Красный Янь, Синий Инь

Порознь

      Посреди гула и толчеи мало кто заметил, как из воздуха материализовался человек в огненно-красном. Ярким сполохом опустились полы его одежд, отражая блики праздничных фонарей, золотой дракон, вышитый на спине, осклабился на короткое мгновение, будто предвещая справедливое наказание абсолютно любому, кто осмелится приблизиться. И уж тем более никому не было дела до появившегося такого же загадочного человека в ярко-синем буквально в нескольких шагах от первого. Крупные брызги воды осели вокруг него, словно дождь прекратился, не успев даже начаться.       Казалось, их что-то связывало — дружба, родственные связи или же что-то иное, неизведанное, но они синхронно отвернулись друг от друга и направились в разные стороны. А спустя мгновение оба исчезли, словно были лишь иллюзией.       Будто они — тени. Тени надвигающегося скорого возмездия.       

Фестиваль лунных пряников

      Фестиваль луны в самом разгаре. На главной улице Пекина, украшенной красными бумажными фонариками, не протолкнуться из-за праздничного парада. Там наверняка уже танцует красный дракон. Его длинное тело из расписанного шёлка развевается на лёгком ветру, а шесты, что держит целая вереница людей, причудливо двигаются, извивая ткань и создавая иллюзию живого величественного существа, пока тот, кого по определённым причинам ассоциируют с этим животным, самым главным символом императорской семьи, выслеживает свою сегодняшнюю цель, стоя в тёмном закоулке.       И вот удача улыбается ему. Наводчик не наврал, а, значит, заказчик будет доволен уже сегодня ночью.       Высокая фигура стоит ещё несколько минут, а после в один короткий миг оказывается в толпе, нагоняет вельможу с высоким узлом из волос на голове, мерно вышагивающего в кольце слуг-охранников, и уже через секунду тот падает навзничь, не издав ни звука. Зарождается паника, процессия из людей стопорится, но красный дракон из шёлка продолжает свой путь, как и Красный Дракон уже из плоти человеческой, оставаясь незамеченным для любопытных глаз оказавшихся поблизости зевак.       С водао срывается несколько капель крови прямо на камни переулка. Мужчина стряхивает их парой резких движений, не унимая шага, что глухо отдаётся от каменных стен фанз, сыхэюяней, а после достаёт белоснежный платок и прикладывает его к клинку, сложив пополам. Взмах, и в чистом отражении заточенного с одной стороны металла можно разглядеть острые черты лица, разлёт густоватых бровей, чуть вздернутый нос, пухлые губы и глубокие чёрные глаза в обрамлении едва заметных ресниц.       Он хмыкает, пряча водао в ножны, закреплённые на поясе, удачно скрытые в складках ярко-красного ханьфу и, не спеша, зная, что никто его не преследует, покидает переулок, оказываясь на другой улице города, смешивается с местной празднующей толпой, вслушивается в разговоры — никому ещё не ведомо, что второго Министра императора только что лишили жизни. Довольный итогами своей работы, он принимается медленно пересекать поток по диагонали до тех пор, пока в поле его зрения не оказывается танцующий лев из ярко-жёлтого шёлка с узнаваемыми узорами. Вокруг него толчея только возрастает, и вот среди толпы показывается знакомая макушка. Мужчина замирает, сощуриваясь, и внимательно следит за передвижениями худощавой фигуры в синем неприметном ханьфу, но незаметность эта обманчива, потому как спустя пару секунд обладатель этого простого одеяния показывается в образовавшейся среди людей лакуне с победоносной улыбкой и чужим бумажником в длинных пальцах, который отточенным движением прячет в складках одежды, а после скрывается из виду.       Красный Дракон улыбается, прищурившись, едва заметным движением поправляет ножны так, чтобы уж точно никто их не разглядел, и резко ныряет в другой переулок, наконец покидая пышное празднество, наперёд зная, что завтра помимо обсуждения убиенного Министра город будет гудеть и о серии краж.       

