Ледяное дыхание Аляски

Утро, пришедшее на смену той бесконечной ночи, не было ни светлым, ни радостным. Оно было другим, и в этой инаковости заключалась вся его ценность. Оно не пробивалось в хижину ослепительными лучами, выхватывающими из мрака пылинки, а просачивалось сквозь заиндевевшее стекло тусклым, молочным свечением, будто самый воздух за стенами был густ и непрозрачен, как жидкий графит. Дин открыл глаза, и первое, что он ощутил, был не холод, не ломота в костях от неудобной позы, а тепло. Тяжёлое, влажное, живое тепло другого тела, прижатого к его груди спиной. Он лежал на боку, его рука, могучая и привыкшая сжимать рукоять ножа, всё ещё обвивала худую, почти невесомую фигуру Кастиэля, прижимая её к себе с инстинктивной, охраняющей силой. Он не шевелился, затаив дыхание, боясь спугнуть это хрупкое состояние. Состояние, в котором не было ни судорог, ни бреда, ни того леденящего душу ужаса. Была просто усталость, глубокая, выжатая до дна, но спокойная. Он чувствовал под своей ладонью, лежавшей на ребрах Кастиэля, ровный, хоть и чуть учащённый, ритм дыхания. Больше не было тех рваных, сиплых вздохов, когда казалось, что следующий вдох может и не состояться. Воздух входил и выходил плавно, и пар от него тонкой струйкой поднимался в холодном воздухе хижины. Дин осторожно, с величайшей медлительностью, приподнялся на локте, чтобы разглядеть лицо Кастиэля. Оно было обращено к нему, веки сомкнуты, и под ними не бегали глазные яблоки в лихорадочном бреду, а ресницы, тёмные и удивительно длинные для парня, лежали неподвижными веерами на бледной, почти прозрачной коже. Исчезли и те страшные, лихорадочные пятна на скулах, что горели вчера, как два клейма. Теперь это был просто цвет крайней слабости: фарфоровая бледность, сквозь которую проступали синеватые тени под глазами и у висков. Но самое главное — лоб был прохладным и лишь слегка влажным. Адский жар отступил, оставив после себя лишь измождение. Дин не решался пошевелиться, будто его собственное движение могло разрушить это хрупкое равновесие, эту передышку, дарованную им свыше после долгой битвы. Он лежал и слушал это дыхание, ровное и неглубокое, и оно было для него музыкой, более сладкой, чем любая песня. Он смотрел на расслабленные, чуть приоткрытые губы Кастиэля и думал, что всего несколько часов назад из них вырывались лишь хрипы и бессвязные обрывки фраз, а теперь они просто дышали. Это был величайший признак жизни: её обыденность, её возвращение к простым, базовым функциям. Вдруг Кастиэль шевельнулся. Не резко, не в судороге, а просто повернул голову, уткнувшись лбом в плечо Дина, истончённое тело его непроизвольно потянулось к источнику тепла, как растение к солнцу. Дин замер. Но это был инстинктивный, сонный жест, лишённый осознания. Парень не проснулся, он лишь глубже погрузился в сон, и его дыхание стало ещё чуть более размеренным. И вот тогда Дин позволил себе медленно, с почти церемонной осторожностью, разомкнуть объятия. Его мышцы заныли от долгой неподвижности, но это была приятная, знакомая боль, боль от выполненной работы. Он приподнялся, сел на краю кровати, и его спина, прямая и сильная, отбрасывала на стену длинную, усталую тень. Он потянулся, и его позвоночник хрустнул, но этот звук был уже не тревожным, а деловым, будто механизм, запускающий новый день. Он встал, подошёл к печи. Угли в ней почти догорели, оставив лишь горстку серого пепла. Он не спеша, с привычной сноровкой, подбросил свежих поленьев, раздул огонь, и пламя, лизнув сухую древесину, принялось жадно её пожирать, наполняя хижину треском и обещанием тепла. Потом он наполнил чайник и поставил его на плиту. Всё это он делал молча, но теперь его молчание было не гнетущим, а сосредоточенным, наполненным смыслом. Когда вода закипела, он заварил крепкий, почти чёрный чай, плеснул в свою кружку из фляги виски, а в другую, жестяную, налил просто чая, добавив туда ложку засахаренного мёда, который хранил для особых случаев. Он подошёл к кровати и сел рядом. Кастиэль спал. Дин не стал его будить. Он просто поставил кружку с тёплым, сладким чаем на табурет рядом и, взяв свою, принялся пить, глядя на спящего. Он смотрел, как поднимается и опускается грудь под одеялом, и впервые за долгие дни в его собственном, окаменевшем сердце что-то дрогнуло и потеплело. Битва была проиграна не до конца. Сегодня утром они оба были живы. И это было уже немало. Это было всё.

