Теория хаоса

      Он видит это раньше, чем понимает.              Оглушающий звук взрыва отгремел, когда Сенку побежал к пещере. Он моментально бросился туда, к тому, что ещё можно спасти. Цукаса был рядом — тяжёлые шаги, сбитое дыхание слышалось за спиной. Они оба знают: главное сейчас быть там, а не здесь.              Мирай остаётся одна, стоит на том же месте, растерянно хлопая глазами. Непонимающе провожает брата, который стремительно удаляется, на силуэт Сенку, мелькнувший между камней. Провожает их и не видит того, что происходит в метре от нее.              Сенку лишь чувствует рывок воздуха, исчезновение тяжести справа, слышит глухой удар. Собственное колено неудачно врезается в острый выступ, ладонь скользит по мокрой траве.              Цукаса стоит, заслонив Мирай своим телом. Из груди, из-под ключицы, торчит чернеющее древко копья. Кровь течёт по одежде, не останавливаясь, заливает живот, капает с сжавшихся пальцев, которыми он вцепился в орудие. А над плечом Цукасы выглядывают безумный взор Хёги.              Сенку ошарашенно рассматривает чужое дрожащее тело, точно, как и сжавшаяся фигура Мирай. Она глядит на собственного брата широкими глазами, ещё не видя крови, ещё не до конца осознав всю открывшуюся картину.              Он не помнит, как оказался у края, не помнит, как вцепился в руку Цукасы. Кисти сомкнулись раньше, чем мозг отдал приказ. Мёртвая хватка, которая уже не чувствует ни промозглой скалы, ни острой кромки земли, впившейся в руки. Только кость под кожей, напряжение мышц и отчаянная мысль не отпускать. Плечо выворачивает, позвоночник скрипит, Сенку тянет из последних сил, и камень под его ногами отламывается, осыпается вниз мелкими острыми осколками.              Цукаса смотрит на него снизу-вверх, умиротворено, без единой тени ужаса. В них нет ни страха, ни сожаления, ни даже боли, которая могла бы быть у любого обычного человека. Они веют ровной тишиной, будто сам Цукаса давно знает, чем это кончится и ни секунды не сомневается в своём выборе. От этого мороз продирает сильнее ветра.              — Отпусти, — говорит он. — Ты нужен…              — Заткнись.              Грубые слова вылетают сами, хриплые, не свои. Сенку не узнаёт свой голос. Рука дрожит от напряжения, он понимает, что не может держать вечно. Пальцы плавно соскальзывают, маня в глубокую пучину водопада.              Над краем обрыва равнодушное лицо Хёги. Он глядит на них, как на сломанные механизмы, наклоняется, кладёт ладонь на плечо Сенку — легонько, почти невесомо.              Мир уходит из-под ног.              Всё происходит в замедленной съёмке. Он видит, край земли, уплывающий вверх, как внизу, далеко-далеко, блестит вода. Солнце стоит высоко, яркое, почти летнее, и его лучи дробятся на миллионы бликов, которые позолочено пляшут на поверхности реки. Склоны покрыты молодой зеленью: кусты уже распустили листья, кое-где пробиваются первые цветы, трава густая, сочная, будто специально выросла, чтобы смягчить этот ужас. Теплая весна полноправно вступила в свои права. Погода просто прекрасная, в такой обстановке хочется жить, а не падать вниз.              Время останавливается. Сенку не чувствует ветра, не слышит криков. Скорость падения не имеет значения, потому что он уже не здесь, где-то между небом и землёй, между жизнью и тем, что будет после.              Мыслей нет, есть только образы. Они накатывают волнами — рваными, бессвязными, не давая зацепиться за одну, потому что следующая уже здесь, давит, перекрывает.              

