Ледяное дыхание Аляски

Сон, что опустился на Дина в предрассветные часы, был густым, как смола, и сладким, как запретный мёд. Он провалился в него с головой, уставшее тело тонуло в долгожданном покое, а сознание уплывало в иную, тёплую и плотскую реальность. Сначала он просто чувствовал чужое тепло, желанное тепло, исходящее от мягкого, податливого тела, прижавшегося к его спине. Потом сквозь дремоту до него донеслось легкое, едва уловимое движение. Чьи-то пальцы, невесомые и прохладные, как утренняя роса, коснулись его обнажённого плеча. Они лежали там неподвижно секунду, другую, будто привыкая к грубой, загорелой коже, испещрённой шрамами и памятью о тяжёлом труде. Потом они начали двигаться. Медленно, с почти стеснительной робостью, они поползли вниз, по рельефу бицепса, к локтевому сгибу, заставляя мурашки бежать впереди этого ледяного, целительного прикосновения. Дин глубже вздохнул во сне, его тело, годами знавшее лишь боль и усталость, откликалось на эту нежность с животной, первобытной признательностью. Пальцы скользнули выше, к груди, и тонкие, холодные подушечки принялись выводить немудрёные узоры вокруг его сосков, заставляя их медленно затвердевать, превращаясь в твёрдые, чувствительные горошины. Он почувствовал, как по его жилам разливается тягучий, тёплый жар, сосредотачиваясь глубоко внизу живота. Во сне ему почудился запах — не рыбьей чешуи и пота, а чего-то цветочного, сладкого и пудрового, как духи дорогой женщины, и образ её был смутным, но обещающим: пышные, тяжёлые груди, мягкие бёдра, влажная теплота. Эти призрачные руки продолжали свой путь, скользя по рёбрам жестких мышц его пресса, к линии, где заканчивался загар и начиналась белая, почти невидимая полоска кожи. Они замерли у резинки его простых хлопковых боксеров, и Дин невольно прогнулся, чувствуя, как всё его существо напряглось в сладком, мучительном ожидании. Эта невыносимая нежность, эта медлительность сводила с ума. Его член, твёрдый и требовательный, пульсировал под тканью, умоляя о более решительном прикосновении. — Не томи, киса, — его собственный голос прозвучал хриплым, сонным шёпотом, сорвавшимся с пересохших губ. — Покажи, на что способен твой ротик. И будто повинуясь, те самые руки осмелели. Он почувствовал, как холодные кончики пальцев, будто выточенные изо льда, проскользнули под резинку. Он вздрогнул всем телом от шокирующего контраста — ледяное прикосновение на его раскалённой, напряжённой до боли плоти. Чужая ладонь, неуверенная и удивительно костлявая, наконец обхватила его член, и Дин издал сдавленный, глубокий стон, его бёдра сами поступили навстречу этому первому, неумёлому движению вверх-вниз. Этого было так мало, чёрт возьми, так мучительно мало! Его тело, привыкшее к быстрому, утилитарному финалу, рвалось к разрядке, требуя скорости, натиска, грубой силы. — Давай же... быстрее, — простонал он, уже теряя хватку, ощущая, как грань между сном и явью истончается, становясь зыбкой и опасной. В ответ раздалось лишь короткое, хриплое, до жути знакомое и абсолютно неуместное здесь: — Угу... Лёд ужаса пронзил горячее марево желания, разрывая его вклочья. Дин резко открыл глаза. Тусклый, молочный свет аляскинского утра, едва пробивавшийся сквозь заиндевевшее стекло, выхватил из полумрака не соблазнительную незнакомку, а испуганное, бледное, как снег за окном, лицо Кастиэля, склонившееся над ним. Его огромные, бездонные глаза, казалось, вобрали в себя весь ужас мира, они были полны страха, стыда и какой-то отчаянной, обречённой решимости. А те самые тонкие, холодные пальцы. Те самые! всё ещё сжимали его возбуждённую плоть, продолжая свои неумелые, стыдливые попытки. Осознание обрушилось на Дина с сокрушительной, унизительной силой, как удар обухом по голове. Весь жар, всё сладкое напряжение, все