Ледяное дыхание Аляски

Утро висело над хижиной плоским, матовым полотном, не предвещающим ни солнца, ни метели, лишь бесконечную, усталую серость. Дин проснулся с ощущением, будто проглотил горсть ржавых гвоздей. Всё внутри ныло от тяжёлых, вчерашних слов и от той немой покорности в глазах Кастиэля, что въелась в память. Ему нужно было смыть это. Выжечь паром и веником и ту липкую вину, и тот постыдный жар, что всё ещё пульсировал где-то внизу живота при воспоминании о неумелых пальцах на своей коже. Он встал, и его тень накрыла свернувшегося на полу Кастиэля. Дин пнул ногой край матраца. — Вставай. Баню буду топить. Кастиэль вздрогнул, глаза открылись мгновенно. В них был привычный страх, но сегодня к нему примешивалось что-то ещё: лихорадочный, виноватый блеск. — Ты воняешь лекарствами и страданием, — продолжил Дин, голос хриплый от сна. — Чистота — она не только снаружи. Иногда и внутри надо протопить. Пока вода в котле, тяжёлая и неторопливая, начинала собирать первые пузыри у дна, Дин внезапно замер, взгляд его, тёмный и сосредоточенный, упал в тёмный угол за печкой, где тени лежали гуще всего. Он, будто приняв решение, от которого зависит слишком многое, грузно опустился на корточки. Его спина, широкая и непробиваемая, на миг полностью перекрыла бледный свет от заиндевевшего окна. Послышался скрежет — что-то двигалось по грубому полу, потом короткое, сдавленное ругательство, и он извлёк на свет нечто, от чего у Кастиэля перехватило дыхание. Это была старая картонная коробка из-под патронов Winchester, помятая, с потёртыми углами. Но внутри, аккуратно, как драгоценности, лежали жестяные баночки. Не две, не три, а целый ряд. Они блестели в полумраке кричаще-яркими, глянцевыми этикетками, каждая, словно маленький, наглый флажок из другого мира. Дин, всё ещё сидя на корточках, с видом человека, разминирующего поле, начал расставлять их на столе. Звонкий, чистый «тыннн» жести о дерево звучал насмешкой после грубого стука его костяшек. «Солёная карамель». «Медовое кокосовое печенье». «Сливочная ваниль и мёд». «Пряный имбирный пряник». Кастиэль замер. Моргнул, будто отгоняя наваждение, потом снова посмотрел. Перед ним сидел Дин — мужчина, чьё лицо было картой, вычерченной морозами и солью, чьё присутствие было плотным, пахнущим потом, сталью и вечной мерзлотой. А на столе, словно на стойке дешёвого сувенирного магазина в Анкоридже, выстроились эти… эти гладкие, сладкоголосые свидетельства какой-то невероятной, параллельной жизни. Контраст бил по сознанию. Было смешно до спазма в животе. И бесконечно, до щемящей боли под рёбрами, трогательно. Он видел, как те самые пальцы, что могли одним движением вспороть брюхо палтуса, с неловкой, робкой осторожностью поправляли баночку с «Карамелью», будто боялись оставить вмятину на этом хрупком доказательстве слабости. — Чего пялишься? — рявкнул Дин, резко вскинув голову. Но взгляд его, обычно прямой и выжигающий, упорно скользил мимо Кастиэля, вонзаясь куда-то в сучок на бревенчатой стене. Скулы стояли твёрдыми буграми, а края ушей, те самые, что обычно были прижаты шапкой, залились густым, предательским багрянцем. — Кожа… на этом проклятом морозе… она не трескается, она рвётся. Как гнилая ткань. Сохнет, будто её песчаным ветром ободрали. Обычный крем… воняет больницей. Или той дрянью, что бабы льют на себя. Противно. А это… — он мотнул головой в сторону стола, даже не глядя, будто стыдясь показать, что точно знает, о чём речь, — пахнет… понятно. Едой. Пирогами. Он выдавил это сквозь зубы, слова выходили короткими, обрубленными, будто их откусывали. Вся его стать, вся эта привычная броня из молчаливой силы, вдруг показала трещину, и сквозь неё пробивалось что-то голое и уязвимое: глубочайшее, паническое смущение. Казалось, он бы легче признался в пьяной потасовке или в сокрытии брака на конвейере, чем в этом простом, детском желании, чтобы от его выжженной ветрами кожи не пахло смертью рыбы и машинным