Лунный пряник

      Мешочек с наградой за выполненный заказ приятно оттягивает рукав ханьфу. Он безмерно доволен выполненной работой, ещё больше его забавляют шепотки то тут, то там — жители Пекина оживлённо перекидываются друг с другом версиями об убийце Министра, попутно в очередной раз восхищаясь безупречно выполненной работой знаменитого Синего Феникса в день фестиваля. Жертв у карманника в этот раз ещё больше, сумма ущерба превысила мыслимые и немыслимые размеры, а у имперской полиции нет ни одной зацепки, что весьма не удивительно.       Феникса не зря называют фениксом. Он вспыхивает среди толпы ярким синим потоком преступления, вершимого ловкостью рук, а потом исчезает молниеносно, незаметно, будто и не было его тут никогда. И, что самое необычное, почти никто и никогда не видел его в лицо.       Почти.       — Ох, видел бы ты сейчас себя, — фыркают Красному Дракону прямо в ухо, возвращая из дум в реальность, и он резво разворачивается на звук, чуть ли не врезаясь в обладателя этого мягкого шёпота, пускающего мурашки по коже каждый раз, как только мужчина в красном слышит этот обворожительный голос. — Смотрю, и ты оказался удачлив в этот Фестиваль луны, — силуэт, точёный и призывающий прикоснуться к себе, плавно отшатывается, даже грациозно — как танцовщица, и Красный Дракон вздыхает, узнавая его.       Ветер с впутавшимися в него осенними листьями легко колышет расшитые витиеватым узором, напоминающим бурные потоки воды, рукава небесно-синего ханьфу, как и коротко стриженные волосы. В руке у него лунный пряник, надкушенный ровным рядом зубов, в глазах пляшут задорные смешинки, а сам он мягко прислоняется плечом к каменному углу высокой тулоу, другой рукой обнимая себя за талию. На лице — в линиях губ, в изгибе бровей и в глубине глаз, — вопреки тому, что о нём говорят, запечатлена нежность, которой не грех покориться раз и навсегда. А ещё там всегда есть место некоторой надменности, что окутывает его личность ещё большей загадкой.       В который раз Красный Дракон поражён его красотой.       — И много заплатили? — спрашивает изящество во плоти спустя некоторое время молчания.       — Весьма, — коротко отвечает ему мужчина.       — Рад за тебя, — Синий Феникс закидывает в рот оставшийся кусочек лунного пряника, жуёт, не отрывая взгляда от мужчины, проглатывает и отталкивается от стены. — Но, — он делает паузу, оценивая напряжённую позу Красного Дракона, а после улыбается и сердце последнего ускоряет свой размеренный ритм, — боже, Намджун, как ты вообще мог согласиться на Министра?       Красный Дракон передёргивает плечами и хмыкает. Легко, сказать бы ему, да отвечать всё же не спешит, выжидая.       — Хм, — Синий Феникс намёк понимает, непринуждённо шагает сначала вперёд, затем в сторону, оказавшись на одном уровне с ним, но слишком далеко, чтобы дотянуться рукой. Смотрит остро, с укоризной, поджимает губы и качает головой, усмехнувшись своим мыслям. — Никогда мне тебя не понять. Вся эта кровавая история слишком уж жестокая.       — А лишать человека накоплений всей его жизни — не жестоко? — не остаётся в долгу Красный Дракон.       Синий Феникс тихо смеётся, прикрыв глаза, позволяя собою любоваться.       — Ох, Намджун, Намджун, — он смахивает несуществующую слезу со щеки, выуживает из рукава завязанный шёлковый мешочек и кидает его в Красного Дракона. Тот ловит подарок одной рукой, осторожно сжимая что-то мягкое внутри. — Так уж и быть, поделюсь, — Синий Феникс подмигивает и исчезает, оставляя после себя крохотные капельки воды.       Красный Дракон бросает на них мимолётный взгляд, затем направляет всё своё внимание на мешочек: осторожно прощупывает его пальцами, пытаясь определить содержимое, но, не выдержав, развязывает парчовую верёвочку и достаёт средних размеров лунный пряник с изображением Янь и Инь. Он сжимает пальцами подарок и возводит глаза в небо, заволоченное пушистыми белыми облаками.       Сегодня стало меньше на ещё одного потомка гонителей таких, как Синий Феникс. И ведь он, Синий Феникс, прекрасно знает, кого именно и за что лишает жизни Намджун, пусть и за вознаграждение, но каждый раз делает удивлённый вид и задаёт один и тот же вопрос: «Как ты вообще мог согласиться?..». Но Намджун правильно понимает, что стоит за его словами — поощрение мщения и наслаждение шумом, когда улицы гудят об очередном жестоком убийстве ещё одного вельможи.       Мешочек с наградой всё так же оттягивает рукав ханьфу, однако полученный в дар лунный пряник оказывается гораздо весомее.       