грёзы мгновенно обратились в пепел, оставив после лишь ледяной, тошнящий стыд и всепоглощающую ярость. — Что?! — его горло сжалось, выдав лишь хриплый, бессильный выдох. Он рванулся назад, как от прикосновения раскалённого железа, с грохотом свалившись с кровати на голые, ледяные половицы. Удар копчиком о твёрдое дерево отозвался острой, пронзительной болью, но она была ничто по сравнению с другим ощущением: постыдной, ноющей, тщетной пустотой в распалённой плоти, обманутой на самом пике наслаждения. Он поднял на Кастиэля взгляд, полный немой ярости и отвращения. — Ты! Что, чёрт тебя дери, это было?! Кастиэль отпрянул к стене, съёжившись, его худое тело сжалось в комок, руки дрожали, а пальцы, эти самые пальцы, беспомощно сжались в кулаки. Он был похож на пойманного замерзающего зверька, не понимающего, за что его ударили, но готового принять любую кару. — Я... я видел... это... — он мотнул головой в сторону одеяла, под которым ещё несколько секунд назад скрывалось доказательство мужского желания, — ...и подумал... я могу... быть полезным. Отблагодарить. — Полезным?! — Дин вскочил на ноги, его тело напряглось, сжигая остатки нездорового жара. Он чувствовал, как по его щекам разливается густой румянец стыда. Он схватил свои штаны, грубо натягивая их на дрожащие, вспотевшие ноги. — Это твой способ благодарности? Сунуть руку в чужие трусы?! Ты думал, я этого жду?! Он не смотрел на Кастиэля, не мог вынести этого взгляда: одновременно детского, невинного и порочного в своей неуместности. Сорвав с вешалки куртку, он, не одеваясь, накинул её на плечи и рванулся к двери, чувствуя, как по спине бегут мурашки от холода и пережитого шока. — Дин, прости... я думал... ты хочешь... Но Дин уже вылетел на крыльцо, и хлопнувшая с такой силой, что задрожали стены, дверь, наглухо отсекла остатки жалких оправданий. Лютый, сорокаградусный морозный воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие, но был желанным, почти священным очищением. Он глушил и внутренний пожар стыда, и унизительную, навязчивую память о прикосновении тех самых тонких, холодных пальцев на его коже. Прикосновении, которое всего минуту назад казалось ему вожделенным, а теперь ощущалось как клеймо, как самое постыдное падение. Ибо это было не просто нарушение границ, не шок от неожиданности или гнев на неуместность. Это было нечто более глубокое и оттого более отвратительное. В этом неумелом, почти клиническом прикосновении, в этой попытке «отблагодарить», он с ужасающей ясностью увидел извращение всего, что едва начало теплиться между ними за эти тяжёлые дни. Его суровая, выстраданная забота, его борьба за чужую жизнь, ночь, проведённая у постели в метаниях и бреду: всё это в одно мгновение низводилось до уровня простой сделки, до грязного, подпольного расчёта, где спасение души оценивалось стоимостью минутной телесной утехи. Ему стало физически тошно от мысли, что Кастиэль видел в нём не того, кто протянул руку, а того, кто ждёт расплаты именно такой, пошлой и бесчувственной монетой. Это чувство было горше мороза, острее удара о лёд и позорнее, чем сама эта нелепая, прерванная близость, ибо оно отравляло саму память о том хрупком доверии, что он, сжав зубы, начал в себе строить. Дорога на завод пролетела в слепой, яростной дымке. Дин не помнил, как вёл машину, не чувствовал привычного скрежета колёс по насту и воя ветра в щелях Форда. Перед глазами стояло одно: бледное, испуганное лицо Кастиэля и жгучее, постыдное воспоминание о том, как его собственная плоть, предательски живая и отзывчивая, откликалась на эти неумелые прикосновения. Он давил на газ, словно пытаясь уехать от самого себя, от этого кома стыда и ярости, что застрял у него в горле. Он мысленно кричал, ругался, перебирая все известные ему проклятия, обращённые