маслом, а чем-то тёплым и съедобным. В этой неуклюжей попытке сохранить лицо, в этом мальчишеском румянце на лице взрослого, закалённого в бесконечной борьбе мужчины, было что-то, что пронзило Кастиэля острее лезвия. Не смех, нет. Острая, щемящая волна подкатила к горлу, сжала его, заставив сердце сделать тяжёлый, болезненный перекат в груди. Захотелось вдруг не думать, не анализировать, а просто прикоснуться. Прижать ладонь к этой налитой кровью щеке, к этому горячему уху, заставить это тело расслабиться, принять эту маленькую, нелепую часть себя без стыда. Потому что эти дурацкие баночки были не слабостью. Они были тихим бунтом. Последним оплотом чего-то человеческого в мире, где человеческое было роскошью. И этот бунт, этот крошечный огонёк в ледяной пустоте, делал Дина Винчестера в тысячу раз реальнее и страшнее любого истукана изо льда. Но он не сказал ничего. Только опустил глаза, чувствуя, как по его собственным щекам разливается ответный тихий, смущённый и бесконечно благодарный жар. В груди что-то ёкнуло и растаяло, как первый снег на тёплой ладони. Баня, низкая и почерневшая, стояла вплотную к хижине. Дин растапливал её молча, швыряя поленья в жерло печи. Кастиэль стоял рядом, закутавшись в шкуру, и наблюдал. Каждое движение Дина: разворот плеч, напряжение спины под тонкой рубахой, отзывалось в нём тихим, глубоким эхом. Волна тепла, не имеющая отношения к жаркой печи, поднималась от самого низа живота, растекалась по внутренностям, заставляла сердце биться неровно и громко. Когда пар стал густым, Дин, не церемонясь, сбросил с себя одежду прямо у порога. Кастиэль замер. Воздух перехватило. Он видел это тело раньше под одеждой. Но сейчас, целиком, освещённое пламенем печки и утренним серым светом, оно было ошеломляющим. Не просто сильным — могущественным. Широкие плечи, покрытые паутиной старых шрамов, казались высеченными из гранита. Грудь мощная, с чётко очерченными мышцами, по которой стекали капли пота, словно роса по скале. Живот плоский, с напряжённым рельефом пресса, ведущим взгляд вниз, к тазу, к тому, что Кастиэль стремительно отвел глаза, чувствуя, как кровь бросается в лицо и одновременно стыдливо пульсирует в самом сокровенном месте. Бёдра сильные, ноги кривоватые, но устойчивые, как столбы. Каждая вена, каждый шрам, каждый мускул дышал историей. И для Кастиэля, чьё собственное тело всегда казалось хрупким, чужим и больным, эта картина была одновременно шоком и откровением. В нём вспыхнуло дикое, неконтролируемое желание не просто смотреть, а ощутить эту мощь на себе. Провести ладонью по шраму на боку. Прижаться щекой к этой груди, услышать, как бьётся сердце под твёрдой кожей. Он почувствовал, как его собственное тело откликается на эту мощь постыдной, животной готовностью, и густо покраснел, уставившись в пол. Дин, будто не замечая этого пожирающего взгляда, толкнул дверь в парилку. — Чего застыл? Париться будешь, или только на меня смотреть? Голос был грубым, но Кастиэлю показалось или ему только захотелось услышать? В нём проскользнула едва уловимая, хриплая нота чего-то вроде… удовлетворения? От того, что на него смотрят? От этой немой исповеди во взгляде? — Я… я могу? — выдавил Кастиэль. — Баня не для красоты, — Дин уже скрылся в облаке пара. — Пар дурь из головы вышибает. Твоей — на троих хватит. Иди давай. Это не было приглашением. Это был приказ. Но для Кастиэля эти слова прозвучали как разрешение войти в самое интимное пространство Динового мира. Первый клуб пара ударил в лицо, обжёг, заставил закашляться. Воздух был не просто горячим, он был плотным, влажным, осязаемым. Кастиэль сел на нижнюю полку. Горячее дерево прожигало тонкую кожу. Сначала было больно, остро, невыносимо. Он впился пальцами в лавку. Но потом, сквозь боль, стало пробиваться иное: глубокая, пронизывающая теплота, которая растапливала ледяное ядро внутри него, сковывавшее грудь годами. Казалось, пар проникает в каждую пору, вымывая наружу не