Намджун

      Осиротев ещё в детстве, он не знал ни ласки родительской, ни любви. Жил в приюте, при этом никогда не поддавался самобичеванию: легко и непринуждённо отстаивал личные границы, за что постоянно был отчитываем воспитателями. Но даже так он ходил с высоко поднятой головой, игнорируя шипящий шёпот за спиной о его рождении, происхождении и расе, острыми шипами вонзающийся прямо в сердце. Ведь для этой страны он чужой, не похожий ни на кого ни поведением, ни манерами, ни осанкой, и она отторгала ребёнка, как могла — ядовитыми стрелами оскорбительных слов, тычками и тумаками, враждебностью. Неудивительно, что при первой же появившейся возможности он сбежал. И, может быть, если бы не одна встреча, кто знает, кем бы он смог стать в будущем и наступило бы это будущее вообще для десятилетнего, грязного и побитого какими-то пьяницами в двух кварталах от ненавистного ему здания мальчишки?       Казалось бы, перед ним тогда возник самый настоящий Юй Хуан, покинувший Небесный дворец, и мальчик и без того слишком многое переживший за это короткое время вне высокого забора приюта, напугался ещё больше. Но старик с длинной седой бородой в богато расшитом ханьфу только улыбнулся и протянул к нему свою ссохшуюся ладонь.       — Как зовут тебя, дитя? — спросил он, мягко обхватив маленькие, слегка подрагивающие от страха, пальцы.       — Намджун, — сглотнул мальчик. Страшно было отвечать на этот вопрос — вдруг побьёт?       — Нам Джун, значит, — сказанное на манер китайского языка собственное имя внезапно породило в нём острый ком жалости к самому себе, а старик притянул его к себе, укутал в складки своего богатого одеяния, проигнорировав ручьи слёз на перепачканных щеках.       Позже он представился Намджуну именем Сянь И, последним носителем дара искусного, о котором мальчик не слышал никогда. Тогда ему показались эти слова полным сумасшествием, однако жаловаться не смел: всё-таки его взяли к себе, приютили. Вновь. С той лишь разницей, что подле старика никто не смел его обижать, бить и даже подходить, потому что стоило только Сянь И появиться на оживлённой улице города или деревни, люди тут же расступались и пропускали его, недоверчиво косясь и даже, Намджун уверен, откровенно побаиваясь.       Раны на теле, как и на сердце, быстро заживали, и мальчик почувствовал ту призрачную свободу, которая не была ему доступна прежде. Время шло, Намджун рос, всё больше и больше оправляясь от жестокости собственной жизни, а Сянь И старел, однако у него было предостаточно сил, чтобы посвятить мальчика в свои ученики и постепенно одаривать его боевыми знаниями. Когда Намджуну исполнилось четырнадцать зим, хоть он и не знал точного дня своего рождения, наставник, сняв со своего пояса, скрытого в складках того же праздничного ханьфу, вручил ему водао, после ставшего ему опорой, верным другом и пожизненным спутником.       Намджун этот клинок ценил больше, чем что бы то ни было. Он усердно постигал секреты владения им каждый раз, как они совершали привал в бесконечном путешествии по стране, охваченной очередным восстанием. Лес, берег реки, развалины старинного дворца — абсолютно всё подходило для смелых взмахов, чётких и резких выпадов, защитных стоек. Легко давалось ему сие искусство, и с каждым удачным поединком с Сянь И он заслуженно получал одобрительные улыбки.       Ему нравилось. Нравилось быть чем-то большим, чем бесполезный мальчишка из приюта.       В один из дней ему посчастливилось увидеть то, что наставник называл даром, что заставило его в своих мыслях вознести Сянь И, человека, до недостижимых высот божества. В тот миг Намджун с широко распахнутыми глазами наблюдал, как с ладоней наставника срывались один за одним огненные залпы, которые стремительно достигали и поражали наповал напавших на их безобидно передвигающуюся по лесу на окраине провинции повозку. Наставник сражал их одного за другим, люди сгорали дотла, будто в них попадал праведный огонь, карающий грешные души. Сянь И, казалось, не прикладывал никаких усилий для сражения, да только по окончании его пошатнулся.       — Помни, чему я учил тебя, — прокашлял осевший на руки подоспевшего к нему Намджуна Сянь И.       — Но… — с ресниц скатились первые слёзы, и юноша посильнее перехватил высыхающее на глазах тело.       — Жаль, что дару не научить, с ним нужно родиться, но ты, — прошептал Сянь И, — ты и без этого справишься, — он приложил ладонь к щеке Намджуна. — Потому что ты — мой единственный ученик. Достойный ученик.       На смертном одре, в полной глуши, где лишь пение птиц тревожило мертвенную тишину леса, наставник поведал юноше своё знание о магических дарах мироздания.       О дарах, которые по совету кучки сановников, чьи имена отпечатались в памяти Намджуна, словно клеймо, запретил император Цин, чтобы взять под контроль как можно больше маньчжурских земель. Магам-маньчжурам запретили жениться, приносить в этот мир наследников своего могущества, однако некоторым втайне это удавалось, и стихии продолжали жить несмотря ни на что. Родители Сянь И были магами огня в третьем колене, и после вступления закона в силу жили в постоянном бегстве. Они наказали мальчику, прилежно освоившему дарованные ему силы, унести магию с собой в могилу, чтобы больше ни один ребёнок не страдал так, как страдал он, бесконечно кочуя.       — Я сделал так, как они велели, — старик совсем обмяк, его седая борода колыхнулась. — И правда, не магическое дарование даёт человеку силу. Сам человек делает себя сильным, и ты — тому доказательство. Мой, — он тяжело вздохнул, — водао, береги его. Да пребудет с вами моя душа.       Намджун зажмурился, слёзы брызнули, найдя покой на смуглом, уже безжизненном лице Сянь И.       Он похоронил наставника в том лесу, за неширокой просекой, недалеко от обуглившихся останков напавших на них грабителей. Понял, что эпоха действительно сменяется, как уже давно говорил ему Сянь И вечерами у костра. Понял, что этим переменам он, юноша без рода и племени, не сможет противостоять даже с величественным водао в руках.       Намджун продолжил путь, почитая прилежно заветы Сянь И, держа их в голове и повторяя словно мантру. Он продолжал ежедневные, сложные тренировки тела, ума и души, отточив навыки владения водао до идеала, пока ненароком не встретил ещё одного наследника магического дара-предназначения, как благочестиво называл его Сянь И.       Красивого и волевого.       Заставившего его молодое и горячее сердце биться дробью праздничных барабанов внутри сильного и развитого не по годам тела.       

