Ледяное дыхание Аляски

Второй день выходных встретил их тишиной, какую знает только Аляска в безветренное утро, не пустой, а плотной, будто воздух превратился в смолу, застывшую под лучами бледного солнца. Дин проснулся с мыслью, что сегодня нужно закончить выделку шкуры карибу, работу, которую он откладывал с тех пор как последний раз делал это для Сэма. Он встал, не будя Кастиэля, и, заварив себе чай с каплей виски, вышел на крыльцо, где висела туша оленя, обёрнутая мешковиной, чтобы не досталась воронам. Он снял шкуру с крюка, расстелил на столе, осмотрел её при свете дня: густая, рыже-серая, с инеем в складках, ещё хранящая тепло прошлого владельца. Потом, не говоря ни слова, крикнул внутрь: — Выходи. Будешь помогать. Кастиэль появился в дверях, в той самой куртке Сэма, лицо ещё сонное, но глаза ясные, готовые ко всему. Дин показал ему инструменты: деревянную колодку, нож с закруглённым лезвием, щётку из жёсткой щетины, банку с древним составом, что когда-то передала его мать, и рецепт которого она унесла с собой в могилу. — Сначала нужно снять остатки мяса и жира. Не спеша. Одно движение, один слой. Повредишь кожу, испортишь всё, — сказал он, и Кастиэль, взяв нож, начал, повторяя движения Дина, как ученик у мастера. Работа была долгой, муторной, требующей терпения и силы рук, но они делали её вместе, в молчании, прерываемом лишь скрежетом металла по хрящу и потрескиванием шкуры. И когда к вечеру шкура, очищенная, растянутая на раме и натёртая составом, повисла в будке, готовая сохнуть месяцами, Дин, глядя на результат, коротко кивнул не хвалой, но признанием того, что этот человек не побоялся взяться за грязную работу и довести её до конца. Третий день выдался ясным, но лютым, когда сам воздух звенел от холода, как стекло перед трещиной, и солнце, бледное, как рана на небе, едва согревало верхушки елей. Это был последний день перед возвращением на завод, и Дин знал: завтра начнётся обычная жизнь, а сегодня была последняя передышка, которую можно провести не в борьбе, а в существовании. Утром он не стал будить Кастиэля, позволил ему спать дольше, пока сам сидел у печи с книгой, старой, переплетённой в кожу, с рассказами Джека Лондона, которые он читал каждый год, как ритуал. Когда Кастиэль наконец проснулся, Дин кивнул на стол, где уже стояли две кружки с чаем, тем самым, с можжевельником и чем-то пряным, что парило, как дух над жертвенником. Они сели рядом, не напротив, как раньше, а плечом к плечу, и пили молча, глядя в окно, где метель снова заносила следы в лесу, стирая прошлое, как будто их вчерашней работы и не было. После обеда, когда солнце клонилось к горизонту, окрашивая снег в кроваво-розовый цвет, Дин достал из шкафа старый, потрёпанный набор для заточки ножей: камень, масляную банку, кожаный ремень. Он сел на скамью у крыльца, положил перед собой охотничий клинок и, не торопясь, начал водить им по камню, слушая успокаивающий скрежет стали. Через минуту рядом опустился Кастиэль, протянул руку. Дин молча передал ему ремень. — Потом, — сказал он, и этого было достаточно. В тот вечер они больше ничего не делали. Просто сидели у огня, слушали вой ветра, пили чай и курили: Дин свою «Marlboro», а Кастиэль, осторожно, как ребёнок, пробующий что-то запретное, одну сигарету, которую дал ему Дин, не спрашивая, не одобряя, просто... разделяя. И в этой тишине, между треском поленьев и дыханием двух людей под одной крышей, что не были родными, не были друзьями, но уже не были и чужими, Дин почувствовал: дом — это не четыре стены и печь. Это когда кто-то ждёт тебя у огня. На следующее утро, когда солнце, бледное и сухое, как лицо человека после долгой болезни, едва пробивалось сквозь свинцовые тучи над горизонтом, оставляя на снегу лишь слабые, сероватые отблески, словно призрак света, Дин Винчестер проснулся не от привычного