только токсины, но и старый страх, чувство грязи, всю накопленную немощь. Он закрыл глаза. А над ним, на верхнем полке, лежал Дин. Полупризрачный в клубящемся мареве. Кастиэль слышал его низкое, глубокое дыхание. Видел, как могучее тело расслабляется, раскинувшись, как большой хищник на солнцепёке. Видел, как капли влаги стекают по рёбрам, собираются в ложбинке между грудями, чтобы потом скатиться вниз, по животу… Кастиэль сглотнул, чувствуя, как по нему сами собой пробегают мурашки, не от холода, а от чего-то совсем иного. Его собственное тело, разогретое, покорное, начало отзываться на эту близость тихим, смутным гулом. Внизу живота затеплился тот самый, запретный жар, сладкий и стыдный. — Бери веник, — раздался сверху голос, хриплый от пара и расслабленности. — Берёзовый. Запарил в тазу. Кастиэль взял тяжёлую, мокрую связку веток. Руки дрожали. — Ну? — Дин приподнялся на локте. В полумраке его глаза блеснули зелёным огоньком. В них не было раздражения. Была… ожидающая напряжённость. — Ждёшь приглашения на бал? Пари, говорю. Кастиэль занёс веник, но движение вышло жидким, неуверенным. — Господи… — с недовольным, но каким-то… живым кряхтением спустился Дин. Он выхватил веник. — Видно, всё самому. Ложись. На живот. Приказ. Грубый. Но от того, как он прозвучал, у Кастиэля похолодело и одновременно вспыхнуло внутри. Он послушно лёг, прижав горящую щёку к шершавому дереву. Первый удар веником обрушился на его спину. Не сильный, но уверенный, хлёсткий. Горячий воздух взметнулся, смешанный с резковатым ароматом берёзы. Кастиэль ахнул от неожиданности, от боли, которая тут же перешла в жгучую волну тепла. Потом второй удар. Третий. Дин парил его методично, по-рабочему, но в каждом движении чувствовалась не просто сила, а какое-то странное внимание. Он прошёлся по плечам, вдоль позвоночника, похлопал по пояснице. Жар проникал глубоко внутрь, разбивая мышечные зажимы, заставляя тело раскрываться, становиться податливым, почти бесформенным. Кастиэль застонал тихо, невольно, от нахлынувшего блаженства. И тогда он услышал. Над самым своим ухом дыхание Дина. Оно было не ровным, как минуту назад. Оно сбилось. Стало чуть глубже, чуть шумнее. И когда Дин прижал пук горячих листьев к его пояснице, задержав его там на несколько секунд, Кастиэль почувствовал не только жар. Он почувствовал лёгкую дрожь в тех сильных руках, что держали веник. Не от усталости. От чего-то другого. — Молчи, — бросил Дин, но голос его прозвучал приглушённо, густо. — Дыши глубже. Пар в себя тяни. Он продолжал, но ритм изменился. Движения стали не просто эффективными, ни стали… исследующими. Веник скользил по бокам, под рёбра, задерживался на задней поверхности тонких бёдер. Каждый удар, каждое прикосновение веток отзывалось в Кастиэле двойным эхом: жгучим теплом на коже и той самой, постыдной, сладкой пульсацией внизу. Ему казалось, что Дин видит это. Чувствует. И что ему… что это ему тоже не безразлично. Что в этой грубой процедуре есть что-то, что заводит и его самого. Эта мысль ударила в голову, как хмельной дым, от неё захватило дух и потемнело в глазах. — Ладно, — наконец сказал Дин, и голос его был странно низким, почти сиплым. — С тебя хватит. Садись. Теперь скрести тебя надо. Кастиэль сел, не в силах поднять глаз. Всё его тело горело, кожа пылала, каждый нерв пел. Дин набрал из баночки скраб с кокосом, и его большие, шершавые ладони легли на плечи юноши. Прикосновение было огнём. Но не жгучим, а согревающим изнутри. Дин втирал скраб сильными, круговыми движениями, и под этой грубой работой кожа Кастиэля оживала, розовела, наполнялась кровью. Он чувствовал каждую выпуклость, каждый шрам на этих ладонях. Чувствовал, как подушечки пальцев Дина на миг задерживаются на особенно чувствительном месте у основания шеи. Чувствовал, как дыхание за его спиной снова сбилось, стало горячим и влажным у самого его уха. — Кости одни, — проворчал Дин, но ворчание это было каким-то рассеянным. — Щупать