      Красный дракон

      Пекин шумит. Внизу бурлит громкая жизнь. Кто-то на кого-то кричит, где-то происходит мелкая стычка между мужчинами, одетыми в простые повседневные ханьфу, тут неподалёку плачет ребёнок, а чуть левее женщина отчитывает сына за мелкую провинность.       Намджун поджимает губы, оглядывая всё это безумство с крыши, сунув руки в рукава ханьфу. Осенний ветер волнует короткие пряди у лица так, что хочется тряхнуть головой, но Красный дракон сдерживается. Он тут не просто так, а на охоте. Сосредоточенно, как научили его годы одиночества. До слуха доносятся звуки капель, и Намджун даже не вздрагивает, когда со спины к нему льнёт тот, кто всегда будет в радость, несмотря на его взбалмошный характер — сердце по-прежнему волнуется, как только эта его слабость оказывается рядом.       — И опять мы творим добро в одно время и в одном месте? — тихий шёпот за спиной, касание плеча, и дрожь накрывает всё тело скрытного воина-убийцы. Убийцы беспощадного, быстрого и всегда настигающего жертву, каждая охота его — удачна. — Это даже приятно, — с этими словами ладонь скользит к груди, но Намджун её перехватывает и сжимает длинные тонкие и тёплые пальцы в своих, задерживая дыхание на короткое мгновение. — О, только не начинай снова, — фыркает Синий Феникс и, вырвавшись из захвата, отстраняется. — Скучный ты стал в последнее время. Стареешь?       Красный Дракон не поддаётся, продолжая следовать миссии. Пусть награда не так велика, как за предыдущую голову, но… что уж тут поделать, если так сложилась его судьба? Судьба привела его к наставнику. Судьба вложила в его руку водао, чтобы такие, как он, были свободны от оков изгнания. Невольно взгляд обращается к его точёной фигуре, скользит по туго перетянутой поясом тонкой талии, опускаясь ниже, улавливает волнение шёлковой ткани с каждым сделанным шагом.       Ох.       Синий Феникс подходит к краю крыши, осматривает представшую внизу картину бегло, но цепко, и невольно Намджун разглядывает вышитую по всей левой стороне спины его ханьфу птицу-феникса: он словно искусно вышит самым настоящим золотом, перья сверкают и играют в лучах света. Дракон на спине его ханьфу не такой величественный, хотя считается гораздо более сильным существом. Не сразу Намджун позволил себе носить родовой символ Сянь И, а только через время. И, что греха таить, не без помощи мужчины, что рядом с ним прямо сейчас.       И не только именно в эти конкретные минуты.       — Сокджин, — зовёт он Синего Феникса по имени. Тот вздрагивает от внезапности чистого голоса в тишине, не ждавший своего имени, и оборачивается резко, слегка неуклюже. И смотрит долго-долго прежде, чем улыбнуться так, что в уголках глаз образуются мягкие лучики-морщинки, что заставляют Красного Дракона хотеть их целовать бесконечное количество времени. — Что ты задумал?       Вопрос весьма справедлив: Сокджин, известный в народе как Синий Феникс, самый искусный вор в истории Китая, обычно выходит на дело в самые многолюдные моменты жизни государства — всенародные гулянья, фестивали и ярмарки. Сегодня же никаких празднеств не запланировано, к тому же улица, за которой наблюдает Намджун, немноголюдна. Значит, Сокджин здесь для чего-то другого. При мысли об этом он ёжится, игнорируя ускорившийся стук сердца.       Предательский стук собственного сердца.       — Ну что ты, — воркует Сокджин, вновь прильнув к Намджуну вплотную. — Ничего я не задумал, с чего ты это взял? — он замолкает, глядя Намджуну прямо в глаза. — А хотя, — облизывает губы, и разум Красного Дракона начинает плавиться, подчиняясь чужой воле, — давно мы не были друг с другом, не находишь?       С присущим ему изяществом, он достаёт пергамент и одним краем заправляет его за ворот красного ханьфу с видом победителя, затем, отстранившись, совершает привычный побег, оставив на каменной крыше несколько капель чистой, прозрачной воды. Намджун медленно выуживает оставленное ему письмо, пробегается глазами по коротким строчкам и, сдув в очередной раз мешающие пряди, аккуратно сворачивает пергамент в тугую трубочку, чтобы надёжно спрятать поглубже, а после вернуться к нему и проследовать по указанному в нём маршруту.              Вернувшись к заданию, он тут же натыкается на того, кого выслеживал. Мужчина, судя по одежде — классовый чиновник, вышагивает почти по-императорски, размахивая деревянным веером перед лицом. Рядом с ним идёт его молодая жена, едва поспевая за широкими шагами мужа. Намджун молниеносно покидает крышу и уже через несколько секунд тихую спокойную улочку пронзает оглушительный женский крик, а под грузным телом повалившегося мужчины расплывается багровая лужа густой крови.       Красный Дракон вновь отправляется за наградой, не привлекая внимания и лавируя среди зевак.       Записка жжёт его кожу, заставляя душу стремиться туда, где она снова потеряет саму себя, забывшись в объятиях, согревающих и безумно ласковых. В тех самых, после которых будет стыдно и некомфортно, но к которым всё равно хочется вернуться.             

