когда тот двигал плечом, прикушенную губу в минуты раздумий, едва заметную дрожь пальцев, сжимающих карандаш. — Давай лучше проверим герметичность, — сказал Сенку, отворачиваясь, в голосе его больше не было усталой резкости.

***

Криокамера была готова к глубокой ночи. Её построили, запустили — оставался последний шаг перед тем, как поместить внутрь человека. Система охлаждения работала, гоняя холод по герметичному контуру, пар оседал инеем на стыках, но камера пока пустовала. Цукаса лежал у стены — его дыхание было слабым, но ровным, и Касеки, уходя, заверил, что до утра он продержится. Сенку хотел убедиться, что камера выдержит тестовый прогон, прежде чем помещать туда живого человека. Касеки проверил показатели — давление, температуру, герметичность — и удовлетворённо хмыкнул, но последнее слово оставалось за Сенку, и тот не спешил его произносить. Кохаку задержалась у входа на мгновение, закончив рассказывать последние новости об обстановке. Её лицо, обычно непроницаемое, сейчас было бледным, а на скулах залегли тени, которых раньше никто бы не заметил. Она смотрела на этот холодильник с чем-то похожим на усталое восхищение, то и дело переводя взгляд на Сенку. Тот сидел на корточках в трёх шагах от камеры, привалившись спиной к каменной стене, безвольно опустил руки на колени и смотрел в пол. Кохаку несколько секунд изучала его, будто решая, стоит ли что-то сказать, но лишь качнула головой — своим привычным жестом, означающим «ладно, не сейчас» — и вышла, оставив за собой только тишину и отзвук шагов, затихающих в ночном воздухе. Вокруг уже начинало понемногу затихать. Люди, которые ещё час назад суетились у входа в пещеру, теперь расходились по лагерю. Хром, похоже, добрался до своей палатки и, судя по звучному бормотанию, которое доносилось оттуда, пытался уснуть, но не мог. Гинро, сидя у костра, бездумно ворошил палкой угли, не глядя по сторонам — его глаза были полузакрыты, а плечи опущены. Кто-то из воинов стоял на посту у лагеря, опираясь на копьё и почти засыпая прямо стоя. Все затихало постепенно, как будто сама земля медленно выдыхала после долгого дня. Ген смотрел на это и чувствовал, как постепенно с каждым вздохом его отпускает. Он не знал, когда в последний раз видел такую тишину. Когда в последний раз слышал обычные вечерние разговоры и треск дров, а не крики, топот, собственное сердце, готовое выскочить из груди. Все это было словно столетия назад. Он подошёл к костру, присел на корточки рядом с Гинро. Тот поднял на него мутный, почти невидящий взгляд и снова уставился в огонь. — Все закончилось, — сказал Ген тихо, скорее утверждая, чем спрашивая. — Да, — Гинро хрипло выдохнул, — Вроде того. Но этот Сенку… видел? — он покачал головой, и в его голосе послышалась непривычная, уважительная усталость. — Он же маньяк, клянусь… Я серьёзно, сидит там один, как призрак. Не ест, не спит, только смотрит на эту камеру. Ген хмыкнул коротко, беззлобно, знал, что Гинро прав. И внутри, где-то глубоко, уже росло чувство, что он тоже не сможет лечь, пока не убедится, что тот просто сидит, а не рухнул в обморок посреди пещеры, забыв даже о том, что у него есть тело. — Он всегда такой, — сказал Ген, поднимаясь. — Я проверю его. Гинро махнул рукой, мол, делай что хочешь и снова уставился в огонь. Ген на секунду задержался, провожая взглядом пару светлячков, что бесшумно скользили над травой у кромки леса. Их беззаботное мерцание казалось почти неуместным после всего, что случилось. Но, может быть, именно поэтому он и засмотрелся? Ген уверенно зашагал к пещере, ноги сами несли его туда, уже запомнив дорогу. Пещера встретила его прохладой и тишиной. Единственным источником света оставалась пара ламп, и в их дрожащем, неверном сиянии лицо Сенку, склонившегося над грубым деревянным столом, напоминало безумного учёного из старых мультфильмов, пока он сосредоточенно царапал что-то на листе бумаги. Еще чу-чуть и он придумает инструкцию к созданию Франкенштейна. — Ты зачем остался? — спросил Ген тихо, представляя, как Сенку сшивает чей-то труп и оживляет ударом молнии. Если быть честным, он знал ответ заранее — Сенку остался, потому что не мог иначе. Потому что внутри него тикал бесконечный таймер, не позволявший отойти от работы, пока каждая шестерёнка не докажет свою надёжность. Сенку не ответил сразу, но молчание стало чуть менее напряжённым. Кажется, он прислушивался к собственному дыханию, к тому, как тишина заполняет пространство. — Проверяю, — сказал он наконец, почесав рукой ухо. — Если давление продержится без проблем, значит, завтра можно помещать Цукасу. Если система даст сбой… надо быть здесь. Ген тяжело вздохнул — так, что плечи поднялись и опустились. Он осмотрел бинты Сенку, которые он сам перевязал всего пару часов назад, его хмурое лицо, на тени, которые, казалось, въелись в кожу. — Ты должен поспать, — сказал Ген. — Спать буду, когда всё будет стабильно. — А когда это будет? — Когда я проверю все параметры. — Ты их уже проверил пять раз. — Шестой не помешает. Ген на мгновение закатил