холода, вгрызающегося в плоть, не от стука собственного сердца, бьющегося в такт морозному ветру за окном, а от странной пустоты внутри, не физической, нет, а такой, что будто бы сам воздух в груди стал реже, как разрежённый кислород на вершине ледника, и каждый вдох давался с усилием, будто бы он вдыхал не воздух, а воду. Он открыл глаза, и первое, что увидел, это фигура Кастиэля, сидящего у потрескивающей печи, спиной к нему, в той самой шерстяной куртке, что ещё недавно была спрятана под замком воспоминаний, теперь же облегала плечи юноши, как будто создавалась для него, а не для мальчишки, который ушёл и не вернулся. Огонь отбрасывал на стену длинную тень парня, дрожащую, как тростник на ветру, но сам он был неподвижен, будто вырезан изо льда, и только руки его, опущенные на колени, слегка дрожали не от холода, ибо в доме было тепло, а от чего-то иного, глубинного, что Дин не мог распознать, но чувствовал кожей, как чувствует зверь приближение бури по запаху влаги в воздухе. Он встал, не говоря ни слова, не нарушая этой хрупкой тишины, что повисла между ними, как паутина, вытянутая между соснами после ночного дождя, и направился к умывальнику, где жестяной таз уже наполнялся холодной водой из старого насоса, что скрипел, как старик, встающий с постели. Облившись, он почувствовал, как кровь, замерзшая за ночь в жилах, начинает течь вновь, медленно, но неумолимо, как лёд, отступающий перед весной. Затем ритуал: кружка чёрного чая, без сахара, с каплей виски, чтобы не замерзло сердце, и сигарета, которую он закурил машинально, хотя в кармане уже лежала новая пачка «Marlboro», купленная вчера в посёлке, и он знал, что каждая затяжка — это шаг назад, к тому, от чего он бежал с тех пор, как видел, как Сэм, его младший брат, синел губами в больничной палате, держа в руке то же самое: тлеющую палочку, что должна была успокоить, но лишь ускорила конец. Но сегодня он не чувствовал вины. Только усталость. И странное ощущение, будто бы он больше не один. — Ты... останешься? — спросил он, не оборачиваясь, глядя в окно, где за инеем на стекле виднелись очертания елей, стоящих, как часовые. — Да, — ответил Кастиэль, голос его был тихим, но чётким, как удар ножа по дереву. — Я останусь. Дин кивнул. Не спросил зачем. Не потребовал объяснений. Просто поверил. И это было страшнее любого признания.

***

Работа на заводе «Нордик Си-Фудс» встретила его, как всегда, грохотом станков, визгом пил, шипением пара и тем самым запахом: смесью сырой рыбы, крови и машинного масла, что въедается в кожу, в одежду, в душу, как клеймо. Конвейер полз перед ним, как змея, неся на себе тушки трески, палтуса и сельди, выловленные ночью в ледяных водах Берингова пролива, и Дин встал на своё место, как часовой у ворот, руки, закалённые годами, сами знали, что делать: удар — голова отсечена, второй — брюхо распорото, третий — внутренности в корзину. Ни спешки, ни замедления, только ритм, как у сердца, бьющегося в унисон с работой. Его нож как продолжение руки, и каждый разрез точен, как черта геодезиста. Но сегодня мысли его были не на работе. Они блуждали по лесу, к той поляне, где они вместе с Кастиэлем принесли мёртвого оленя, к столу у крыльца, где он учил парня держать нож, к тем самым глазам, что смотрели на него не с испугом, а с тихой готовностью принять этот мир со всей его жестокостью. Он вспомнил, как тот варил чай не из пакетиков, а из какой-то странной смеси трав, что пахла можжевельником, дымом и чем-то пряным, и как тепло этого напитка растеклось по телу, словно солнце после полярной ночи. Он не понимал, почему это осталось в памяти. Почему он не забыл. — Эй, Винчестер! — раздался голос начальника цеха, Роберта Сингера, — ты что, заснул, что ли? Рыба не сама себя разделает! Дин вздрогнул, словно от удара, и снова погрузил нож в брюхо трески. Кровь брызнула