***

             Первая волна.              Серое утро, промозглое, ещё не проснувшееся. Палатки свернули, костры давным-давно затушили, люди молча переругиваются, догрызая на ходу остатки лепёшек. Все знают: сегодня либо пан, либо пропал.              «Паровая горилла» ревёт, выпуская клубы пара. Сенку помнит этот звук, такой низкий, вибрирующий, аж закладывает спросонья уши.              Он стоит у борта, пальцы на шершавом дереве, в которое въелась смола. Рядом Касеки что-то кричит про давление, про клапаны, что если перегреется, то взорвётся к чертям, и тогда никакая бумажная броня не спасёт. Сенку кивает, но не слушает, смотрит на запад, туда, где за лесом лагерь Цукасы. В голове висят просчитанные восемьдесят три процента успеха. Конечно, при условии, если…              — Двадцать секунд, — говорит Сенку, ни к кому не обращаясь. — У нас есть двадцать секунд, чтобы захватить пещеру.              Хром, который как раз подошёл, вытирая пот со лба, замирает.              — Двадцать? А если не успеем?              — Успеем.              Сенку верит в свои слова, тем не менее не может избавиться от комка напряжения. Сегодня почему-то трясёт с самого утра. Это не типичный озноб от погоды или от бессонницы, хотя он не спал почти двое суток. От того, что всё идёт не по плану с той самой минуты, как Хром вывалился из леса.              Тогда, ночью, началась настоящая суета. Хром после эпичного возвращения сидел у костра, пил бульон и бодро размахивал руками, доказывая, что он «в полном порядке, хоть сейчас в бой». Ему перевязали царапины, напоили тёплым, уложили спать почти насильно. Сенку сам торчал над ним, пока тот не уснул.              Ген стоял в стороне, у палатки, сложив руки на груди, хотя ночь не была такой уж студёной. Взгляд его тёмный, глубокий, без привычной игривой искры задерживался на лице Сенку немного дольше, чем нужно. Со стороны покажется сканирующим, хотя чувствовалась нотка прощания, словно Ген уже знал, что может не увидеть его завтра и хотел запомнить каждую чёрточку. Губы его были плотно сжаты, плечи напряжены, и от всей этой картины, этой молчаливой застывшей позы, веяло смутой, от чего у любого стороннего зрителя защемило сердце.              Голос Кохаку прозвучал из мрака, бесшумно подошедшей сбоку. Сенку не заметил, как она оказалась рядом и дернулся от испуга.              — Тебе завтра командовать, — добавила она жёстко, положив руки на пояс. — Вали спать.              Сенку хотел возразить, но посмотрел на свои противно дрогнувшие пальцы. Он сжал их в кулаки, спрятал в карманы и, не сказав ни слова, побрёл к палатке.              Он не лёг.              Спальный мешок остался лежать нетронутым, скомканным в углу. Сенку сидел, прислонившись спиной к тонкой стене палатки и смотрел в темноту. Вход плотно завязан, свет снаружи пробивался только через узкую щель. Снаружи уже никого не было, кроме людей, стоявших на страже, тени скользили по брезенту, иногда звучали приглушённые голоса.              Он прокручивал завтрашние действия, раз за разом, машинально, без прежней остроты. Схемы и цифры скользили, не задерживаясь, потому что где-то на фоне, глухо, как испорченный мотор, работало другое.               «Кажется, я ревную».              Он помнит, как Ген замер, смотрел широкими глазами, а потом появился Хром, и всё оборвалось. От незаконченного разговора прошло уже пару часов, но он все еще висел в воздухе, как дым. Сенку чувствовал его, как забивались лёгкие, мешая дышать полной грудью. Оно забивалось в каждую дыру липким слоем, похожее на тревожное предчувствие. Но о чём? План просчитан, шансы высоки, всё идёт как надо.              Сенку не знал, как теперь смотреть на Гена. Сказал то, чего не планировал. Не смог продолжить. И теперь уходил в бой с этим грузом. Но помимо этих несвязных тошных мыслей, Сенку одновременно злился на себя. Чего он боится? Что не вернется? Или что всё останется так же подвешенным?              Ответов не было, мысли плавно вязли, как ноги в мокрой грязи. Сенку потёр щеки ладонями, перевернулся на другой бок. Глаза слипались, но сон не шёл.              Сейчас же, стоя у борта их «Паровой гориллы», Сенку сонно понимает: это было предчувствие или просто нервы. Или то, что он до сих пор не умеет называть.              Фиолетовое кимоно мелькает между бегающими людьми, Ген идёт не спеша, но Сенку замечает чужие вялые глаза. Ген не спал эту ночь и прошлую. И возможно почти все, что были до, хотя не был до конца в этом уверен.              — Сенку-чан, — Ген подходит, встаёт у машины, не глядя на него. — Если мы сейчас разобьёмся, я запишу это в свой список «глупых смертей». Он уже длинный. Но этот точно будет первым.              Ген говорит это легко, будто ничего не было, будто вчерашний вечер на вахте, его слова «кажется, я ревную» и долгое молчание после — просто сон. Сенку смотрит на его профиль, хочет сказать: «Не разобьёмся». Хочет усмехнуться, бросить что-то заумное, но слова неловко застревают в горле. Тогда он подумал: разберусь с этим после боя. После боя всё будет очевидно проще, он точно найдёт нужные слова и для себя в том числе.                     

***

                    Сенку закрывает глаза и в этот же момент вода ударяет по лицу. Не мягко обволакивая, как ему почему-то казалось в последние секунды падения, а со всего размаху. Твёрдая, безжалостная — водяная бетонная стена влетел в него на полной скорости.              Оглушительный всплеск закладывает уши, отдаётся где-то в глубине черепа влажной, пульсирующей болью. Все взрывается вокруг тела фонтаном брызг, каждая острая капля мелко бьёт по щекам, по векам, по губам. Кожа мгновенно покрывается мурашками, будто кто-то провёл по ней тысячей стальных игл и проколол насквозь.              Мир схлопывается в точку. Звуки выбивает из ушей, воздух вышибает из лёгких одним грубым, неожиданным толчком, наступая ногой на солнечное сплетение. Сенку не успевает даже вскрикнуть, рот открывается сам, выпуская забавные пузыри и туда тут же заливается речная толща: солёная, обжигающе резкая на вкус. Горло дерёт, он давится, рефлекторно сглатывает и это только усугубляет панику, потому что глотать нечего, вокруг только нескончаемая давящая тьма.              Сенку кажется, что его тело крутит, вертит, швыряет из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Сил нет ни на сопротивление, ни на то, чтобы просто выпрямиться, его просто перемололи в гигантской каменной ступе, а потом выбросили ошмётки в ледяной поток. Каждый сустав, каждая косточка ноет, гудит, отзывается вспышкой при малейшем движении — он сам не понимает, когда успел так сильно удариться. Наверное, в тот самый миг, когда поверхность воды встретила его тело и переломила пополам.              Накатившая стужа вышибает остатки кислорода, скручивает мышцы судорогой, сковывает всё тело, будто его опустили в жидкий азот. Он просачивается под рёбра, сжимает сердце, леденит позвоночник, заползает в живот и, кажется, добирается до самых кишок. Сенку никогда не думал, что можно мёрзнуть настолько глубоко, настолько отчаянно, что даже органы начинают безнадежно ныть.              От удара он на секунду потерял сознание. Или не на секунду, может, это была вечность. Может, всего лишь миг, который растянулся в бесконечность из-за боли и шока, он не знает. Грудная клетка начинает неестественно ходить ходуном, диафрагма сжимается сама, без его воли, пытаясь вытолкнуть наружу то, чего там быть не должно.              Сенку рефлекторно зажмуривается, веки жжёт, глаза режет, но он не может их открыть. Давит со всех сторон, тянет вниз, не пускает к поверхности.              Зеленая вода густится, как кисель, кружится, поднимает со дна песок, мелкие камешки, клочки тины. Что-то скользкое касается щеки — то ли водоросль, то ли собственная прядь волос. Он отшатывается, но не может уплыть, потому что мышцы не слушаются, ноги каменеют, руки болтаются как плети. Животный страх ползёт изнутри, как что-то живое и мерзкое, заполняет собой каждую клетку.              Мозг работает на пределе: посылает сигналы паники, команды «всплывай, двигайся, не смей здесь оставаться», но тело откликается с задержкой.                     