Сокджин

       Чтобы выжить в этом жестоком мире ему пришлось нарушить заветы наставника. Потому что после каждого удачно совершённого убийства на заказ у него были деньги на жильё и пропитание. Пусть Намджун продолжал скитаться, уходя из одного города и приходя в другой, ему вот так было гораздо легче. Тем более, так решил он, это точно такие же тренировки с водао, только более практические. И, от этого никуда не деться, они давали гораздо больший эффект, чем беспрестанно сокрушать ни в чём не повинные деревья. А вот некоторым людям, как показала жизнь, вообще не стоит топтать эту землю.       Тем более первым его заказом стал тот, кто в приюте доставлял ему очень много проблем. И когда Намджун явился за ним, тот не сразу его узнал, а когда узнал, молил о пощаде, однако водао наставника впервые с тех пор, как оказалась в его руках, ощутила вкус настоящей человеческой крови. В тот же вечер голова бывшего обидчика детства оказалась у заказчика в подтверждение свершённого убийства. Женщина заплатила такую сумму, какую Намджун никогда в своей жизни не видел, и с того дня начался его кровавый путь — мелкие убийства, которые, по мере роста его мастерства, превращались в более сложные и выше оплачиваемые.       Очередной заказ содержал лишь одно слово. Точнее — имя. И имя это было похожим на то, что носил он сам.       — И это всё? — Намджун поднял голову.       — Мне сказали, ты найдёшь, кого угодно. Этот человек… это отродье не так-то просто, — человек перед ним безлик, лицо его запряталось за вуалью тьмы.       Намджун решительно скомкал толстый пергамент.       — Я тоже не так-то прост, — ответил он тогда, и взял заказ.       Цель и взаправду была не так проста. Каждый раз, когда он находил нужного ему юношу в голубом ханьфу, с растрёпанными, что необычно для людей его возраста, волосами, тот исчезал, будто его и не было никогда. Он словно дразнил, доказывал Намджуну, что тот ничего не стоит, не сможет его поймать.       В один из дней слежка завела его в лес. Бесшумно пробираясь сквозь чащу, он медленно приближался к озеру. Ещё не добравшись до берега, притаился в кустах, приложив ладонь к рукояти водао, да так и застыл, стоило только раздвинуть ветви и глянуть в просвет. Он, конечно, и до этого знал, что юноша этот красив, но сейчас, глядя на то, как дневной свет преломлялся в катившихся по обнажённой распахнутым ханьфу коже капельках воды, остолбенел. Вода сияла золотом, создавая неотразимый перелив, а сам юноша, протянув руки к водной глади, что-то нашёптывал с прикрытыми глазами. В следующий миг вода устремилась к его ладоням, обвивая потоками тонкие запястья и змейками поспешила вверх к плечам.       «Дар!» — стукнуло в мыслях, и Намджун открыл рот, изумляясь тому, что видел.       Не все, значит, маги-маньчжуры истреблены? Сянь И думал, что он последний, но это не так! Мастерство владения дара искусного ещё живо, и отчего-то убивать столь прекрасного юношу перехотелось. Красивого юношу и его красивый дар.       Маг вознёс руки к небу, потоки воды уже полностью его окутали. Миг, и она спала с его тела, оставив мокрым с головы до ног. Тяжёлая промокшая одежда повисла грузно, но он не замечал этого, наслаждаясь моментом. Намджун так засмотрелся, что пропустил, как юноша, стянув мокрую ткань с тела, скинул своё ханьфу и, приоткрыв глаза, кротко спросил:       — И долго смотреть, притаившись, собираешься?       Намджун вздрогнул от неожиданного вопроса, отшатнулся в ужасе, но юноша так и стоял полуголый посреди поляны. Только сейчас он заметил за его спиной небольшую фанзу и задался вопросом, а не всегда ли он здесь прятался, раз за разом избегая своей участи? А уж когда юноша вдруг оказался подле него, он выпрямился, скрежетнул стиснутыми зубами и попытался сбежать, но что-то окутало его лодыжки, не позволяя сделать и шага. Намджун метнул взгляд вниз, узрев водяные струи, удерживающие его на месте так крепко, будто цепи из прочного железа.       — Не боишься? — на лице юноши появилось откровенное удивление. Листья клёна вихрем закружились вокруг него ореолом. Почти что божественным ореолом. — Магия ведь пугает.       Намджун, сжав челюсти, отрицательно покачал головой и ответил:       — Уже встречал таких, как ты. Огонь — была его стихия.       — Огненные маньчжуры — самые сильные, — кивнул юноша. — Тебе повезло, что ноги унёс.       — Это был мой наставник, — сообщил Намджун, не зная причину такой откровенности с тем, кого убить должен. — Этот меч его подарок.       Юноша бросил мимолётный взгляд на водао. Хмыкнул и отпустил Намджуна, встав вполоборота, взглянув на него безлико, безразлично, но так, словно бы пожирал его душу.       — Передай тому, кто смерти моей хочет, что род на мне прервётся, а где остальные маньчжуры я не знаю. Я сирота.       Слово «сирота» отозвалось в душе знакомой болью. Намджун отпустил пальцы с рукояти, пряча клинок в ножны полностью. Юноша его жест заметил и доверчиво отвернулся, направляясь обратно к озеру. Намджуну ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.       Он представился Сокджином так, будто на момент встречи его будущий убийца имени своей жертвы не знал, и оведал свою историю, что так походила на историю самого Намджуна, с той лишь разницей, что наставника на его пути не попалось. Он осваивал свой дар сам, скрывал как мог, пока однажды его не застали за тренировками в, казалось бы, лесной глуши. Ему пришлось многое преодолеть, ускользнуть от многих желающих лишить его жизни, в том числе от кавалеристов императора. Как же устремлён он к жизни! Это поражало.       Сидя рядом с ним на траве под пылающим солнцем, Намджун вдруг понял, что встреча их была предопределена тем, что люди называют судьбой. А судьбу свою убивать нельзя.       «Если чувствуешь, что человек этот — твой, то ни за что не отпускай его. Так я подумал в нашу с тобой первую встречу», — сказал ему как-то Сянь И, и, вспомнив эти слова, сказанные жмущемуся к нему мальчику в особо холодный вечер, Намджун сжал кулак, принимая решение.       Судьбоносное, как оказалось позже, решение.       Они сдружились. Они сбежали. Они путешествовали вместе, тренируя друг друга. Чувствуя непреодолимое притяжение друг к другу. То самое притяжение, противостоять которому невозможно. Да и нужно ли? Сокджин манил взглядом, улыбкой, ключицами, ладонями, ступнями, голосом. Он становился настоящим искушением для Намджуна, видел и знал, что с ним делал, но молчал и принимал это как должное, не предпринимая абсолютно ничего в ответ. До одного момента.       Переломного момента.       — Если Сянь И носил вышитого красного дракона, то почему бы тебе, как его преемнику, не принять символ его рода?       Намджун аж подавился воздухом, услышав вопрос. Сокджин же сидел как сидел, продолжая играться с маленькими струйками воды, а вот Намджун точить водао перестал, замерев.       — Это невозможно, — пробубнил в ответ, глядя себе под ноги.       — Ты не прав, — Сокджин принялся выписывать указательным пальцем однотипные круги. Вода зажурчала громче. — Ты — его продолжение вне зависимости от того, сын ты ему по крови или же нет. Я так считаю. Смотри, — он отвернулся, порылся в бамбуковой корзинке, в которой был весь его багаж, выудил оттуда синюю ткань, развернул на коленях, и Намджун увидел на ней феникса. — Это символ моего рода. Моих родителей, моих бабушек и дедушек, моих прабабушек и прадедушек. Поколение за поколением, несмотря на правительственные гонения, они хранили память о своём роде водных магов-маньчжуров. Синий водный феникс — всё, что осталось у меня от семьи. И потому я обязан хранить этот ханьфу у самого своего сердца, — он взглянул на Намджуна. — А твой символ какой?       — Красный огненный дракон, — сглотнув, сказал Намджун, всё ещё боясь взглянуть ему в глаза. Только и делал, что разглядывал величественной красоты феникса. — Но я не сохранил ханьфу наставника, — качнул он головой, отгоняя воспоминания о годах, проведённых рядом с Сянь И.       — И пусть, — отмахнулся Сокджин.       А потом принёс Намджуну огненно-красное ханьфу с расшитым на нём драконом.       — Мой тебе подарок, — протянул он одежды, и сердце грозного убийцы вдруг дрогнуло. — Ну-ка примерь, — играючи скомандовал Сокджин, как только пальцы Намджуна утонули в мягком шёлке. — Давай, — и схватил его за полы коричневого, неприметного ханьфу, потянул в стороны.       Намджун повиновался: позволил снять с себя поношенную ткань. Вскоре он оказался перед магом-маньчжуром в нательнике, тканных наручах, туго накрученных почти до локтя и ощутил неловкость. Такую, какую не чувствовал никогда. Даже мыться в компании Сянь И не было так некомфортно, как стоять перед Сокджином. Глаза у того заблестели, взгляд скользнул по оголённым рукам, а улыбка исчезла в один короткий миг. Он стиснул красный ханьфу пальцам так, что костяшки побелели, и сделал несмелый шаг вперёд.       — Я и не подозревал, — зашептал он, и Намджун смутился, словно девица, — что ты настолько восхитителен. Прямо мужская версия Нюйвы, — с этими словами Сокджин потянулся к нему, едва прикоснувшись кончиками пальцев.       — Предпочту быть Чиюем. Согласен? — тот перехватил ладонь Сокджина, отводя в сторону. — Твой подарок очень ценен. Где ты его достал?       — Настоящие маньчжуры не раскрывают своих секретов, — неоднозначно отозвался Сокджин, но всё же признался: — Я нашёл подлинное изображение символа рода огненных магов-маньчжуров и заказал у знакомого портного. И не спрашивай, — резко предостерёг, стоило только Намджуну вобрать в лёгкие воздуха, чтобы выдать совершенно глупый вопрос. — Всё равно ведь не скажу, кто он такой и где сейчас находится. Это тайна, — покачал головой и продолжил: — Он сказал, что для него честь работать с таким величественным символом. Примешь мой подарок?       — Разве не поздно спрашивать о таком, когда я уже раздет? — принял свою участь Намджун.       Сокджин непринуждённо пожал плечами, но на его щеках всё же вспыхнул румянец. Он прикусил нижнюю губу, блуждая глазами по телу напротив, затем шагнул ещё ближе. Секунда, и он потянулся к нему так, как потянулась бы к Намджуну жена, будь она у него. Не раздумывая, он остановил Сокджина ударом кулака чуть выше груди, тот замер, выпустив из рук шёлк ханьфу. Оно постелилось под ногами обоих.       — Поздно, — усмехнулся Сокджин. В его глазах Намджун увидел собственное отражение — так был он близко. И вроде бы оттолкнуть легко, да не хватает смелости. — Кто же мне указ, м? — и тонкие пальцы скользнули по подбородку грозного убийцы, пытающегося отыскать что-то в умиротворённом лице напротив, наблюдая как веки Сокджина сомкнулись, а длинные ресницы отбросили тени на бледную кожу.       Граница разрушилась, любые крупицы здравомыслия рассеялись, и Намджун, продолжая держать кулак на чужой груди, другой рукой притянул Сокджина за талию вплотную. Дождался касания к своим губам чужих и позволил утопить себя в грехе обрушившейся на них страсти. Целовались. Изучали тела друг друга прямо на красном шёлке, куда вмешался и синий. Отзывались на прикосновения друг друга, не отпускали друг друга ни на секунду. Весь тот вечер, всю ту ночь, познавая то, что пострашнее смерти будет.       Ни тот, ни другой никогда не жалели о своём решении.       И даже по прошествии времени не отреклись от ритуала быть друг другу искусными любовниками.             

