Ледяное дыхание Аляски

Ночь, что опустилась на хижину, была не просто тьмой, она была плотной, осязаемой, будто воздух превратился в смолу, застывшую между брёвнами стен, и каждый вдох давался с усилием, словно человек пытается дышать в вакууме. Огонь в печи потрескивал, отбрасывая длинные, дрожащие тени на пол, будто призраки прошлого вышли из укрытия, чтобы понаблюдать за тем, как настоящее начинает рушиться. Дин Винчестер лежал на своей жёсткой койке, шкура наброшена поверх груди, но не для тепла, для иллюзии покоя, который он давно перестал чувствовать. Он не спал. Не пытался. Сон на Аляске уже не отдых, а забвение, а забывать он не имел права, ведь память — это единственное, что остаётся после тех, кого уже нет. Его взгляд был устремлён в потолок, где трещины в деревянных балках образовывали причудливый узор, напоминающий карту заброшенного мира, и в каждом изломе он видел лицо Сэма, младшего брата, чья жизнь оборвалась двенадцать лет назад, как обрывок верёвки, перерезанный ножом. Сначала это были лишь стоны. Тихие, глухие, выдавленные из горла. Дин нахмурился, но не стал открывать глаза. Может, снится что-то? — подумал он, стараясь не обращать внимания. Но стоны не прекращались. Они становились чаще, глубже, переходя в короткие, судорожные вздохи. Потом частое дыхание, как у собаки в жару. Дин приподнял голову, глядя в полумрак. Кастиэль лежал на матраце у печи, спиной к нему, но его тело то и дело вздрагивало, поворачивалось с бока на бок, руки сжимались в кулаки, потом разжимались, ноги подгибались, как у человека, пытающегося согреться. Что за чёрт? — подумал Дин, и в голове мелькнула мысль, такая же нелепая, как солнце в полярную ночь: Неужели он... удовлетворяет себя? Здесь? Прямо сейчас. Он почти усмехнулся, но усмешка застыла на губах. Движения были не те. Не плавные, не ритмичные. А рваные, болезненные. Как если бы кто-то бил его изнутри. Он сел. Сердце заколотилось. Подошёл тихо, стараясь не скрипеть половицами. Кастиэль стонал всё громче. Лицо его было бледным, как снег за окном, на щеках виднелись два ярких пятна лихорадки. Дин протянул руку, коснулся лба. Кожа горела, как раскалённая печь. Он сразу понял: температура. Высокая. Слишком высокая. Простудился, паршивец, — выругался он про себя. — Сидел на морозе, теперь платит. Он не хотел будить парня. Знал, что больной сон — единственный шанс на восстановление. Но температуру нужно было сбивать. Сейчас. Иначе могло быть плохо. Дин достал из шкафа банку со спиртом, тот самый, что использовал для растирок, когда простужался. Взял тряпку, смочил её, слегка отжал. Потом, стараясь не шуметь, осторожно снял с Кастиэля рубашку. Парень был худым, до ужаса худым. Рёбра выпирали, как рёбра выброшенного на берег кита, кожа была бледной, почти прозрачной. На плечах и руках были синяки. Старые и свежие. Не от ударов. Не от падений. А такие, какие бывают от игл. Мелкие, в локтевых ямках, на предплечьях. Дин замер. Что-то щёлкнуло у него внутри, как плохо смазанный механизм. Но он отогнал мысль. Сейчас важнее температура. Он начал обтирать его. Медленно, аккуратно, проводя тряпкой по груди, по плечам, по рукам. Каждое движение плавное, чтобы не разбудить. Спирт моментально испарялся, оставляя на коже холодный след. Кастиэль стонал, извивался, но не просыпался. Его тело покрылось потом, хотя в доме было тепло. Дрожь не прекращалась. Напротив, она усиливалась. Мышцы сводило спазмами. Однажды он вскрикнул, как раненый зверь, и резко сел, но глаза были закрыты, сознание