***

                    Вторая волна.              Земля уходит из-под колёс, «Паровая горилла» активно ревёт, выпуская клубы чёрного дыма, и несётся вперёд, как бешеная собака. Сенку пригибается, хватается за стенки, дерево дрожит, не засохший до конца клей липнет к пальцам. Дуло танка громоздко торчит вперёд, указывая на пещеру, на врага, на победу.              Раздается хлопок с облаком дыма прямо из снаряда. Эффект не в мощности, а во внезапности: враги шарахаются, лица бледнеют.              — Полный вперёд! — он улыбается, азарт и кровь стучит в висках.              Ген за рулём, уверенно держит рычаги управления, рядом Хром помогает, крутит какие-то вентили, ругаясь себе под нос. Сенку высунулся наружу — ветер хлещет по щекам, очки на лбу, шапка сдвинулась на ухо. Кохаку уже мелькает впереди, прыгает с одного на другого, меч сверкает. Земля дрожит, куски породы летят в разные стороны, одни вверх, другие вниз, третьи — прямо в лицо.              Колесо проваливается в пустоту, мир наклоняется, Сенку не успевает среагировать, только залезть обратно, его бросает в сторону, плечо врезается о железку, голова ударяется о косяк. Все внутри переворачивается вместе с машиной.              Танк наконец обреченно замирает на боку. Проходит всего несколько мгновений, слышны только потрескивание остывающего металла да собственное дыхание.              — Все целы? — Хрипло говорит Сенку, потирая локоть.              — Ага, — отзывается Хром откуда-то снизу, уже выбираясь наружу через верхний люк. Его ноги мелькают, и через секунду он снаружи, возится с чем-то, машет рукой: — Я сейчас! Надо оглушающую бомбу сделать!              — Я… я в порядке, — это Ген, голос дрожит, но он держится.              Сенку не думая протягивает руку и сжимает чужую ладонь. Жест, который он делал сотню раз: помочь выбраться, ухватить за локоть, подтянуть к борту. Сенку тянет на себя за шкирку, рывком, и Ген, резко поднимаясь, оказывается рядом.              Сенку зависает на секунду, глядя на их сцепленные пальцы. Ген тоже смотрит туда — широко раскрытыми глазами, застывший, будто только сейчас понял, кто его держит. Ген быстро отдёргивает руку первым, суетливо поправляет съехавший воротник.              — Спасибо, Сенку-чан — коротко бормочет он в никуда.              Снаружи Магма уже достаёт медную антенну, прилаживает её к чему-то, Хром рядом колдует с проводами.              — Звуковая бомба, — объясняет Сенку, отклонившись назад от Гена корпусом. — Сейчас будет громко.              Ген заторможено кивает, взгляд расфокусирован, устремлен в стену, сквозь время и место. Сенку глядит на него, не зная, что сказать, замечает, как Ген медленно моргает, будто просыпается. Переводит замыленный взгляд наружу и только сейчас, с опозданием, до него доходит, что́ происходит.              И тут же, без предупреждения, зажимает уши ладонями, почти испуганно и крепко зажмуривается до морщинок из глаз. Сенку смотрит на него, на побелевшие пальцы, вцепившиеся в голову. Выглядит одновременно комично и печально.              Ген открывает один глаз, встречается с ним взглядом.              — Что? — шепчет он, криво усмехаясь. — Я же не солдат.              Взрыв оглушительный, белый, на секунду мир исчезает от грома, уши закладывает, даже если их плотно зажать. Они оба сконфуженно вздрагивают.              Сенку видит, как все работает, враги в панике и удовлетворенно кивает самому себе. Люди из Царства Цукасы бездумно разбегаются, моментально теряют строй. Сенку быстро выбегает наружу не оглядываясь.              И сейчас он думает: надо было оглянуться.              

***

             Сенку разлепляет глаза.              Голова гудит так тяжело, будто в черепе расплавили свинец. Слышит собственный пульс — глухие, ровные удары где-то в затылке. И тишину, тягучую, давящую, от которой закладывает уши. Он видит свой силуэт в мутном свете, конечности постепенно размываются в стихии.              Пальцы нащупывают ткань, мокрую, тяжёлую, Сенку даже не помнит, когда успел ухватиться за Цукасу. Наверное, в тот самый миг, когда они вошли в воду. Тело среагировало раньше, чем сознание.              Цукаса не двигается, висит в воде как безвольный мешок с костями. Голова запрокинута, волосы витиевато расплываются в глубине. Сенку усиленно дёргает его за ворот и тянет вверх. Один гребок — сжимает воротник, ноги работают, поток не поддаётся. Два — спина ноет, где-то глубоко в суставе, отзывается острой болью. Три — он сбивается с ритма, Цукаса тянет вниз, кажется, что кто-то держит его за ноги, не пускает к поверхности.              Сенку прорывается к поверхности — голова, плечи, руки. Хватает ртом воздух, кашляет, вода льётся из носа. Не успевает отдышаться — новая волна накрывает с головой, крутит, тянет вниз. Он снова выныривает — уже не физиономией, а макушкой, цепляясь за воздух, как утопающий за соломинку.              Сенку чувствует, как его рубашка прилипла к телу, как мокрая, холодная ткань давит на грудь, мешает дышать. Волосы облепили лицо, лезут в глаза, он не может их убрать — руки заняты.              И вдруг — странный, почти животный ужас: а вдруг не выплыву?              Мысль приходит и тут же гаснет, потому что тело продолжает автоматически грести, точно заведённый механизм. Сенку даже не знает, откуда берутся силы. Может быть, это адреналин. А может, то самое, о чём он никогда не думал — желание вернуться.              