и к Кастиэлю, и к самому себе, за ту мгновенную слабость, что заставила его стонать от прикосновения тех холодных пальцев. Благодарность… Полезным… Чёрт бы побрал эту полезность! — рычал он в пустоту ледяной кабины, с силой сжимая руль, будто это была шея того, кто посмел вломиться в его самое интимное, потаённое пространство и осквернить его этой нелепой, жалкой пародией на близость. Завод «Нордик Си-Фудс» встретил его оглушительным, привычным гулом, но сегодня этот шум не стал спасением, а лишь врезался в виски новой, навязчивой болью. Воздух, густой от запаха крови, рыбы и машинного масла, сегодня казался ему особенно удушающим, въедливым. Дин прошёл в цех, не замечая привычных кивков коллег, и занял своё место у конвейера с таким видом, будто шёл на эшафот. Он схватил свой нож: старый, верный, с костяной ручкой, вжившуюся в ладонь, и погрузился в работу с отчаянной, саморазрушительной яростью. Удар — голова трески отлетела в бак с отходами. Второй — брюхо было распорото одним точным, жестоким движением. Третий — внутренности, тёплые и скользкие, с шлепком падали в корзину. Он работал быстрее, острее, безжалостнее обычного, будто в каждом движении лезвия пытался рассечь и выбросить за борт ту утреннюю картину, что выжигала его изнутри. Но она была настойчивее любого запаха, въедливее рыбьей чешуи. Руки знали своё дело, действуя на автомате, а разум предательски возвращался к тому моменту, к этому дурацкому «угу», к ощущению холодной кожи на своей горячей плоти. Он ловил на себе взгляды рабочих и начальника смены, но отводил глаза, чувствуя, как по щекам разливается краска, будто на лбу у него было выжжено клеймо, видимое всем: его, Дина Винчестера, чуть не довели до ручки каким-то тощим пацаном с больными глазами. Когда пришло время встречи с аудиторами, Дин шёл по цеху, чувствуя себя не мастером по качеству, а приговорённым, которого ведут на последний допрос. Эвелин Марш и её коллеги в своих безупречно белых касках казались сегодня не бюрократами от инспекции, а беспристрастными судьями, готовыми вынести вердикт всей его жизни, всей этой жалкой попытке построить хоть какое-то подобие порядка. Он водил их по цеху, отвечал на вопросы своим обычным, немногосложным, хриплым бормотанием, но внутри всё закипало. Его взгляд скользил по жёлтым линиям разметки, по конвейерам, по стеллажам с готовой продукцией, и везде ему мерещилось то же самое: испуганный взгляд и тонкие, костлявые пальцы. Он был здесь телом, но духом витал в той проклятой хижине, пытаясь осмыслить, как всё зашло так далеко. Итоговое совещание проходило в тесном кабинете Бобби Сингера, пропахшем потом, старым деревом и дешёвым кофе. Дин сидел, отстранённо глядя в заиндевевшее окно, почти не слыша, что говорят аудиторы. До него доносились лишь обрывки фраз: «…в целом соответствует…», «…отмечены отдельные несоответствия…», «…высокий профессионализм на операционном уровне…». Он видел, как Бобби, сидя напротив, нервно постукивает корявыми пальцами по столу, его седые брови были нахмурены, а взгляд то и дело скользил по Дину с немым вопросом. Что с тобой, железный? — словно бы спрашивал этот взгляд. И вот слова Эвелин Марш, чёткие и веские, наконец пробились сквозь шум в его голове. — Мистер Винчестер, — обратилась она к нему, и Дин медленно, нехотя перевёл на неё взгляд. — Мы провели детальный анализ. И, несмотря на ряд формальных замечаний, должны отметить ваш нестандартный, но исключительно эффективный подход к решению проблем. Вы мыслите не шаблонами, а процессами, как инженер, а не как исполнитель. Вы видите не бумажку, а суть. Она сделала паузу, и в кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием рации на столе Бобби. — В вас есть потенциал, — продолжила аудитор, и её слова прозвучали для Дина слишком