где-то далеко. Дин закончил. Накинул на него шкуру, подложил под голову свёрнутое одеяло. Хотел уйти, но остановился. В голове крутилась одна мысль: Синяки. Эти чёртовы синяки. Он вспомнил, как Кастиэль уходил в лес один. Как исчезал, будто растворялся в снегу. Зачем? — спросил он себя. — Чтобы не видел? Чтобы спрятать что-то? И тогда осознание пришло не сразу, а как лёд, медленно поднимающийся из глубины океана, сначала только края, потом всё больше и больше, пока не стало ясно: это не болезнь. Это не простуда. Это... Ломка. Всё встало на свои места. Сухие, синие губы. Дрожь, что не от холода. Судороги. Температура. Синяки. Исчезновения в лесу. Та самая сумка, которую он так цепко держал. Наркотики. Он был наркоманом. Дин не стал кричать. Не стал бить. Он просто встал, подошёл к двери, снял с крюка фонарь, надел шкуры и вышел в ночь. Следы вели к тому самому месту, где они принесли оленя. Он нашёл сумку, зарытую под снегом, завёрнутую в маскировочную ткань. Вернулся. Бросил сумку на стол. Раскрыл. Вытряхнул содержимое: тряпки, перья, сушеные травы, записки на непонятном языке, пустые пакетики из-под чего-то. Наркотиков не было. Ну конечно, — подумал он, глядя на пустые пакетики. — Раз ломка началась значит кончились. Все до последнего. Он повернулся. Кастиэль сидел на матраце, опираясь на руки. Глаза его были открыты. Зрачки огромные, чёрные, как две бездны, поглотившие весь свет. Он пытался что-то сказать, губы шевелились, но голос отказывал. — Это не то... — выдавил он наконец, — не то, о чём ты думаешь... — Утром тебя здесь не будет, — сказал Дин тихо, без злобы, без крика. Только холод, как лёд в застывшей бухте. — Я не держу наркоманов. Он не стал слушать. Не стал смотреть. Повернулся и лег на свою койку. Закрыл глаза. Но сна не было. Только картины прошлого: Сэм, лежащий на больничной койке, с трубками, с лицом восковым от боли и седативных. Крики матери. Запах госпиталя, смешанный с запахом дешёвого спирта и разложения. Он не позволит этому повториться. Ни за что. Утро пришло, как судья на казнь: неумолимо, с тяжёлой поступью, ведомое скрежетом мороза по стеклу и первыми проблесками серого света, что просачивались сквозь иней на окне, будто слёзы, замёрзшие на ресницах. Дин проснулся не от холода, не от голода, а от того, что внутри него что-то оборвалось. Не мышца, не нерв, а тонкая нить, протянувшаяся между двумя людьми под одной крышей, между прошлым и настоящим, между одиночеством и возможностью чего-то другого, что он не осмеливался назвать даже про себя. Он открыл глаза и увидел Кастиэля. Тот лежал на своём матраце у печи, дрожа так сильно, что шкура на нём вздрагивала, как живая. Лицо его было бледным, почти синеватым, губы сухие, потрескавшиеся, покрытые коркой. Виски тряслись, пальцы судорожно цеплялись за край одеяла, ногти оставляли борозды на ткани. Он не спал. Глаза были открыты: огромные, чёрные, зрачки расширены до предела, будто заглядывали в бездонную пропасть, где нет ни времени, ни боли, ни света. Он стонал не громко, но постоянно, как раненый зверь, которому уже не помочь. Дин знал эту ломку слишком хорошо. Каждый спазм, каждая судорога, каждый стон — это эхо из больничной палаты, где когда-то лежал Сэм, его младший брат, с синими губами и взглядом, потерянным в вечности. Он видел это раньше. Он пережил это. И он поклялся себе, что больше никогда не позволит этому войти в его дом. Ни за что. Он встал. Не сказал ни слова. Не задал вопросов. Не потребовал объяснений. Просто подошёл к