***

Возвращение к реальности было для Кастиэля медленным и мучительным, как всплытие с огромной глубины, когда давление сходит не сразу, а по капле, и каждая клетка тела ноет от непривычной легкости. Он не открыл глаза, а лишь почувствовал, как сознание, разрозненное и похожее на рваные клочья тумана, начало потихоньку стягиваться воедино. Первым, что он осознал, был запах. Не тот едкий, сладковатый запах пота и болезни, что пропитал его за эти дни, а густой, смолистый аромат дров, смешанный с горьковатым дымком сигареты и чем-то ещё тёплым, мучным, пищевым. Потом он ощутил вес одеяла на себе, грубую шерсть, впившуюся в кожу, и пустоту рядом. То место на кровати, где всю ночь грел его спину мощный, незыблемый жар, теперь было холодным. Он заставил себя приоткрыть веки. Свет, тусклый и рассеянный, резанул по глазам, заставив их щуриться. Он лежал на боку, лицом к комнате. Дин сидел за столом, его широкая спина, казалось, заполняла собой всё пространство хижины. Он курил, и дым медленными кольцами поднимался к потолку, растворяясь в полумраке. На столе перед ним стояла жестяная кружка, а рядом — вторая, от которой поднимался лёгкий пар. Кастиэль попытался пошевелиться, и слабая волна головокружения накатила на него, заставив схватиться за край матраца. Скрип половиц под его движением был оглушительно громким в тишине. Дин обернулся. Его лицо, обветренное и покрытое щетиной, не выражало ни радости, ни раздражения. Только привычную, сосредоточенную суровость. — Очнулся, — констатировал он, его голос прозвучал низко и немного хрипло от утренней сигареты. — Чай на табуретке. Пей, пока не остыл. Кастиэль медленно, с усилием, приподнялся на локте. Кости ныли, мышцы отзывались глухой, ноющей болью, будто его долго били палками. Но это была другая боль: не острая, не выворачивающая, а остаточная, как после тяжёлой работы. Он потянулся дрожащей рукой к кружке. Пальцы его плохо слушались, но он смог обхватить её обеими ладонями, чувствуя, как тепло проникает в окоченевшие суставы. Он поднёс её к губам и сделал маленький глоток. Сладкий, почти приторный вкус мёда и горьковатая основа чая обожгли язык, но не обожгли горло, как вчерашняя вода. Он сделал ещё один глоток, потом ещё, и тепло стало растекаться по его пустому, измождённому желудку, разливаясь по телу успокаивающей волной. Это было первое за долгое время ощущение, которое не было связано со страданием. Он поставил кружку и рискнул поднять взгляд на Дина. Тот смотрел на него своим пронзительным, зелёным взором, оценивающе, словно проверяя прочность только что склеенной вазы. — Сможешь есть? — спросил Дин, не отводя глаз. Кастиэль кивнул, один раз, коротко. Говорить ему ещё было тяжело. Дин встал, его тень на мгновение затмила свет от печи, и подошёл к плите, где в чугунном котелке уже томилась овсяная каша — густая, размазня, которую Дин, судя по всему, варил для него специально. Он наложил её в миску, добавил кусок сливочного масла, и это простое действие, эта обыденная забота в условиях выживания, казалось Кастиэлю чем-то невероятным, почти волшебным. Он ел медленно, с трудом управляясь с ложкой, но каждый кусок был победой. Дин тем временем собрался. Он надел свои грубые штаны, толстый свитер, застёгнул тяжёлую куртку. Кастиэль следил за его движениями, и в его ослабевшем сознании начала проступать тревога. Одиночество, которое он так жаждал всего несколько дней назад, теперь пугало его. Дин, закончив одеваться, подошёл к кровати. Он стоял над Кастиэлем, и его фигура казалась гигантской, заполняя собой всё поле зрения. — Мне на завод, — сказал он коротко. Его голос был ровным, но в нём слышалась стальная нить. — Еда тут. Вода тут. — Он ткнул пальцем в сторону кувшина и котла. — Печь подкинешь, если станет холодно. Дров достаточно. Он помолчал, глядя на Кастиэля так, будто пытался прочитать что-то на его бледном лице. — Я вернусь, — произнёс он, и это прозвучало не как обещание, а как приказ самому себе и вселенной. — Не делай глупостей. Понял? В его взгляде не было угрозы. Была тяжёлая, неумолимая ответственность. И в этом взгляде Кастиэль, к своему удивлению, нашёл не страх, а слабую, едва теплящуюся точку опоры. Этот человек, этот суровый исполин с руками, привыкшими к крови и льду, не бросил его. Выгнал и вернул. Довёл до края, и теперь вытаскивал обратно. Кастиэль снова кивнул, уже чуть увереннее. Дин повернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. В хижине воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев и редким, тяжёлым дыханием Кастиэля. Он сидел, укутанный в одеяло, с пустой миской на коленях, и слушал, как за окном затихал рёв мотора Форда. Он был один. Но впервые за долгие-долгие месяцы он не чувствовал себя покинутым. Он чувствовал, что за ним вернутся.