нечего. Ветер сдует. Мяса нарастить надо… Он говорил, но руки его делали своё дело, не просто мыли, а словно лепили, придавая форму, ощущая. Ладонь скользнула с лопатки по ребру, к талии, и Кастиэль не выдержал, вздрогнул всем телом, издав короткий, подавленный звук. Не боли. Совсем не боли. Руки Дина замерли. В парилке повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая только шипением камней. Кастиэль чувствовал, как ладони на его спине не убираются. Они просто лежат, тяжелые и горячие. Пальцы слегка, почти неуловимо, шевельнулись. Погладили. Один раз. По самой линии позвоночника. Потом Дин резко, грубо, убрал руки, будто обжёгся. — Всё, — его голос прозвучал резко, срываясь. — Остальное сам. И смотри под ноги. Он быстро, не глядя на Кастиэля, взобрался на верхний полок и отвернулся к стене, всем своим видом показывая, что сеанс окончен. Но Кастиэль видел. Видел, как напряглась широкая спина, как сжались кулаки. Видел, как под прозрачной плёнкой пота на могучей спине играют мелкие судороги. И понял. Понял всем своим разгорячённым, обострённым существом: Дин не был равнодушен. Не был просто исполнителем долга. В этой бане, под паром и грубыми ветками, что-то случилось. С ними обоими. Позже, в предбаннике, завернутые в простыни, они сидели друг напротив друг друга. Воздух был прохладен и сладок. Дин, его кожа ещё алела, похожий на огромного, сонного и странно умиротворённого зверя, потягивал ледяную воду. Его лицо было расслабленным, губы, обычно плотно сжатые, слегка приоткрылись. И в уголках глаз залегли крошечные, едва заметные лучики морщинок: следы не хмурости, а чего-то другого. Кастиэль, всё ещё дрожащий изнутри, смотрел на него. Сердце стучало где-то в горле. Он видел это лицо, не маску суровости, а живое, уставшее, красивое своей грубой мужской правдой лицо. И ему вдруг безумно захотелось, чтобы это выражение, это спокойствие, эта почти-улыбка, осталось навсегда. Чтобы он, Кастиэль, мог быть его причиной. Хоть чуть-чуть. Слова сорвались сами, раньше, чем он успел их обдумать: — Вы… — голос его дрогнул. — Вы раньше, наверное, часто так улыбались. Дин замер. Ковшик остановился на полпути ко рту. Вся расслабленность слетела с его лица, как маска. Глаза, зелёные и острые, впились в Кастиэля. — Раньше? — он произнёс это тихо, но в тишине предбанника слово прозвучало, как выстрел. — Ты откуда знаешь, каким я был «раньше»? Лёд страха пронзил Кастиэля. Внутри всё сжалось. Он видел, как в глазах Дина пошла трещина не гнева, а чего-то более страшного: подозрения, боли, готовой вырваться наружу. Он понял, что наступил на минное поле. Чуть не выдал себя. — Я… я не знаю, — прошептал он, опуская взгляд, чувствуя, как предательская дрожь поднимается изнутри. — Просто… сейчас вы почти не улыбаетесь. А когда только что… она была такой… лёгкой. Самой красивой, наверное, какая может быть. Я подумал… наверное, раньше это было… естественно. Он рискнул поднять глаза. Дин смотрел на него, не сквозь него, а прямо в него, выискивая, сверяя, вспоминая. Его лицо было каменным, но в глубине зелёных зрачков бушевала буря. — Раньше много чего было, — наконец выдохнул Дин, и голос его был пустым, выжженным. — Мало что из этого стоит вспоминать. Он встал, грубо натягивая на себя одежду. Простыня упала, обнажив на мгновение мощные бёдра, напряжённую линию тела. — Одевайся. Иди, картошку чистить. Обед сообразим. Дверь в хижину захлопнулась за ним. Кастиэль остался сидеть один в прохладном полумраке, обхватив себя руками, но уже не от холода. Тепло бани, сладкий жар близости, немое обещание в прикосновениях Дина: всё это рухнуло, разбившись о холодную стену прошлого. Он любил этого мужчину. Любил той самой, первой, украденной улыбкой. И он же, сам того не зная тогда, помог убить то, что эту улыбку рождало. Между ними лежала не просто неловкость. Между ними лежала смерть. И тень её, холодная и беспощадная, снова нависла над ними, отрезая путь к теплу.