Кастиэлю, снял с него шкуру, потом одеяло. Парень вздрогнул, попытался что-то сказать, но голос отказывал. Его губы шевелились, выдавали лишь хрип. — Убирайся, — сказал Дин тихо, так, что каждый слог врезался в воздух, как удар ножа по дереву. Кастиэль закрыл глаза. По щеке скатилась слеза, моментально отпечатавшаяся на коже. Он не стал спорить. Не стал умолять. Медленно, словно каждый сустав был сломан, он сел, нашёл свою куртку, сумку, встал. Шатаясь, как пьяный, он подошёл к двери. Рука его дрожала, когда он тянулся к ручке. Дин не помог. Не проводил. Просто стоял и смотрел, как дверь открывается, выпуская в дом ледяной воздух, как парень исчезает за порогом, растворяясь в метели, как призрак, которого никогда не было. Потом Дин закрыл дверь. Плотно. На замок. И вернулся к своей койке. Сел. Сжал челюсти так, что заныли зубы. Фляга с виски стояла на столе. Он не стал пить. Пачка «Marlboro» пустая. Он не стал доставать новую. Просто сидел. И ждал, когда начнётся новый день.

***

На завод он приехал с опозданием на три минуты, что для Бобби Сингера было всё равно что целый час. Форд, как всегда, кашлял и хрипел, будто старик, встающий после похорон, но Дин не обращал внимания. Он чувствовал пустоту в груди, как после долгого бега, когда легкие горят, а ноги подкашиваются. Но он шёл. Потому что на Аляске хватает слабых. Завод «Нордик Си-Фудс» сегодня был не просто рабочим местом, он был театром. Театром большой игры, где каждый должен был сыграть свою роль идеально, ибо завтра начинался инспекционный аудит интегрированной системы менеджмента. Завод был сертифицирован по четырём стандартам: ISO 9001 —менеджмент качества, ISO 14001 — экологический менеджмент, ISO 45001 — охрана труда и ISO 22000 — безопасность пищевой продукции. Эти стандарты, вбитые в головы работников, как гвозди в доску, требовали от каждого не просто труда, а поклонения деталям. ISO 9001 следил за тем, чтобы продукция была одинаковой, как капли воды; ISO 14001 — за тем, чтобы отходы не угрожали земле и воде; ISO 45001 — за тем, чтобы ни один человек не получил травму; ISO 22000 — за тем, чтобы в рыбе не было ни микроба, ни грязи, ни следа человеческой ошибки. И сейчас, за сутки до проверки, вся система напряглась, как стальная пружина перед прыжком. — Всё должно быть идеально! — орал Бобби Сингер, вышагивая по цеху в своей потёртой куртке, с планшетом в руках, куда он заносил каждую мелочь. — Ни одного косяка! Ни одной ошибки! Вы поняли?! Завтра придёт комиссия из Анкориджа, и если они найдут хоть одну дыру, мы все можем идти ловить рыбу голыми руками! Он был в ярости. Не просто зол, он был на грани взрыва. И вот почему: в середине смены один из операторов, молодой парень по имени Джейк, случайно задел рукой движущийся конвейер, и лезвие для очистки чешуи полоснуло его по тыльной стороне ладони. Неглубоко, но кровь пошла. Капала на пол. На оборудование. На продукцию. — Чёрт тебя дери, Джейк! — взревел Бобби, подбегая. — Ты что, совсем рехнулся?! Кто тебя учил?! Где защитные перчатки?! — Я... я их снял, чтобы лучше чувствовать рыбу... — пробормотал тот, бледнея. — Чтобы чувствовать?! Да ты чуть палец не потерял! — Бобби схватил аптечку, зажал рану, наложил повязку. — Ты знаешь, что ты сделал?! У нас было 542 дня без несчастных случаев! 