***

             Третья волна.              Сенку сидит на корточках, прислонившись спиной к стене. Плечо саднит там, где пару минут назад приложился о перевернувшийся танк. Под ногтями вековая грязь, на щеке чья-то кровь, не его. Он трёт переносицу тыльной стороной ладони, оставляя на коже липкий, тёмный след.              Напротив, в полуметре, Ген поджал ноги и комкает в пальцах край рукава. Одежда перепачкана землёй, на скуле — свежая царапина, волосы слиплись от пота. Он выглядит… не как Ген. Не как ловкий манипулятор и не как насмешливый менталист. Сейчас он просто очень уставший, перепуганный человек, который изо всех сил старается держать лицо. И делает это, надо признать, хреново.              — Ты уверен? — Ген кивает на самодельную посудину, стоящую между ними. В горшке булькает мутная жидкость, пахнет кислым, раздражает ноздри — Ты собираешься создать оружие сейчас? Пока наши ребята сдерживают Цукасу снаружи?              Голос у Гена севший, срывающийся на хрип. Он почти кричит от напряжения, которое некуда деть. Сенку отвечает, не поднимая головы:              — Да.              — Но химикаты кончились! — Ген разводит руками. — У нас же ничего нет!              Сенку молчит. Ген безусловно прав, Реактивы на исходе, серной кислоты нет, азотной — тем более. Обычный человек в этой пещере, с этими камнями и горшком, давно бы плюнул и сдался. Но у Сенку есть руки, голова и то, что валяется под ногами. Он сделает хоть что-то. Из ничего. Потому что другого выхода нет.              Он уже склонился над горшком, перебирая в голове варианты, когда краем глаза замечает движение.              Хром, который всё это время возился у входа, решительно выпрямляется. Он оглядывается, ловит взгляд Сенку — короткий, без слов — и выскальзывает наружу. Сенку не нужно спрашивать, куда он собрался, едва заметно кивает.              Хром выскальзывает наружу, туда, где грохочут взрывы и звенит металл.              — Хром! — Ген вскидывается, тянет руку, но поздно. — Ты чего творишь?! Иди сюда, идиот!              — Оставь, — говорит Сенку. Голос спокойный, почти безразличный. — Он ищет решение.              Ген замирает, смотрит на выход из пещеры, где только что исчез Хром, потом переводит взгляд на Сенку.              — Я смотрю, — тихо говорит он, — ты полностью ему доверяешь.              Сенку не успевает подумать, что значат эти слова, поднимает глаза. Встречается с Геном взглядом — ровно, не вникая в интонации.              — Нужно собрать землю. — Сенку кивает в угол, туда, где темнеет куча ссохшегося помёта. — Там, под верхним слоем. Смешаем с водой.              Ген всматривается на него в ответ. Потом прослеживает за взглядом, переводя его на кучу. Черты у него делаются такие, будто его только что приговорили к публичной казни.              — Это… — он сглатывает. — Это помёт.              — Да.              — Летучих мышей.              — Скорее всего.              Ген подходит ближе, садится напротив, прямо на каменный пол, и, поморщившись, запускает пальцы в кучу земли, что темнеет у его колена. Они дрожат — Сенку видит это даже в полумраке. Видит, как Ген морщится, как его передёргивает, как он почти физически борется с тем, чтобы не вытереть руку об итак перепачканное кимоно.              — Как тут грязно, — бормочет он. — Надо смешать… а я даже не знаю, змеиный он или от мышей.              — Все просто, — говорит Сенку. — Мочевая кислота в помёте, если не распалась, образует белые кристаллы. Нам нужны именно они. Дальше — азотная кислота…              — Сенку-чан, — перебивает Ген. Он поднимает голову, смотрит упрямо — Я вообще ничего не понимаю.              Сенку замолкает на полуслове. Он задерживает взгляд на пальцах Гена — испачканных, с обломанными ногтями, которые всё ещё крепко сжимают комок земли. В другое время он, возможно, поторопил бы или сухо заметил, что возня с помётом не требует особой деликатности, но сейчас ему вдруг становится не до того. Он замечает, как напряжены плечи Гена, как тот старается не выдать отвращения, и вместо привычного «давай быстрее» просто кивает и продолжает уже спокойнее:              — Короче, если повезёт, из этих кристаллов получится оружие.              — Если повезёт? — Ген выдыхает. — Насколько?              — На сто процентов.              — Сенку-чан, это же не…              — На сто процентов, — повторяет Сенку. Он сканирует раствор, который булькает между ними, на желтоватую поверхность, которая возможно станет их переломным козырем — Всё зависит от удачи.              Они оба смотрят в микстуру, наклонившись так, что их головы почти соприкасаются. Сенку чувствует чужое дыхание на своей щеке.              Молчание прерывает только монотонное бульканье жидкости в горшке, которая никак не меняется: та же мутная поверхность, те же редкие пузырьки, лопающиеся с кислым звуком. Над головой, в сводах пещеры, мерно падают капли. Срываются с кончиков сталактитов, падают вниз, в крошечную лужу.              — Ничего не происходит, — шепчет Ген.              — Знаю.              — У тебя… — Ген сглатывает. Он смотрит на Сенку, не отрываясь, и в его глазах потерянная надежда — У тебя, Сенку-чан, ужасная удача, ты помнишь?              Сенку помнит.              Он даже непроизвольно морщится, одними бровями, которые съезжаются к переносице, а губы складываются в странную, кислую гримасу. В голове на секунду вспыхивают все неудачные опыты: лёд под ногами, который трещал как раз в тот момент, когда он думал «а вот теперь точно всё», ракеты, улетевшие не туда, и его собственное «десять миллиардов процентов», которое почему-то срабатывало только когда он переставал в него верить. Удача — это когда расчёты совпадают с реальностью, а реальность всегда была против. И если уж Ген заговорил об удаче…              Сенку просто замолкает. Глядит в горшок с мутной жижей, которая никак не хочет превращаться в их спасение.              Ген смотрит на его лицо, на эту странную гримасу, бывающая у Сенку только когда он сам понимает, что загнал себя в угол. Ген начинает судорожно шарить по карманам, лихорадочно, будто от этого зависит всё. Вытряхивает на пол огрызок карандаша, тряпицу, засохшую лепёшку, обрывок верёвки.              — Ты чего? — спрашивает Сенку.              — Я же фокусник, — бормочет Ген, нервно шаря в складках — Вдруг у меня завалялось что-то полезное. Может, у меня в рукаве…              Он вытаскивает пучок засохших цветов — они рассыпаются в пальцах серой трухой. Колода карт, засаленную, с загнутыми углами. Маленький пакетик, из которого сыплются красные кристаллы. Ген на секунду замирает, нюхает, морщится и отбрасывает в сторону. Испорченная искусственная кровь.              Его движения всё отрывистее, пальцы путаются в складках одежды, воротник съезжает набок, волосы, и без того растрёпанные, окончательно лезут в глаза. Он сдувает их, безуспешно, и продолжает шарить, выворачивая карманы, тряся рукава, из которых больше ничего не выпадает — только пыль да мелкий мусор.              Наконец замирает, поднимая голову с растерянными глазами.              — Всё, — говорит он. — Больше ничего нет.              Он сидит, обложенный своим бесконечным реквизитом, и выглядит таким… неряшливым. Одежда в пятнах, рукава вывернуты наизнанку, на щеке грязная полоса, которую он сам же и размазал.              Сенку тяжело выдыхает с полу обречённым звуком. Внутри плотная, вязкая пауза, в которой растворяются все «если бы» и «вдруг».              — Нам бы сейчас серную кислоту, — равнодушно роняет он. — Тогда было бы…              Тишина в пещере становится почти осязаемой. Ген не шевелится, Сенку не двигается. Слышно, как за стеной, далеко, ухает взрыв и этот звук кажется не имеющим к ним никакого отношения.              — Сенку!              Голос Хрома внезапно раздается радостным эхом отражаясь от стен, множится, заполняя пространство.              Хром влетает внутрь, спотыкается на ровном месте, едва не падает, но удерживает равновесие, вцепившись в выступ стены. Он весь в пыли, на щеке свежая ссадина, глаза горят безумным, лихорадочным блеском. В руках он сжимает стеклянную треснувшую бутылку. На ее дне искрится голубая жидкость, как кусочек живого неба, который случайно упал в эту грязь.              Он протягивает бутылку Сенку, тот берёт, поворачивает в руках. Пробка залита смолой, отковыривает ногтем, нюхает.              Кислота.              Серная.              — Да, — говорит Сенку. Голос спокойный, будничный, словно он не нашёл оружие, а просто получил подтверждение давно известного факта. — Это она.              Хром сияет. Он улыбается во весь рот, и ссадина на щеке от этого становится похожа на ещё одну улыбку — кривую, но счастливую.              Ген не верит своим глазам. Он начинает тихо смеяться, утирает лицо, оставляя на щеке грязные полосы.                     