резко. — Сырой, неотшлифованный, но весьма значительный. И мы хотели бы предложить вам пройти бесплатные трёхдневные курсы по бережливому производству в Анкоридже. Это не просто лекции. Это инструменты. Инструменты, которые позволят вам систематизировать ваши интуитивные знания, научиться видеть и устранять потери не только на конвейере, но и в логистике, в управлении ресурсами, во времени. Вы сможете не просто работать, вы сможете строить и улучшать. Это шанс выйти за рамки привычной роли. Дин слушал, и слова «бережливое производство», «кайдзен», «оптимизация» висели в воздухе кабинета чуждыми, непонятными иероглифами. Вся его жизнь, вся его философия была построена на простых принципах: видишь проблему — бей по ней ножом или кулаком. Работай, пока хватает сил. Выживай. А здесь ему предлагали думать, анализировать, строить схемы. Это был другой мир, пугающий и отталкивающий своей сложностью. Он видел, как Бобби смотрит на него, и в этом взгляде читалась смесь гордости и страха. Страха потерять своего лучшего работника, свой неприкосновенный бастион на этом проклятом заводе. — Подумаю, — наконец выдавил Дин, его голос прозвучал сипло и глухо, будто из глубины колодца. Он не смотрел ни на кого, уставившись в свой потрёпанный, в рыбьей слизи, ботинок. Этот «шанс» казался ему не дверью в новую жизнь, а новой клеткой, более изощрённой, где его сила и его упрямство будут обращены в прах бумажными тисками отчётностей и графиков. И на фоне этого смятения мысль о хижине, о том, что ждёт его там, казалась ещё более невыносимой. Обеденный перерыв наступил, как долгожданная передышка. Дин не пошёл в душную, пропахшую дешёвым маслом столовую, где голоса рабочих сливались в оглушительный гул, напоминающий ему рёв цеха. Вместо этого он ушёл в самый дальний угол склада с готовой продукцией, где в полумраке, под низкими сводами, высились груды замороженных рыбных блоков, завёрнутых в полиэтилен. Воздух здесь был холодным и стерильным, пахло только льдом и смертью, и Дин прислонился спиной к ледяной стене, чувствуя, как холод просачивается сквозь куртку, остужая разгорячённое тело. Он достал сигарету, руки его предательски дрожали, и с третьей попытки ему удалось, наконец, прикурить. Глубоко затянувшись, он закрыл глаза, но за веками его поджидало не успокоение, а та самая картина: его собственное тело, выгнувшееся навстречу чужим, холодным пальцам. Жар, который он тогда ощутил, никуда не ушёл. Он тлел где-то глубоко внутри, унизительный и навязчивый, смешиваясь с яростью и стыдом. Его плоть, обманутая и неудовлетворённая, требовала своего, настойчиво и по-животному. Ему нужен был секс. Простой, грубый, бездумный. Не эта дурацкая, нервная нежность, а ясное, примитивное физическое действие, которое стёрло бы из памяти всё. Чёрт возьми, да, нужно. Срочно, — с отчаянием подумал он, с силой затягиваясь, будто дым мог выжечь это желание. Его мучительные размышления были грубо прерваны знакомым, густым и сладковатым запахом духов, который врезался в стерильный воздух склада, как нож в плоть. Он открыл глаза. В проёме между паллетами с заморозкой стояла Маргарита. Её высокая, тщательно собранная причёска казалась инородным телом в этом царстве функциональности и льда. Она стояла, слегка склонив голову набок, и смотрела на него с тем хищным, голодным любопытством, которое всегда заставляло Дина внутренне сжиматься. Но сегодня это любопытство накладывалось на его собственное одичалое желание, и оно уже не казалось таким отталкивающим. — Ну что, Винчестер, наш герой дня, — её голос был сиплым и томным. — Прячешься ото всех? Или от самого себя? Она подошла ближе, без страха, уверенная в своей власти. Её рука с длинными, наманикюренными ногтями поднялась и легла ему на грудь, ладонь прижалась к грубой ткани его