542! Целых полтора года! А ты раз, и испортил всю статистику! Перед самым аудитом! Да если комиссия узнает, нас сочтут небезопасными! Нас могут лишить сертификата! Он замолчал, переводя дух. Потом, понизив голос до шёпота, добавил: — Слушай, Джейк. Ты никому не говоришь об этом. Никому. Никаких записей в журнале. Ничего. Мы это замнем. Понял? Это была царапина. Не более. Повязку снимешь через два дня. И если кто спросит, ты поскользнулся дома. Понял? Джейк кивнул, ещё больше побледнев. Бобби весь день ходил злой. Он орал на всех. На электрика за то, что свет в туалете мигал. На уборщицу за то, что в углу валялся кусок рыбы. На кладовщика за то, что отходы до сих пор стояли в цеху, а не были вывезены в designated area. — Отходы! — вопил он, тыча пальцем в контейнеры с рыбьими головами, кишками и чешуёй. — Почему они здесь?! Это же нарушение ISO 14001! И ISO 22000! Это же антисанитария! Это же риск! Выносите немедленно! Люди бегали, как ошпаренные. Все старались быть невидимыми. Все, кроме Дина. Он начал выходить покурить. Не один раз. Два. Три. Каждый раз по десять минут. Каждый раз с сигаретой, которую он зажигал дрожащей рукой, будто пытался согреться изнутри. Он не делал этого ради удовольствия. Он не чувствовал вкуса. Он просто стоял у задней стены цеха, в сугробе, где ветер свистел в ушах, и смотрел вдаль, туда, где за холмами был его дом, и думал: Где он теперь? Лежит ли где-то в снегу? Дышит ли вообще? Он не мог понять, почему ему так плохо. Почему эта пустота внутри стала тяжелее, чем после смерти Сэма. Почему он не может сосредоточиться на работе, хотя руки сами знают, что делать. И вот тогда Бобби набросился на него. — Винчестер! — заорал он, подходя вплотную. — Ты что, решил устроить курорт?! Ты работаешь или отдыхаешь?! У нас аудит завтра, а ты тут куришь, как богач на яхте! Дин не ответил. Только затянулся глубоко, медленно выпустил дым. — Нужно, — сказал он тихо. — Нужно?! — Бобби аж задохнулся от возмущения. — А мне нужно, чтобы ты работал! Чтобы ты не портил мне статистику, как этот балбес Джейк! Чтобы ты не подводил весь завод! Ты лучший работник, Винчестер! Лучший! Но если ты будешь так себя вести, я тебя сам вышвырну! Понял?! Дин лишь пожал плечами, продолжая невозмутимо курить, будто не слышал этих слов. Его взгляд был направлен вдаль, сквозь ветер и снег, туда, где за холмами был его дом, и там, в метели, лежал человек, который мог умереть. Тем временем в цеху кипела работа. Операторы, обычно работающие в полузабытьи, теперь двигались быстро и точно, как машины. Начальник смены постоянно сверялась с чек-листами, отмечая каждую мелочь. Уборщицы мыли полы уже в четвёртый раз, оттирая каждое пятнышко. Инженеры проверяли оборудование, затягивая болты и смазывая механизмы. Кладовщики сортировали отходы, укладывая их в специальные контейнеры. Даже охранники на входе получили указание проверять каждую сумку на предмет чистоты. Бобби носился по цеху, как угорелый. Он заглядывал в каждый угол, проверял журналы, сверял даты. Его старый планшет уже трещал по швам от количества внесённых данных. — Эй, Смитти! — гаркнул он в сторону упаковщицы. — Почему этикетки наклеены криво? Это не соответствует стандартам! Переделать! — Но, мистер Сингер… — начала было женщина. — Никаких «но»! — рявкнул Бобби. — Завтра комиссия будет измерять угол наклона каждой этикетки! И если они найдут хоть малейшее отклонение, я вас всех на мороз выгоню! В дальнем конце цеха технолог проводил замеры температуры и влажности. Каждые полчаса данные заносились в журнал. Лаборанты проверяли качество продукции, делая бесконечные анализы. К обеденному перерыву напряжение достигло пика. Все работники сидели в столовой молча, даже разговоры велись