***

                    Сенку кашляет, выплёвывает воду, хватает ртом воздух снова и снова, не успевая отдышаться.              Он оглядывается, наконец-то справившись с течением. Вода вокруг весело переливается на свету, берег где-то справа, каменистый, неприветливый, но тем не менее это земля — настоящее спасение в отличие от дна.               Цукаса рядом, головой вниз, волосы расплылись в воде, как водоросли. Сенку хватает его за ворот, переворачивает, заодно проверяя, дышит ли. Булькающий призвук, как и хрип есть, но хотя бы дышит.              Он сжимает челюсть, делает глубокий вдох и начинает грести, одной рукой удерживая Цукасу за воротник, второй — работая локтем, всем телом, каждым движением, которое ещё слушается.              Ноги не достают дна — ещё глубоко, приходится работать локтями, всем телом, каждый гребок отдаётся в плечах ноющей, тянущей болью. Цукаса висит мёртвым грузом, тянет вниз, и кажется, что они не приближаются, а просто дрейфуют на месте. Сенку видит берег, уже не просто пятно, а песок, коряги, тёмные пятна мха у кромки воды.              Наконец, Сенку чувствует дно пятками — скользкое, илистое, с острыми камнями, которые впиваются в кожу. Он встаёт, шатается, с трудом удерживая равновесие, вода доходит до пояса. Вытаскивает Цукасу на мелководье, тащит, пятясь, вцепившись в ремень, в воротник, в любую ткань, за которую можно ухватиться. Прямо сейчас он ненавидел Цукасу, так как никогда раньше — как вообще можно быть таким тяжелым?              Швыряет его на гальку, немного небрежно, уже не заботясь об осторожности. Сенку падает рядом, опираясь на локти, тяжело дыша. Грудная клетка ходит ходуном, перед глазами плывут разноцветные круги.                     