Синий Феникс

      Под ногами что-то хрустит. Намджун отодвигает ветку клёна с пожелтевшими листьями и будто бы окунается в прошлое: всё то же озеро, небольшая заброшенная, уже слегка покосившаяся фанза и всё тот же Сокджин, управляющий водой. В этот раз его ханьфу наглухо повязано поясом, крыло феникса на его рукаве словно живёт, повторяя движения своего хозяина.       Красный Дракон ступает на траву, медленно идёт вдоль поросшего берега, никуда не спешит и не сводит глаз от мага-маньчжура.       Всё так же великолепен.       Он останавливается в паре шагов от Синего Феникса, дожидается момента, когда тот наиграется водой, и вздыхает, встретившись с ним взглядами.       Сокджин ему приветливо улыбается:       — Так и знал, что соскучился. И всё тебе напоминать надо, — стреляет взглядом, намекая на письмо, запрятанное у самого сердца и продолжающее жечь грудь Намджуна. — Ай-яй-яй.       Намджун отводит взгляд, огибает Сокджина, что скрещивает руки на груди в недовольном жесте, и направляется к фанзе. Он прекрасно знает, что там пусто, там нет ничего, что можно было бы с интересом разглядывать, наверняка там стены покрылись плесенью и находиться внутри опасно, но ему нужно делать что-то другое, иначе он не выдержит. Не сможет побороть притяжение.       — А теперь, — но маг-манчжур не даёт ему дойти до цели, водяным вихрем явившись прямо перед ним. Так близко, что можно дотянуться и коснуться его кожи, почувствовать горячее дыхание. Целовать ещё одну ночь напролёт, ни о чём не жалея. — Я хочу исполнения своего желания. Как и ты хочешь исполнения своего. И не нужно отпираться, я прекрасно тебя знаю.       Красный Дракон слегка хмурится, что не уходит от внимания Сокджина. Глядит и глядит так долго, сколько дозволено, а дозволено — бесконечность. Синий Феникс наклоняет голову набок медленно, о чём-то явно раздумывая, и Намджуну не хотелось бы знать его мысли. Никогда, может быть, но его мысли, обычно, не тайна для него.       — Тц, — не выдерживает Сокджин и, схватив за ворот красного ханьфу, притягивает к себе и целует.       Точнее, прижимается губами к губам Намджуна, а тому достаточно и этого, чтобы позволить своей душе разрушиться до основания и подчиниться магу-маньчжуру. И так было всегда, есть и будет до скончания веков. Он перехватывает Сокджина за щёки, тот грудью льнёт плотнее, углубляет поцелуй, и мир, этот прогнивший до основания мир, перестаёт существовать.       Уже не важно, кто они. Один — Красный Дракон, молниеносный и беспощадный убийца, работающий только за высокую плату и берущий строго определённые заказы, являющийся перед жертвой словно адовый огонь во плоти. Второй — Синий Феникс, молниеносный и беспощадный вор, работающий по собственному — или не совсем — наитию, являющийся перед жертвами водяным торнадо. Казалось бы, огонь и вода несовместимы, но не в этом случае. Огонь Намджуна не шипит от воды Сокджина, вода Сокджина не тушит огонь Намджуна. И ничто не заставит огонь и воду работать иначе, как им должно.       Сокджин оказывается на ещё зелёной траве спиной, трепетно тянется к Намджуну, как к спасению, в ту же секунду получая то, что желает всем своим сердцем. Потому как Намджун позволить не может, чтобы его феникс был обделён чем-то ещё помимо свободы, которую у него отняли задолго до его рождения. Нет, подумать даже страшно, что с ним случится, как он разозлится, и как его водная магия выйдет из-под контроля. Нельзя такого допустить, и не потому, что может кто-то погибнуть — Намджуну плевать на возможные жертвы, а потому, что видеть Сокджина разъярённым ему невмоготу.       Ведь он — тот самый последний маг-маньчжур, жизнь которого очень важна для него.       Россыпь поцелуев по шее, мягкий первый стон. Прикосновение, соскользнувший с плеч синий шёлк, смешивающийся с красным. И Сокджин жмурится, выгибаясь. А Намджун припадает к его нежной коже в ещё более остервенелом желании обладать тонким и гибким телом, будто только для этого он и был рождён в этом мире, в этой стране, в это время. Будучи чужим для этих краёв, как и Сокджин, они словно и были созданы только лишь для того, чтобы скрасить одиночество друг друга.       — Как хорошо, — скажет ему Сокджин позднее, повернёт лохматую голову к нему, продолжая лежать под голубым небом абсолютно обнажённым, и взглянет глазами, полными обожания, — что это был именно ты тогда. В тех кустах, помнишь? — и показывает пальцем куда-то себе под ноги. — Как же хорошо, что именно ты есть у меня. А у такого меня — есть ты. Правда?       Намджун кинет в ту сторону мимолётный взгляд, а потом устроится на боку, подперев щёку рукой. Пробежится глазами по телу перед собой, ухмыльнётся и кивнёт прежде, чем, игнорируя шутливое сопротивление, навалится на него вновь.             

Вместе

      В полутьме на камни переулка сначала приземляется водный маг в ярко-синем. Вода брызжет в разные стороны, окропляя стены фанз. Следом неподалёку на землю спрыгивает человек в огненно-красном. Он щёлкает ножнами своего водао, выпрямляется и глядит на мага. Тот ухмыляется в ответ, и они в один миг исчезают из виду: первый вправо, второй влево. Вскоре две загадочных фигуры встречаются уже на крыше сыхэюянь на другой стороне Пекина от фанзы, в которой горько плачет супруга советника при императорском дворце то ли по почившему мужу, то ли по украденным дорогим украшениям. Они берутся за руки, переплетают пальцы, прижимаясь друг к другу плечами, подставляясь беспощадному ветру, пытающемуся вклиниться между ними. Но несмотря ни на что — ни на силу ветра, ни на силу человеческую извне, повинуясь своей клятве продолжат и дальше быть другу другу любовниками от слова «любовь», не предавая дело всей своей жизни.       Потому что мир этот оказался к этим двоим слишком несправедлив. И мир этот следует наказать.       Вместе, но каждый — по-своему.