***

Завод «Нордик Си-Фудс» встретил Дина не оглушительным грохотом, к которому он привык за эти годы, а гнетущим, неестественным гулом приглушённых голосов и нервным перестукиванием каблуков по бетонному полу. Воздух, обычно пропитанный едкой смесью крови, рыбы и машинного масла, сегодня пах ещё и дешёвым кофе и казённой бумагой. Едва он пересёк порог цеха, как к нему, словно коршуны на добычу, устремились трое: двое мужчин и женщина в белых, кристально чистых касках, которые выглядели здесь столь же неуместно, как смокинги на полярной медведице. — Мистер Винчестер? Наконец-то! — женщина, чьё лицо напоминало затянутое кожей лезвие ножа, щёлкнула стержнем своей ручки, держа наготове планшет. — Мы уже начали было волноваться. Я — Эвелин Марш, ведущий аудитор. Это мои коллеги. Дин молча кивнул, чувствуя, как на него ложится невидимый груз, груз роли, которую он ненавидел. Он был мастером по качеству лишь на пожелтевшей от времени бумаге, приказ о его «назначении» был отчаянной мерой Бобби, когда прежний менеджер по качеству сбежала с Аляски, спасаясь от тоски и холода. — Покажите нам, пожалуйста, журналы входного контроля сырья за последний квартал, — почти не глядя на него, потребовал один из мужчин, поправляя очки. Дин, не говоря ни слова, развернулся и повёл их к металлическому шкафу в дальнем углу. Его движения были выверенными, медленными. Он не листал бумаги в поисках, его руки сами знали, где что лежит. Он достал толстую папку, протянул её аудиторам, и его молчаливая уверенность, казалось, на миг озадачила их. Они ожидали суеты, оправданий, заискивания. Вместо этого получили гранитную глыбу. Он водил их по цеху, и рабочие, завидя приближающуюся кавалькаду, замирали на мгновение, а потом с удвоенным рвением начинали своё дело, украдкой бросая на Дина взгляды, в которых читалось и сочувствие, и уважение. Он показывал линии разморозки, участки филетирования, холодильные камеры. На все их вопросы о температурных режимах, о времени цикла, о процедурах калибровки ножей, он отвечал коротко, без лишних слов, но с убийственной точностью. Это были не вызубренные цифры из учебника, а знания, вбитые в его плоть и кровь годами труда. Он знал этот конвейер лучше, чем линии на своих ладонях. Именно на конвейере по разделке палтуса один из аудиторов, тот самый, в очках, внезапно остановился и указал пальцем на пластиковый ящик зелёного цвета, стоявший буквально в полуметре от нарисованной на полу жёлтой линии. — Мистер Винчестер, — его голос прозвучал торжествующе, — согласно схеме зонирования, этот контейнер для некондиционной продукции должен располагаться строго в обозначенной зоне. Это прямое нарушение пункта 4.5 внутреннего регламента завода и требования стандарта ISO 9001. Эвелин Марш тут же достала свой планшет, готовясь занести «несоответствие». Бобби, стоявший поодаль и наблюдавший за этим с циничной усмешкой, напрягся. Дин не посмотрел на планшет. Он не посмотрел на аудитора. Его взгляд был прикован к ящику. Он сделал два спокойных шага вперёд, наклонился, взял ящик за ручки. Пластик хрустнул в его мощных руках. Затем он так же спокойно, без единого лишнего движения, переставил его, поставив ровно в центр очерченного жёлтым квадрата. Пыль с пола медленно осела. Потом он выпрямился и повернулся к аудиторам. Его лицо было абсолютно бесстрастным. — Корректирующие мероприятия не требуются, — произнёс он своим низким, хрипловатым голосом. Звук будто шёл из самой груди, рождаясь где-то между рёбер. — Здесь впору коррекция — устранение несоответствия здесь и сейчас. Всё. Проблемы нет. Он не спорил. Не оправдывался. Он просто констатировал факт, обезоруживая их бюрократический пыл простой, грубой физической действительностью. Аудитор в очках замер с открытым ртом, его палец всё ещё был протянут в пустоту. Эвелин Марш медленно опустила планшет. В её глазах мелькнуло нечто, не