***

                    Четвёртая волна.              Рассвет нового дня плавно вырисовывается, давая освобождение. Небо на востоке синее, но внизу, у горизонта, разливается бледная розовая полоса — первые лучи солнца, которые вот-вот разорвут темноту.              Цукаса стоит на коленях, прижимая к себе Мирай. Её тело, только что освобождённое от каменного плена, ещё не слушается — она обмякла в его руках, щурится от света, не понимая, где находится. Цукаса ласково гладит её по голове, на его лице только миролюбивая улыбка.              Сенку смотрит на них издалека, на брата и сестру, которые наконец нашли друг друга. Было довольно необычно ощущать удовлетворение, после напряженных часов приготовления оживляющей воды, поиска и мучительной раскопки тела Мирай.              Где-то справа, шагах в трёх, раздаётся голос — негромкий, почти задумчивый:              — Красиво, правда?              Сенку не поворачивает головы, и так знает, кто это. Фиолетовое кимоно, грязное, в подпалинах, но по-прежнему узнаваемое, возникает на периферии. Ген, кажется, и не ждёт ответа, он просто смотрит в сторону восходящего солнца, на Цукасу с Мирай, на розовые лучи, которые уже золотят верхушки деревьев. Комментарий скорее для самого себя, не для собеседника.              — Что — красиво?              Ген чуть заметно вздрагивает от неожиданности. Поворачивает голову, смотрит на Сенку округлившимися глазами, не ожидал, что его услышат.              — Да всё, — он делает неопределённый жест рукой — в сторону неба, в сторону Цукасы, в сторону всего этого. — То, как оно закончилось. Никто не умер, все живы. Даже он. — кивает на Цукасу, который всё ещё обнимает сестру. — Я, честно, не верил, что так хорошо всё обернётся.              Сенку молчит, он тоже не верил. Вероятность успеха — одиннадцать процентов, кажется. Цифры стёрлись, осталось только ощущение: оно могло не случиться. Но на удивление все прошло гладко.              — Ты сделал это, Сенку-чан, — тихо говорит Ген. — Ты спас всех.              Сенку поворачивает голову. Смотрит на Гена. Бледное, уставшее лицо, тени под глазами, свежий шрам на скуле. Волосы грязные, спутанные, падают на лоб. Ген смотрит на него — не сканирующим взглядом менталиста, не оценивающе, не отстранённо. Просто смотрит. Устало, почти беззащитно.              — Я был не один, — говорит Сенку              Ген устало улыбается, уголками губ и отворачивается к восходящему солнцу, к лучам, которые уже золотят верхушки деревьев. Повисает комфортная тишина, где можно ничего не говорить.              Сенку смотрит на профиль Гена, на линию челюсти, на родинку под ухом, которую он почему-то запомнил.              — Ты говорил, — Сенку сглатывает, — что у тебя есть список глупых смертей.              Ген с заминкой поворачивает голову, вопросительно вглядывается.              — Если бы ты тогда не перешел к нам, — Сенку смотрит прямо, — эта, возможно, была бы самая глупая.              Ген не отводит глаз. В рыжеватом рассвете его облик кажется чужим, почти нереальным.              — Это… — он замолкает, подбирая слова. — Это что, комплимент?              — Нет, — Сенку качает головой. — Это констатация факта.              Ген беззвучно хмыкает и запрокидывает голову, смотря на светлеющий небосвод.              — Ну вот, Сенку-чан, — говорит он с улыбкой и делает шаг назад, разворачиваясь. — Никаких сбоев. Как ты и хотел.              Солнце поднимается выше, немного грея затылок. За спиной слышны голоса — Кохаку зовёт помогать с ранеными, Хром спорит с Гинро. Обычный мир возвращается.                     