глаза, чувствуя, как внутри, где-то между усталостью и раздражением, шевелится тёплое, почти невесомое чувство, смешанное с отчаянием, которое не хочет сдаваться. — Ты же свалишься, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И тогда я буду перевязывать тебя не потому что тебе понадобилась помощь, а потому что ты сам себя загнал. — Я не свалюсь. Я знаю свой предел. — Ты его уже давно пересёк. Просто не заметил. — Я не могу уйти, — сказал Сенку тише. — Если я сейчас уйду — я не вернусь до утра. А если что-то пойдёт не так … — Тогда мы можем потеряем все. Навсегда, — закончил за него Ген. В голосе его вдруг прозвучала такая боль, что на долю секунды в пещере повисла тишина. — Да, — Сенку коротко кивнул. — Я понимаю, — сказал Ген, сделав шаг ближе. — Но если ты рухнешь здесь, то уже никому не сможешь помочь. А я… не особо хочу тебя откачивать. Я хочу, чтобы ты просто поспал. — Ты предлагаешь мне спать здесь? — спросил он, когда в очередной раз их аргументы иссякли, оставив только тишину и их обоих. — А за пациентом кто смотреть будет? — Я предлагаю тебе поспать хотя бы здесь, — сказал Ген, указывая на стену рядом с криокамерой. — Сядь, прислонись к стене, закрой глаза. Если система даст сбой —услышишь, она довольно громкая. И я буду рядом с Цукасой, присмотрю за ним, если что. Но если ничего не случится — ты просто отдохнёшь. Сенку смотрел на Гена, на его лицо, на глаза, которые уже не скрывали усталости, но в которых было столько настойчивости и заботы, что Сенку не мог просто отмахнуться. Он видел, как Ген сжимает кулаки, как напряжены его плечи, как он почти физически борется с желанием просто толкнуть его в сторону и усадить на пол. — Ты не успокоишься, пока я не лягу, да? — спросил Сенку с оттенком усталой обречённости. — Не успокоюсь, — честно подтвердил Ген. — Хочешь мучиться — сиди. Но тогда я буду сидеть и смотреть на тебя. Мне кажется, из двух вариантов — спокойно посидеть у стенки и закрыть глаза — намного лучше, чем мучить свой мозг. — Ты бы ещё сказал, что у меня есть выбор. — Выбор есть всегда, — усмехнулся Ген. — Либо ты ложишься и спишь, либо я продолжаю стоять над душой и смотреть, пока ты не свалишься. Я терпеливый, знаешь ли. Сенку смотрел на него ещё несколько секунд, потом тихо вздохнул и, не говоря ни слова, медленно поднялся. Каждое движение давалось ему с трудом — он был на грани, и Ген видел это. Он аккуратно подвинулся к стене, сел рядом с криокамерой, прислонившись спиной к камню. Его веки уже тяжелели, а плечи сами собой опускались. — Завтра будет много работы, — сказал он, закрывая глаза. — Как и всегда, — обреченно выдохнул Ген, прислоняясь к стене. — Но сначала — отдых. Без него даже ты не сможешь ничего сделать. — Ты сказал, что не будешь стоять и смотреть. Может тоже хотя бы сядешь? — голос Сенку был почти сонным, Ген слышал в нём усталую, доверчивую ноту. Ген вздохнул, чувствуя, как напряжение последних дней медленно отпускает плечи. — …Если ты пообещаешь, что не вскочишь через пять минут, чтобы «проверить показатели». — тихо сказал он. — Обещаю. — И что не будешь думать о работе, пока спишь. — Я не могу это обещать. Это против моей природы. —Тогда просто постарайся. Ген чувствовал, как тело медленно отпускает напряжение, как сознание начинает плыть. Он сидел, не касаясь Сенку, но достаточно близко, чтобы слышать его ровное, успокаивающее дыхание, в этом была даже какая-то странная, забытая гармония. Последнее, что он услышал перед тем, как Сенку окончательно провалился в глубокий сон, был тихий голос, из-за чего слова растворились в ночи: — Ген… спасибо. Дрема слетела мгновенно, как от удара током. Ген дёрнулся всем телом, распахнул глаза и повернул голову в сторону Сенку — сердце гулко ухнуло где-то в горле, сбивая дыхание. В расширенных от удивления зрачках плясали отблески лампы, и он, ещё не веря собственным ушам, вглядывался в лицо, напротив. Сенку совершенно точно спал. Глаза закрыты, дыхание ровное, глубокое, с лёгким присвистом на выдохе. Губы чуть приоткрыты, лицо наконец расслабленное, почти безмятежное — ни следа того напряжения, что терзало его несколько часов подряд. Он тихо сопел, уткнувшись подбородком в плечо, и казался сейчас совсем не тем человеком, который несколькими минутами ранее брал на себя решения, стоявшие жизни и смерти. Ген смотрел на него несколько долгих секунд, всё ещё оглушённый, пытаясь совместить только что услышанные слова с этой мирной, по-детски беззащитной картиной. Он уставился прямо перед собой — в темноту, в танцующие тени, — но взгляд был отсутствующим, обращённым внутрь. Удивление не отпускало, пульсировало в висках, мешая снова погрузиться в стабильное состояние. Сенку просто поблагодарил его, неужели даже это заставляет его нервничать? Ген так и замер, глядя в пустоту, с колотящимся сердцем и полной неспособностью понять, что делать с этими двумя словами дальше. Сон точно больше не шёл, уступив место тёплому, тревожному чувству, которое распускалось под рёбрами и отказывалось уходить. В целом, это было даже на руку.