на перчатки. — Не заснул, Бобби, — буркнул он, не отрываясь от дела. — Просто думаю. — Думаешь? — хмыкнул Сингер, подходя ближе, и его акцент, густой, с явным оттенком русской речи, как будто каждое слово он выковывал молотом по наковальне, резко контрастировал с местным говором. — О чём думаешь, а? О бабе? На Аляске баб нет, Винчестер. Есть только работа, виски и смерть. Вот и выбирай. — Ни о чём, — отрезал Дин. — Просто... день какой-то странный. Бобби Сингер был мужчиной лет шестидесяти, с густыми седыми бровями, как два куста можжевельника, торчащими из-под потрёпанной шапки, и лицом, изборождённым морщинами, как карта заброшенных шахт. Он родился в Советском Союзе, в далёком Ленинграде, и приехал на Аляску в восьмидесятых, бежав от системы, которая, по его словам, «давила, как сапог на яйца». Он любил свою работу, ненавидел компьютеры, особенно программу «1С: Предприятие», которую считал «чёртовой демоницей, что выше меня по уму», и обожал группу «Сектор Газа», чьи песни он иногда слушал вечером, сидя на лавочке у своего дома, с бутылкой водки и сигаретой, как будто это было последнее напоминание о родине, что ещё не успела исчезнуть. В тот вечер, когда смена закончилась, и Дин, усталый, но не сломленный, вышел из цеха, он увидел Бобби, сидящего на своей обычной лавочке, рядом с покосившимся забором, где висела ржавая табличка «Не входить! Собака злая!», собаки давно не было, и слушающего через старый CD-плеер песню «Вечером на лавочке». Музыка звучала приглушённо, но Дин узнал мелодию сразу. Бобби, увидев его, кивнул и, не выключая плеер, произнёс, глядя вдаль, где снег лежал, как саван: — Вдруг она с мужчиной не была… — прошептал он, будто повторяя текст, и тут же, резко обернувшись к Дину, спросил: — А ты, Винчестер, был с мужчиной? Дин замер. Сердце его, обычно спокойное, как лёд в застывшей бухте, вдруг забилось чаще. Он не ожидал такого вопроса. От Бобби тем более. Он уже открыл рот, чтобы рявкнуть, чтобы сказать, что это не его дело, что он не собирается обсуждать свою жизнь с начальником, который вместо работы сидит и слушает русский рок, но Бобби поднял руку, останавливая его. — Шучу, шучу, — сказал он, и в голосе его зазвучала та самая, привычная грубость, за которой скрывалась странная мягкость. — Как можно? Мужик с мужиком? Это же... это же против природы. Против Бога. Против всего. У нас в России такое за решётку. А здесь... здесь тоже не принято. Нормальный человек с женщиной. Дети, семья, дом. А это... — он махнул рукой, будто отгоняя муху, — это болезнь. Психология. Дин молчал. Он не стал спорить. Не стал защищать то, чего сам не понимал. Он просто кивнул. — Да, — сказал он. — Ты прав. Против природы. Бобби удовлетворённо хмыкнул, будто получил подтверждение своей правоты от самого сурового человека на заводе. — Вот и правильно, — сказал он, делая глоток из фляги. — А теперь слушай, Винчестер. У тебя в последней партии недовес. Жир не по ГОСТу. Если ещё раз и штраф. Понял? — Понял, — ответил Дин. — Хорошо. И... — Бобби помолчал, глядя на него пристально, — не приводи к себе никого... стрёмного. У нас тут и так хватает проблем с контролерами. А если ещё и с полицией связаться... — Я один живу, — выдал Дин, и голос его дрогнул, хотя он старался быть спокойным. — Ну да, конечно, — хмыкнул Бобби, но в его глазах мелькнуло что-то, что Дин не смог расшифровать. — Один. Как и все нормальные люди. Дин отвернулся и пошёл к своей машине. Форд стоял, как всегда, у забора, покрытый инеем, как панцирем. Он сел за руль, завёл двигатель, и только тогда, когда машина тронулась с места, он позволил себе выдохнуть. Он не знал, почему согласился с Бобби. Не знал, почему не сказал правду. Но он знал одно: в его доме больше не было пустоты. Был Кастиэль — мутноватый, услужливый парнишка, чьё присутствие не действовало на нервы.