***

                    Сенку видит чужие ноги, точнее сапоги, знакомые до боли. Хёга стоит в паре метров, наклоняет голову, разглядывает их, почти побеждённых.              Он тоже мокрый, весь в тине. Чёлка прилипла ко лбу, закрывает глаза, мокрая, тяжёлая. Мех на плаще поник, слипся, висит жалкими сосульками. Хега дышит тяжело, со свистом — видно ему падение далось не легче. Но в руке у него, в отличии от Сенку, копьё. Наконечник опасно сверкает в лунном, явно жаждя добить раненого Цукасу.              Все происходит очень стремительно, не было даже и секунду на размышления. Сенку до конца точно не помнит, как вытащил шокер.              Хёга к этому моменту уже дергает копьё, пытаясь отойти, но его останавливают вцепившееся руки Цукасы. Сенку прикасается кончиком пальца к чужой ноге, почти не глядя из-за стекающего со лба пота. Электрическая дуга освещает берег белой вспышкой. Хёга скрюченно замирает, роняет копьё и сам падает на камни.              Сенку тяжело дышит и чувствует, как из последних сил оставляет глаза раскрытым и переворачивается на спину. Напряжение утекает, оставляя после себя горький привкус металла и пустоту.              Галька впивается в лопатки, ветер студит мокрую одежду. Но тело не чувствует ничего — оно просто существует, тяжелое, чужое, будто его набили камнями. Сенку просто смотрит на звёзды, не хочет лишний раз шевелится. Их слишком много на небосводе, далекие светочи кружатся, как будто кто-то перемешал небо ложкой, и этот медленный, пьяный хоровод успокаивает.              Где-то сбоку лежит с закрытыми глазами Цукаса. Хрипло, неглубоко, но дышит и, пока что по его расчетам, жив. Сенку слышит каждый его выдох — неровный, с булькающим призвуком, и это единственный звук, кроме собственного шипящего пульса в ушах.              Весь адреналин ушёл до капли. Сенку чувствует, как из него вынимают стержень, который держал спину прямо, руки крепкими, а разум ясным. Теперь он просто лежит, и мысли приходят сами. Они не просятся, вежливо стучась к нему, а взрываются, тем более сейчас, когда Сенку перестал сопротивляться усталости.              Вокруг холода, лес стоит стеной, чёрной, непроглядной, только верхушки сосен ещё различимы на фоне звёздного неба. Где-то в глубине, глухо ухает сова, размеренно, как капли воды, падающие в пустоту. Вдалеке, за поворотом реки, кричат вороны, их голоса резкие, тревожные, но далёкие, не имеющие к нему никакого отношения.              Пальцы начинают неметь. Сначала кончики те, что недавно касались холодных камней, сжимали руку Цукасы, впивались в мокрую траву. Потом ладони, запястья, озноб ползет выше, медленно, как ртуть в старом градуснике, добирается до локтей, до плеч. Сенку сжимает кулак, но мышцы не слушаются, живут своей жизнью. Внутренне он надеется, что они еще не синие, как у трупа, и не придется отрезать их. Снижение или потеря чувствительности кожи, может быть вызвано как временными физиологическими причинами, так и серьёзными заболеваниями. Важно определить причину симптома и при необходимости обратиться к врачу. Очень не кстати было, что они в каменном веке и никакими врачами тут даже не пахнет.              Сначала была только пустота разлившаяся по каждой клетке тела. Сенку смотрел на небо и не думал ни о чём, позволяя себе просто быть, просто дышать и не принимать никаких решений. Время потеряло всякий смысл, растворилось в густой, вязкой боли, потому что всё тело превратилось в один сплошной ноющий ком, и когда ты чувствуешь только это, секунды перестают отличаться от часов. В глубине выдохнувшегося сознания мелькнула странная, почти спокойная идея: если бы сейчас его снова накрыла каменная оболочка, он был бы даже не против. Ещё одна спячка на пару тысячелетий? Отличный план же, никаких расчётов, никаких сражений, никакой ответственности за возрождение человечества, самое главное не засыпать.              Я мог умереть.              Она не пугает, скользит по сознанию, леденящая, грызущая, аж лопатки зачесались. Сенку поворачивает голову, смотрит на тихую воду, чувствуя царапины на собственных руках. Ещё немного и они бы не выкарабкались. Любая ошибка, лишняя секунда промедления, неправильный угол и всё, Хёга вернулся бы победителем. Не убил бы всех, конечно, у него другие цели, но всем было бы, наверное, тяжело.              А что тогда? Кого бы он взял в заложники? Кто бы остался без защиты?              Сенку не хочет прокручивать эти картинки, но они лезут сами. Сквозь туман в голове, сквозь ноющую боль в рёбрах. Он видит лица — расплывчатые, как в дыму, но каждое узнаваемо.              Вот Кохаку с занесённым копьём — в последней атаке, когда уже поняла, что не успевает. Хёга не убил бы её сразу, он бы посмотрел, как она бьётся до последнего, как падает на колени, как сжимает лезвия даже мёртвой хваткой. А потом, может быть, улыбнулся бы — своей холодной, любопытной улыбкой и перешагнул.              Вот Хром он бы сразу побежал чтобы предупредить остальных, чтобы выиграть время, чтобы хоть кто-то успел скрыться. Хёга настиг бы его быстро и вряд ли убил бы. Хром слишком ценен, слишком много знает, слишком полезен. Он бы стал заложником, инструментом, голосом, который говорит под пыткой. Возможно Хром заговорил бы, не сразу, но если б его близким начали угрожать, то тогда бы сломался. А Хёга знал бы это.              Суйка маленькая, в своём арбузном шлеме, она бы спряталась. Забилась в самую дальнюю щель, замерла, зажала рот ладошкой, чтобы не дышать. Может Хёга нашёл бы её, хотя вряд ли. Но, наверное, оставил бы в живых для забавы. Или чтобы показать, что никому не спрятаться, что он везде, что от него не уйти.              А остальные? Касеки, Гинро, Кинро, старики из деревни, вот все, кто строил, возил, верил, сражался. Кто-то пал бы в бою, кто-то успел бы бежать в лес, в горы, в неизвестность. Пожилые люди сдались бы, потому что так было легче, потому что не видели смысла умирать за идею, которая проиграла. А кто-то продолжал бы верить даже и ждать.              Ждать, что он, Сенку, каким-то чудом выжил и вернётся. Ждать день, два, неделю, месяц, до тех пор, пока надежда не превратится в пепел.               И среди всех этих лиц, расплывчатых, как в дыму, одно — ярче всех. До каждой морщинки, до каждой пряди, до того, как свет падает на скулы. Фиолетовое кимоно, взлохмаченные волосы, улыбка, которая всегда чуть кривая и насмешливая.              Что было бы с Геном?              Сенку противно сглатывает, в горле пересохло, губы потрескались и все трещины растянулись.              