шёпотом, будто боялись привлечь внимание Бобби. Даже вечно болтающие грузчики притихли, сосредоточенно поглощая свой обед. После перерыва суматоха только усилилась. Бобби, словно старый боевой конь, чующий приближение битвы, носился между цехами, проверяя каждую деталь. Его багровое лицо то и дело появлялось то тут, то там, сопровождаемое привычным: — Где документация по калибровке?! А ну живо найти! — Почему маркировка не соответствует стандарту?! Переделать! — Что это за пыль у конвейера?! Немедленно убрать! К вечеру напряжение достигло апогея. Все работники двигались как роботы, выполняя бесконечные проверки и перепроверки. Даже уборщицы, обычно посмеивающиеся в углу, теперь работали с выражением смертельной серьёзности на лицах. Дин продолжал свою работу, но его мысли всё время возвращались к Кастиэлю. Он видел, как другие сотрудники бросали на него косые взгляды, знали о его перепалке с Бобби, но молчали. В конце смены Бобби созвал экстренное совещание: — Слушайте сюда, балбесы! — рявкнул он, стуча кулаком по столу. — Завтра комиссия придёт с рассветом. И если кто-то позволит себе хоть малейшую оплошность, я лично каждого выпорю! Винчестер, ты меня слышишь?! Дин поднял глаза, но промолчал. — Молчишь? Ну-ну... Только не думай, что я забыл про твои выходки! Завтра ты будешь работать как проклятый, или я тебя... Его прервал звонок: лаборатория сообщила о небольшом несоответствии в последнем анализе продукции. Бобби взвыл, как раненый медведь, и бросился исправлять ситуацию. Когда работники наконец разошлись, завод погрузился в непривычную тишину. Только свет всё ещё горел во всех цехах, а Бобби продолжал проверять последние детали, бормоча себе под нос проклятия и ругательства. Дин вышел на улицу, закурил последнюю сигарету за день. Морозный воздух обжигал лёгкие, но он не замечал этого. В голове крутилась одна мысль: где сейчас Кастиэль и жив ли он вообще? Завод продолжал жить своей предпроверочной жизнью, а Дин понимал, что эта ночь будет долгой. И не только для него.

***

Винчестер вышел из кабины, оставив «Форд» стоять у забора, словно старого пса, знающего своё место. Ветер ворвался под шкуры, обжигая кожу, но он не почувствовал холода, только пустоту, что расширялась внутри, словно трещина в льду под тяжестью снега. Войдя в дом, он сразу понял: Кастиэль ушёл. Не просто исчез, оставил после себя тишину, плотную и тяжёлую, как пелена над болотом. Никаких следов борьбы, никаких признаков спешки. Матрац аккуратно сложен, шкура свёрнута, одеяло лежит на полке. Даже чашка, из которой парень пил чай, стоит в умывальнике: вымытая, сухая. Только запах его: странный, с оттенком можжевельника и чего-то далёкого, ещё витает в воздухе, как последнее дыхание. Дин швырнул пакет с сигаретами на стол. Пачки новые, красные, с золотой полоской «Marlboro Red». Он не стал их открывать. Просто смотрел на них, будто они могли ответить на вопрос, который давно сверлил его изнутри. Подошёл к шкафу. Рука сама потянулась к верхней полке, где стояла фляга с виски, не та, что он добавлял в чай, а настоящая, с вырезанными буквами «D.W.», сделанными в юности, когда ещё верил, что сможет напиться до забвения и проснуться другим человеком. Снял флягу, отвинтил крышку. Запах ударил в лицо: резкий, острый, как нож в сердце. Сделал глоток. Не маленький. Не пробный. Глубокий, жадный, как утопающий, хватающийся за соломинку. Огонь пронзил горло, обжёг желудок, но не согрел. Только разлился по жилам, как яд, медленно парализующий разум. Хриплый голос