злость, а скорее холодное, профессиональное уважение к такому прямолинейному и эффективному решению. Бобби, отвернувшись, подавил короткий, довольный хриплый смешок. Дин уже разворачивался, чтобы вести их дальше, к следующим рубежам обороны своей крепости, выстроенной изо льда, стали и непоколебимой правоты. Он вёл их ещё час, этот немой, непробиваемый бастион, отбиваясь от их вопросов короткими, как удары топора, фразами. Он показывал им очистные сооружения, где пахло не рыбой, а хлоркой, склад готовой продукции, где гора замороженных туш лежала, как серебристый айсберг, и даже комнату для перекуров, где на стене висело засаленное объявление о технике безопасности. И всюду он был одинаков: молчаливый, несуетливый, излучающий такую уверенность в каждом своём жесте, что у аудиторов постепенно иссякал пыл находить недочёты. Они делали пометки, кивали, но их первоначальная напористость сменилась усталым, почти уважительным вниманием. Они имели дело не с чиновником, который вызубрил инструкции, а с живым воплощением этих самых инструкций, с человеком, который сам был частью завода, как шестерня в отлаженном механизме. Когда он, наконец, проводил их до выхода из цеха, Эвелин Марш на мгновение задержалась. — Вы... необычный мастер по качеству, мистер Винчестер, — произнесла она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти не уловимая нота чего-то, отдалённо напоминающего одобрение. Дин лишь кивнул, не удостоив её взглядом, и повернулся к Бобби, который подошёл, потирая руки с видом человека, только что удачно сыгравшего в покер. — Ну что, железный, выдюжил? — прохрипел он, опуская голос. — Выдюжил, — буркнул Дин, глядя куда-то за его спину, где за окном уже сгущались ранние сумерки. — Всё? — Пока всё. Завтра они вернутся, поковыряются в документах. Но самый страшный этап, осмотр цехов, ты прошёл. — Бобби похлопал его по плечу, и это был жест настолько редкий, что Дин чуть не вздрогнул. — А теперь иди. Твоё дело здесь сделано. На сегодня. Дин не заставил себя ждать. Он прошёл по знакомым коридорам, пахнущим плесенью и старостью, к двери с табличкой «Бухгалтерия». Ему нужно было расписаться в ведомости. Он толкнул дверь, и его обдало волной густого, сладковатого запаха дешёвых духов, смешанного с пылью от старых бумаг. За столом, под лампой с зелёным абажуром, сидела Маргарита. Бывшая жена Бобби. Женщина, чьё присутствие всегда ощущалось в помещении, как присутствие другой стихии, не ледяной и безмолвной, как аляскинская зима, а плотной, душной, навязчивой. Ей было под пятьдесят, но она отчаянно и, надо признать, с определённым успехом, боролась с каждым из них. Её волосы, цвета потускневшей меди, были уложены в высокую, сложную причёску, будто собранную из ракушек. Но главным её оружием, её знаменем, была грудь — пышная, неестественно высокая и упругая, будто надутая насосом, и гордо выставленная напоказ в обтягивающем тёмном свитере. Она всегда сидела так, чтобы этот «фасад» был виден всем входящим. Говорили, что её либидо могло бы снабжать энергией небольшой городок, и после развода с Бобби это стало её визитной карточкой. Увидев Дина, она медленно, с театральным изяществом, отложила свою перьевую ручку. — Ну наконец-то, — её голос был сиплым, густым, пропитанным дымом и намёками. — Наш герой дня. Прославленный мастер по качеству, который является мастером везде, кроме своего кабинета. Дин молча протянул руку за ведомостью. Маргарита не спеша протянула ему бланк, проводя длинным, лаковым ногтем по его ладони. Прикосновение было холодным и цепким. — Спасибо, что выручил старика, — сказала она, и в её словах не было благодарности, а было лишь любопытство хищницы, рассматривающей новую диковинку. — Бобби без тебя бы с ума сошёл. Хотя... — она прищурилась, и её губы, подведённые яркой помадой, растянулись в улыбку, недобрую и голодную, — ...