рабочей рубахи. Дин не отреагировал. Не отпрянул, не оттолкнул. Он просто смотрел на неё, и внутри него была лишь пустота, выжженная гневом. Её прикосновение было просто фактом, ещё одним событием в этом дне, полном абсурда. Оно не вызвало ни отвращения, ни волнения. Оно было. Как холод стены за спиной. Как запах рыбы. — Слыхала, тебе сияние с небес упало. Курсы в Анкоридже, — продолжала она, её пальцы слегка пошевелились, будто ощупывая мощные мышцы под тканью. — Будешь большим начальником. А пока… пока ты ещё здесь. И у меня есть предложение, которое куда интереснее бумажек. Дин молчал. Он видел её губы, подведённые яркой помадой, видел обещание в её глазах: простое, понятное, без дурацких психологических сложностей. Это был выход. Грязный, может быть, но выход. Способ доказать самому себе, что он всё ещё тот, кем был. Что утренний инцидент — всего лишь досадное недоразумение. — Ладно, — хрипло выдохнул он, и его собственный голос прозвучал ему чужим. — Завтра. Я заеду. Удовлетворённая улыбка тронула губы Маргариты. Она прижалась к нему всем телом, ощутимо, тяжело. — Умный мальчик, — прошептала она ему в лицо, и запах её духов стал почти удушающим. — Я буду ждать. — И… — Дин заставил себя говорить, глядя куда-то поверх её плеча, в ледяную темноту склада. — Свари тот свой красный суп. Который на твоей родине так любят. Это была не просьба, а констатация. Часть сделки. Еда. Секс. Всё просто. Всё ясно. Никаких намёков, никакой неловкой благодарности, никаких холодных, дрожащих пальцев. Только грубая физиология, которая, как он надеялся, сможет убить в нём всё: и стыд, и гнев, и эту тлёющую, постыдную искру желания, разожжённую тем, кого он сейчас ненавидел почти так же сильно, как и самого себя. Маргарита тихо рассмеялась, её грудь прижалась к нему. — Сварю, сладкий. Сварю. Уж я-то знаю, как согреть мужчину. Она отпустила его и, повернувшись, вышла из склада, оставив его одного в холодном полумраке. Дин остался стоять, прислонившись к ледяной стене, и снова закурил. Он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей, холодной ярости на весь мир, и в этом огне даже перспектива провести вечер с Маргаритой казалась нормальной, почти логичной. Это была сделка с дьяволом, но сегодня дьявол казался ему куда более честным партнёром, чем призраки собственного милосердия.

***

Вечер застал Дина на пороге его хижины с ощущением, будто он подходил не к собственному дому, а к клетке с раненым, непредсказуемым зверем. Он стоял несколько минут в колючей мгле наступающих сумерек, слушая, как ветер завывает в соснах, и собираясь с духом, как перед тяжёлой, грязной работой. Внутри горел свет: тусклый, жёлтый, и этот признак жизни за стеклом вызывал в нём теперь не смутное тепло, а лишь тяжёлую, давящую обязанность. Он вошёл, и первое, что он почувствовал — неестественная чистота. Пол был подметён, посуда вымыта и аккуратно расставлена на полке, а в печи, хотя огонь уже почти погас, ещё тлели угли, бережно присыпанные золой. Кастиэль сидел на своём матраце у печи, скрестив ноги, и при его появлении не поднял головы, а лишь вжался в себя ещё сильнее, словно стараясь стать невидимым. Он был чист, переодет в старую, но выстиранную рубашку Дина, и это подобие порядка, эта попытка навести уют казались Дину особенно жалкими и раздражающими на фоне утреннего кошмара. Дин молча скинул куртку, бросил её на стул и подошёл к плите. Он поставил чайник, и громкий, шипящий звук, с которым вода начала закипать, разорвал тишину, как выстрел. Он чувствовал на себе взгляд, не прямой, а украдкой, из-под опущенных ресниц, полный страха и ожидания. Воздух был густым от невысказанного, и Дин понимал, что дальше так продолжаться не может. Он не мог жить в этом доме, постоянно ощущая за спиной этот взгляд и память о