Ген не стал бы сражаться, он далеко не боец, не воин, не герой. Он бы… говорил, как и всегда. Убеждал, лгал, плел паутину слов, надеясь, что Хёга купится, что хоть одна ложь сработает, что удастся выиграть время, спасти кого-то, обмануть смерть. Но Хёга уже не тот, кого можно обмануть, он видел, как Ген перешел на чужую сторону, так что доверие потеряно. Он слушал бы — и улыбался, ждал, когда Ген выдохнется. А потом спросил бы: «Всё?» — и перерезал бы нить.              Или не перерезал, оставил бы в живых, как память победы над Сенку. Как напоминание — ты проиграл, твой учёный мёртв, а ты сидишь здесь и не можешь ничего сделать.              Сенку закрывает глаза, и перед внутренним взором встаёт то самое лицо — не вымышленное, настоящее, каким он запомнил его в последний раз. Фраза стучит в висках, въелась в память как заноза: «никаких сбоев».              Он тогда думал, она про эффективность, про то, чтобы всё шло по плану. Кивнул, сухо, по-деловому, Ген сказал это, а Сенку даже не посмотрел на него.              Теперь, лёжа на остывшей гальке, глядя в звёзды, Сенку вдруг думает: а что, если это было не просто так? Что, если это была… ирония? Ген всегда посмеивался над его «десятью миллиардами процентов», над вечными расчётами, над тем, как он пытается охватить формулами всё, даже то, что формулам не поддаётся. «Никаких сбоев» — это ведь можно сказать и так: «Ты опять помешан на своей эффективности, да? Ладно, учёный, давай, удиви».              А можно — иначе. «Вернись». «Я буду ждать». «Только не умирай».              Та же фраза. Три разных слоя. И Сенку, который привык всё раскладывать по полочкам, в тот момент не заметил ничего, кроме верхнего — самого простого, самого очевидного. Потому что спешил. Потому что всегда спешит. Потому что мир для него — задача, которую нужно решить, а люди в этом мире — переменные, которые должны работать без сбоев.              Ген, наверное, давно это понял. И сказал так, чтобы однажды, когда Сенку перестанет на секунду вычислять и начнёт просто думать, эта фраза развернулась и ударила со всей силы.              Сейчас она бьёт.              Воздух продолжал свистеть в ушах. Сердце, кажется, отстало где-то наверху, осталось на краю обрыва, там, где его толкнули. А может, оно всегда было не у него.              Ген, наверное, бегает сейчас вместе со всеми, ищет в непроглядной тьме хоть что-то. Или стоит в стороне, бледный, сжав кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Сенку не знает, слишком устал, чтобы додумывать. Он просто чувствует: Ген ждёт. Не зная, вернутся ли они и единственное, что ему нужно — увидеть его живым.              Сенку открывает глаза. Звёзды не кружатся, они равнодушно висят на месте. Смотрят с вселенским спокойствием на него сверху и не дают никаких ответов. Становится не по себе от их безмолвия.              Зачем я записывал его в протоколы?              Вопрос как удар под дых, потому что ответ лежит не в блокноте. Он лежит здесь, в этом теле, которое дрожит, в этих пальцах, которые помнят чужое запястье, в этом сердце, которое колотилось каждый раз, когда Ген входил в комнату.              Тянущий звук, который нарастает внутри, заполняет грудную клетку, добирается до горла. Он думал об этом и раньше, но всегда отмахивался: «данные», «наблюдения», «систематизация». Это было привычное удобное объяснение.              Теперь, лёжа на мокрых камнях, чувствуя, как холод поднимается от земли сквозь одежду, Сенку понимает: всё это время он врал себе.              Он записывал не потому, что Ген был «объектом». Записывал, потому что не умел иначе, не знал, как удержать то, что не влезает в формулы. Потому что боялся забыть.              Забыть, как Ген улыбается, когда нервничает. Как поправляет волосы, когда на него смотрят. Как его голос становится тише, когда он говорит что-то важное. Потому что «объект Г» было безопаснее, чем Ген.              Данные не требовали ответов, не могли обидеть, не уходили.              А Ген мог.              И теперь Сенку лежит, слушая шум волн и понимает: всё это время он искал формулу. Хотел вычислить, как Ген работает.              Пальцы неслышно сжимаются в кулак. Ногти неприятно царапают ладонь, но эта боль сейчас кажется правильной. Он смотрит на звёзды, на тьму между ними, и внутри, под рёбрами, медленно вызревает мысль, которую он раньше отгонял, закидывал расчётами, затыкал протоколами.              Ген — не переменная.              Он повторяет это про себя, снова и снова, как будто учит новое слово на незнакомом языке. Не переменная, не функция, не задача, он — константа. Фундаментальная величина, которая не нуждается в доказательствах. Аксиома, на которой держится всё остальное.              А вся система — это сам Сенку, его мысли, все его естество. И эта система не работает без Гена. Не потому что Ген полезен, необходимый компонент для исполнения. А потому, что без него всё остальное рассыпается, даже теряет смысл. Превращается в пустой набор действий, которые ни к чему не ведут.              Он не знает, как это точно описать, дать имя. «Привязанность» — слишком слабо, так привязываются к удобной вещи. «Симпатия» — слишком поверхностно, так говорят о погоде или о новом изобретении. «Любовь» — слишком громко, слишком сказочно, слишком… по-детски, что ли. Слово, которое в учебниках не появляется, а в жизни встречается на каждом шагу, и все вокруг как будто знают, что оно значит, а он — нет.              Но что это тогда, если не любовь? Желание быть рядом, страх потерять, пустота, когда его нет, способность дышать полной грудью, когда он счастлив. Это ведь не дружба, к Тайдзю он так не привязан, не семейное, к отцу он так не тянулся. Это что-то другое, и у этого «другого» есть только одно имя.              Мысль прорастает медленно, как сорняк сквозь камни.              Сенку уверен: когда Ген рядом — можно дышать, когда его нет — внутри дыра, которую не залатать ни одним расчётом. На губах трещина, солёная влага щиплет, но он не чувствует.              Вот я идиот.              Потому что это можно было понять без падения с обрыва. Без ледяной воды. Без мысли «я не успел». Можно было просто… посмотреть, раскрыть глаза пошире и увидеть.              Звёзды не дают ответа. Они просто горят — холодные, далёкие, равнодушные. Как его собственные глаза, когда он смотрел на Гена сквозь протоколы. Как его голос, когда он говорил «объект Г». Как его пальцы, которые сжимали карандаш, а не чужую руку.              Сенку не знает, что ответит, когда вернётся. Не знает, как сложить в слова то, что понял. Но знает одно: раньше он боялся не смерти, он боялся, что не успеет это сказать.              А теперь он просто лежит, смотрит в небо и ждёт, когда его найдут. Сенку закрывает глаза.              Где-то далеко, на краю этой тьмы, слышны знакомые голоса.