может, ему и надо сойти с ума. Освободить место для кого-то... помоложе. Дин, не глядя на неё, быстро, почти небрежно, расписался в нужной графе. Он чувствовал её взгляд на себе, тяжёлый, как свинцовая плита. Этот взгляд всегда заставлял его кожу покрываться мурашками не от желания, а от глубочайшего, почти физиологического отторжения. — Молчун, — вздохнула она с преувеличенной грустью, когда он развернулся к выходу. — Все самые крепкие орешки — молчуны. Когда надоест тебе твоя рыбья вонь и ледяные ночи, заходи. Я тебя... чаем угощу. Особым. Согрею. Дин вышел, не оборачиваясь, и захлопнул за собой дверь, отсекая этот густой, удушливый запах духов и притворства. Он сделал глубокий вдох, вбирая в лёгкие чистый, колючий морозный воздух. Он шёл к своему Форду быстрыми шагами, и единственной мыслью, что стучала в его висках в такт шагам, было: домой. Туда, где тишина была не враждебной, а лечебной. Туда, где его ждал не голодный, оценивающий взгляд, а пара бездонных, тёмных глаз, в которых он, сам не зная почему, вдруг почувствовал себя нужным. Дорога домой в тот вечер показалась Дину короче, чем обычно. Форд, будто понимая нетерпение хозяина, кашлял и хрипел меньше, а колёса увереннее цеплялись за укатанную снежную колею. В голове у Дина, обычно пустой и сосредоточенной на дороге, сегодня струился непрерывный поток мыслей, редкое для него состояние. Он вспоминал пристальные взгляды аудиторов, их щёлкающие ручки, их попытки поймать его на слове. Вспоминал ящик с браком и своё простое, почти примитивное решение, которое обезоружило их замысловатые процедуры. Он чувствовал не удовлетворение, а скорее глухую усталость от этой игры, от необходимости быть не тем, кем он был — не работягой с ножом в руке, а бумажным командиром. Но сильнее всего в его сознании всплывало другое лицо, не Эвелин Марш и не её коллеги, а лицо Маргариты. Это тяжёлое, сладкое марево её духов, этот голодный, оценивающий взгляд, который, казалось, лип к коже, как смола. Её слова, её намёки оставили в нём неприятный осадок, словно он нечаянно глотнул чего-то прогорклого. Он всегда чувствовал себя грязным после этих редких визитов в бухгалтерию, и сегодняшний не был исключением. Ему хотелось поскорее смыть с себя этот запах, эту липкую атмосферу чуждых ему желаний. И вот он уже сворачивал к своей хижине. Окно светилось тусклым, но тёплым жёлтым пятном в наступающей синеве сумерек. Этот огонёк, который он так долго зажигал лишь для себя, сегодня означал не только укрытие от стужи, но и нечто большее. Нечто, что заставляло его сердце биться чуть чаще, не от страха или ярости, а от смутного, непонятного предвкушения. Он заглушил мотор и на мгновение замер в кабине, слушая, как остывает металл, издавая тихие щелчки. Потом вышел и, не запирая машину, шагнул к двери. Он вошёл внутрь, и его обдало теплом, в котором уже не было удушающей жары болезни, а был ровный, спокойный жар хорошо протопленной печи. Кастиэль сидел на том же месте, у печи, закутанный в одеяло. Но поза его изменилась. Он не лежал в изнеможении, а сидел, подтянув колени, и в руках у него была та самая жестяная кружка. Он поднял глаза на вошедшего, и в них не было ни прежнего ужаса, ни пустоты. Была просто усталость, но ясная, трезвая. Дин скинул куртку, отряхнул с сапог снег. Его взгляд скользнул по поленнице — несколько полешек были аккуратно добавлены. — Всё нормально? — своим обычным, немного хриплым голосом спросил Дин, больше из формальности, потому что и так всё видел. Кастиэль кивнул. — Да. Спасибо. Дин подошёл к плите, начал готовить ужин, разогревая остатки похлёбки. Они ели молча, но это молчание сегодня было иным. Оно не было гнетущим. Оно было наполнено невысказанными мыслями, витавшими в воздухе, как пар над мисками. Когда ужин был окончен и Дин заварил чай, он откинулся на стул, посмотрел прямо на Кастиэля и выдохнул вопрос, который давил на них