эхом отразился от стен, когда Дин размышлял о бессмысленности своей работы. С каждым глотком виски мир становился чётче, а мысли мутнее. Он пытался убедить себя забыть всё: завод, Бобби, аудит, Сэма, этого мальчишку с просящими не забывать глазами. С яростью ударил кулаком по столу, отчего кружка подпрыгнула, но не упала. Глядя на свои руки в шрамах, трещинах, мозолях, он видел руки рабочего, руки убийцы. Руки того, кто стрелял в оленя, чтобы прекратить страдания. А теперь что? Жить, чтобы продолжать убивать? Чтобы рубить рыбу, держать виски, смотреть в окно и ждать, пока зима не съест его душу? Опустившись на скамью, он повторял про себя проклятия, чувствуя, как внутри нарастает неожиданное чувство — ответственность. Тупая, давящая, как камень на груди. Где сейчас Кастиэль? Жив ли? Холодно ли ему? Голоден ли? Почему это волнует? Почему он, Дин Винчестер, не позволяющий себе слабости, чувствует, что должен найти этого парня? С яростью швырнул флягу, но виски теперь горчило. Не помогало. Хотел курить, но пачка осталась на столе. Вместо этого подошёл к печи, закурил старую сигарету, дымом смешиваясь с испарениями виски. Он мужик. А не нытик. Мужики не плачут. Мужики не молятся. Мужики пьют, курят и принимают решения. Пытался убедить себя собраться, забыть. Просто забыть. Он ушёл. Значит, не было. Ничего не изменилось. Завтра завод, работа, конвейер, рыба. И всё. Но слова не ложились в душу. Они отскакивали, как камни от машины. Потому что он знал: что-то изменилось. Что-то сломалось. Что-то началось. Вышел на крыльцо. Ветер обжигал кожу. Посмотрел в лес. Следы чёткие, глубокие, ведущие прямо в лес. Не к дороге. Не к посёлку. А в белую пустоту, где даже лисы не рыщут без нужды. Понимая, что должен был выгнать его, но чувствуя, что может быть слишком поздно. Этот парень, который так долго сидел на остановке, не чувствуя холода, может уже не выдержать. Может умереть там, в снегу, один, без помощи, без тепла. Внутри что-то тревожилось. Не страх. Не жалость. А ответственность. Глупая, нелогичная, но неотвратимая. Вспомнил, как Кастиэль сидел у печи, как его глаза были такими большими, чистыми. Как он принял куртку Сэма, как варил чай из трав, пахнущих древними лесами. Мысль о возможной гибели Кастиэля терзала его душу. Осознание того, что он может не пережить эту зиму, зная о своей бездейственности, становилось невыносимым. Сомнения давили тяжелее любого груза. Пойти на поиски означало нарушить все свои принципы, перечеркнуть всё, чему он когда-либо учился, предать самого себя. Но остаться равнодушным, значило превратиться в того, кем он всегда боялся стать: человека, неспособного вынести чужую боль. Дин медленно, словно каждый шаг отнимал у него частицу жизни, повернулся к машине. Открыл дверцу, сел за руль. «Форд» взревел, будто чувствуя решимость хозяина наконец-то отправиться на поиски. Машина двинулась вперёд, врезаясь в белую бесконечность лесного пространства. Но у края поляны, там, где начинался настоящий лес, Дин остановился. Автомобиль замер, словно старый воин, признавший своё поражение перед предстоящей битвой. Выйдя наружу, он погрузился в мучительные раздумья. Осознание собственной слабости накатило волной. Пусть умирает, — решил он наконец. Не в силах преодолеть страх новой потери, не готовый снова стать тем, кто спасает. Вернувшись в дом, он опустился на стул, снова взялся за флягу, закурил. Время тянулось медленно, пока он ждал наступления нового дня, пытаясь убедить себя, что принял правильное решение.