том унижении. Когда чай был заварен, он разлил его по двум жестяным кружкам, подошёл и протянул одну Кастиэлю. Тот медленно поднял голову, его огромные глаза были пустыми, как два высохших колодца. Он взял кружку дрожащими руками, но не пил, а просто сжимал её, будто пытаясь впитать тепло. Дин отхлебнул из своей кружки обжигающей жидкости и, не садясь, глядя поверх головы Кастиэля на потрескавшееся бревно стены, начал говорить. Его голос был низким, ровным и невероятно усталым, без следов утренней ярости, но оттого звучащим ещё беспощаднее. — То, что было утром… — он начал и сразу почувствовал, как Кастиэль замер, превратившись в камень. — Этого не должно было случиться. И этого больше не повторится. Никогда. Ты понял меня? Он сделал паузу, но не для ответа, а чтобы вбить эти слова, как гвозди. — Я тебя держу здесь не для этого. Я вытащил тебя с того света не для этого. — Он наконец перевёл на Кастиэля тяжёлый, зелёный взгляд. — Мне от тебя ничего не нужно. Никакой благодарности. Никакой… расплаты. Он почти выплюнул это слово, и оно повисло в воздухе, грязное и неприятное. — Ты не должен делать того, чего не хочешь. И уж точно не должен делать того, чего не хочу я. Ты мне ничего не должен. Вообще. Ни хрена. Ты понял? Кастиэль сидел, не двигаясь, его пальцы побелели от того, как сильно он сжимал кружку. Он не плакал, не пытался оправдаться. Он просто слушал, и казалось, что каждое слово Дина вбивает его всё глубже в пол, заставляет уменьшаться, сжиматься. Он кивнул. Один раз, коротко, почти неразличимо. Но это был не кивок понимания, а кивок капитуляции. Кивок существа, которое поняло лишь одно: оно снова совершило непоправимую ошибку, снова оказалось не там и не тем, и теперь единственный способ выжить — это замереть и не шевелиться, не издавать ни звука. Дин допил свой чай залпом, чувствуя, как обжигающая жидкость проходит по горлу, но не принося никакого облегчения. Он поставил кружку на стол с таким грохотом, что Кастиэль вздрогнул. — Вот и хорошо, — буркнул Дин, хотя ничего хорошего не было. Он повернулся и начал готовить ужин — простую яичницу на сале. Они ели в полной, гробовой тишине. Звук вилки, скребущей по жестяной тарелке, казался оглушительным. Кастиэль почти не прикасался к еде, он просто сидел, сгорбившись, и Дин видел, как тот изредка, украдкой, проводит пальцами по своему запястью, будто ощупывая невидимые синяки, оставшиеся от игл, или пытаясь стереть память о собственном прикосновении. После ужина Дин сел у печи, пытаясь читать старый потрёпанный журнал, но буквы расплывались перед глазами. Он чувствовал, как всё его существо напряжено, как он ловит каждый шорох, каждый вздох, доносящийся с того угла. Кастиэль не ложился. Он сидел в той же позе, уставившись в стену, и его молчание было уже не просто отсутствием звука, оно было плотным, осязаемым, как стена, возведённая за один день. Он боялся пошевелиться, боялся кашлянуть, боялся сделать лишний вдох, словно любое его движение могло снова вызвать гнев этого сурового мужчины, который спас ему жизнь, а теперь, казалось, горько в этом раскаивался. Когда Дин, наконец, погасил свет и лёг на свою кровать, в хижине воцарилась кромешная тьма, нарушаемая лишь редким, едва слышным прерывистым дыханием Кастиэля. Дин лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как эта тишина давит на него, как физическая тяжесть. Он добился своего. Он ясно всё объяснил. Он установил границы. Но ощущения облегчения не было. Было лишь тяжёлое, неудобное чувство, что он, грубо оттолкнув одну пропасть, сделал шаг к другой, возможно, ещё более глубокую. И в этой новой тишине, полной страха и невысказанного стыда, ему было так же одиноко, как и в самые холодные ночи до того, как на его пороге появился этот странный парень с глазами старца.