обоих весь день. — Ну так что, Кас? Эти наркотики... С чего всё началось-то? Говори давай. Кастиэль сделал глубокий вдох, его пальцы сжали кружку. Когда он заговорил, голос его был тихим, но удивительно чётким, каждый звук отточенным, будто он много раз прокручивал эти слова в голове. Дин, сам того не осознавая, насторожился. Он привык к грубой, простой речи рыбаков и рабочих, к мату Бобби, к собственным лаконичным, рубленым фразам. Речь этого исхудавшего парня, пробивавшаяся сквозь слёзы и боль, была иной. — Я не помню своих родителей. Совсем. Детский дом был... моей реальностью. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Затем появилась программа. «Молодость для старости». Нас направляли в дом престарелых. Формально — для помощи. По сути — для отбывания времени. Его взгляд стал отстранённым, уходящим в прошлое. — Большинство обитателей были либо апатичны, либо поглощены собственными недугами. Но был один... Руфус. Непримиримый циник. Он никогда не пытался казаться добреньким. И в его устах самые горькие истории обретали... странную ценность. Он говорил о войне не как о подвиге, а как о абсурде. О предательстве говорил без пафоса, с холодной ясностью. — Голос Кастиэля дрогнул, и он на мгновение закрыл глаза. — Это была не жалость. Это было интеллектуальное родство. Говорит... как из книжки, — промелькнуло у Дина в голове. Слова «реальность», «апатичны», «интеллектуальное родство» висели в воздухе хижины чуждыми, но отточенными кристаллами. Это не была речь заученного отличника, это была речь человека, который думает. Который анализирует свою боль. Кастиэль сглотнул, пытаясь взять себя в руки, но слёзы уже подступали, делая его речь прерывистой. — Потом он заболел. Туберкулёз. Диагноз поставили слишком поздно. Я продолжал навещать его... чаще других. Помогал ему с едой, когда он уже не мог справиться сам. — Кастиэль провёл рукой по лицу, смахивая предательскую влагу. — Один раз... у него случился такой приступ кашля... Мелкие частички слюны... попали на меня. Я... я не придал этому значения. Просто... вытерся. Слёзы потекли по его щекам уже свободно, но голос, хоть и срываясь, сохранял свою ясность. — Через месяц его не стало. Я... — он замолчал, пытаясь подавить рыдание. — Я пережил тогда настоящий нервный срыв. Не мог остановиться. Просто... плакал. И после этого не смог переступить порог того заведения. Психологически. Дин слушал, и сквозь горечь услышанного в нём начинало зреть иное понимание. Он видел перед собой не просто наркомана, а человека с глубокой душевной раной. — После детдома был колледж, — продолжил Кастиэль, вытирая лицо. Голос его снова приобрёл чёткость, словно он читал научный доклад о чужой трагедии. — А затем... последовала физическая катастрофа. Высокая температура, кашель с кровью. Диагноз — туберкулёз. — Он произнёс это слово с клинической точностью. — Финансов на стандартное лечение не существовало при мне. Да и откуда бы? И тогда... мне предложили участие в программе. Клинические испытания экспериментальной вакцины. Она не прошла все фазы тестирования. Но я дал согласие. Это был акт отчаяния. И когда парень, с трудом сдерживая рыдания, перешёл к медицинской части, говоря о «клинических испытаниях», «фазах тестирования» и «фармакологическом средстве», Дину стало окончательно ясно. Перед ним не просто несчастная жертва. Перед ним умный, толковый парень, которого жизнь, цепь нелепых и жестоких случайностей, загнала в тупик и сломала. Мысль эта была неожиданной, как удар обухом. Он смотрел на эти исхудавшие плечи, на руки в синяках, и видел за ними не слабость, а загубленный потенциал. Кастиэль описал процедуру с отстранённой точностью. — Внутривенная инъекция. Раствор был... холодным. Затем поступала лёгкая тошнота, головокружение. А после... наступал эффект. Чувство невесомости. Прилив энергии, граничащий с эйфорией. И клинические проявления... они исчезали. Снимки становились чистыми. Он умолк, и его лицо исказилось не от физической, а от экзистенциальной боли. — Когда курс лечения завершился... — он покачал головой, — ...симптомы вернулись. Но это были не симптомы болезни. Это была... абстиненция. Ломота в суставах. Тревожность, достигающая паники. Чувство пустоты... экзистенциальной пустоты. И я осознал... — он поднял на Дина мокрые, полные осознания глаза, — ...я осознал, что у меня развилась зависимость. От фармакологического средства, призванного меня вылечить. Меня... сделали наркоманом. Дин сидел, словно высеченный из гранита. Внутри него бушевала ярость: холодная, расчётливая, направленная на тех, кто стоит за этой системой, на тех, кто сломал именно этого парня, с его ясной головой и странной, пронзительной речью. Его гнев был уже не на абстрактную «систему», а на конкретных людей, и это осознание сделало ярость ещё более целенаправленной. Его кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Но он видел и другое. Видел, как Кастиэль сидит, сломленный, но не униженный. И когда парень, уже собравшись с силами, чётко, почти по-протокольному, продолжил свой рассказ, Дин почувствовал не просто жалость, а нечто вроде уважения к силе духа, которая ещё теплилась в этом изломанном теле. Кастиэль, всё ещё борясь с дрожью, рассказал о поиске препарата в теневом обороте, об отчислении из колледжа, о работе закладчиком, он произнёс этот термин с горькой иронией, как приговор самому себе. О годе работы на заправке — годе ежедневной борьбы с зависимостью, которую ему привили вместе с лекарством. Годе, когда он был чист из-за отсутствия средств на новую дозу. И о срыве. Случайной встрече, предложении «того самого» препарата, и его падении, окончательном и бесповоротном. Деньги, что были отложены на покупку скромной однушки, он спустил на всю ту дурь, что была у продавца. — В какой-то момент я просто... капитулировал, — прошептал он, и в его голосе не было самооправдания, лишь усталая констатация факта. — Я принял решение уйти. Но не актом мгновенного самоуничтожения, а... процессом. Просто идти. Дать себе время для размышления перед самоубийством. Пока ресурсы организма не будут исчерпаны. Так я и двигался... пока не достиг этого места. — Он посмотрел на Дина, и в его взгляде, сквозь боль, читалась странная, почти хмурая оценка. — И я увидел вас. Вы... производили впечатление человека, который не признаёт компромиссов с реальностью. Который... не сгибается. Он закончил и опустил голову. Слёзы медленно капали на его руки, но поза его сохраняла остатки достоинства. В тот момент, когда Кастиэль закончил свою исповедь словами о «капитуляции» и «исчерпании ресурсов», Дин смотрел на него уже совсем другими глазами. Он видел не просто наркомана, которого надо вытащить с того света. Он видел человека, загубленные способности которого были оскорбительной несправедливостью, личной ошибкой мироздания, которую он, Дин Винчестер, теперь ощущал обязанным исправить. Это было уже не просто долгом. Это становилось вызовом. Он медленно поднялся, подошёл к печи, его спина была пряма. Взял полено, с силой швырнул его в огонь. Пламя взметнулось, осветив его лицо: суровое, но лишённое слепого гнева. Теперь в нём была лишь тяжёлая, беспощадная ясность. Дин обернулся. Его взгляд упал на Кастиэля. — Понятно, — сказал он. И в этом одном слове, прозвучавшем в тишине хижины, было всё: полное понимание механизма трагедии, принятие чужой боли и безмолвное признание: ты не то, чем кажешься. И я это вижу. Его молчаливая клятва защищать эту жизнь стала тяжелее и осмысленнее. Он брал под свою опеку не только тело, но и тот ясный, искалеченный ум, что скрывался за слезами и отчаянием. Он не умел жалеть. Его защитой была сама его несгибаемая воля, этот дом и этот огонь, что он готов был поддерживать даже в самую лютую стужу.