Ледяное дыхание Аляски

Последние угли в печи потухли, оставив после себя глубокий жар в камнях, в хижине воцарилась темнота, нарушаемая лишь слабым отблеском снега за окном. Матрац Кастиэля все еще лежал у печи, пустой и аккуратно свернутый. Никто не проговорил это вслух, но когда Дин, потушив последнюю свечу, двинулся к своей кровати, он лишь кивком указал на свободное место рядом. Простой жест, понятный без слов. Кастиэль замешкался на долю секунды, его тень на стене дрогнула, а затем он неслышно перешел комнату и лег на край широкой деревянной койки, повернувшись к стене, оставив между ними почти метр пустого пространства. Это было достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее от другого тепло, и достаточно далеко, чтобы не касаться. Перемирие, выстраданное в бане, было хрупким, и оба боялись его нарушить неловким движением. Сон пришел к Дину тяжелым и беспамятным, но даже в этой черной, безвоздушной пустоте нашлась щель для кошмара. Его сознание, расслабленное жаром и усталостью, провалилось в знакомую бездну. Ледяная пыль метели тут же смешалась с едким запахом больничного антисептика, создавая невыносимую, тошнотворную смесь. Сквозь белую пелену снега, как через мутное стекло, проступало восковое, с синими губами лицо Сэма. Глаза, всегда такие живые, смотрели в пустоту, не видя его. Дин попытался крикнуть, заорать брату, чтобы тот держался, чтобы просто посмотрел на него, но горло сдавил мороз, превратив крик в беззвучный выдох пара. Он попытался рвануться вперед, но ноги вязли по колено в сугробе, который на глазах теплел, темнел, становился липким и теплым, как лужа крови на больничном линолеуме. А из-за спины Сэма, прямо из этого кровавого снега, поднималась худая, знакомая фигура в синтетической куртке. Кастиэль. Но в его тонких, почти прозрачных пальцах блестел не комок снега. Блестел шприц. Длинный, холодный, наполненный чем-то мутным. И он протягивал его не Дину, а Сэму. Безмолвно. Неотвратимо. Дин рванулся вперед с сорванным, беззвучным криком, отчаянием разрывая ледяные путы. Он проснулся. Резко, всем телом, с таким чувством, будто падал с обрыва в ледяную воду. Глаза застыли, уставившись в непроглядную темноту под потолком. Сердце колотилось где-то в основании горла, дико и беспорядочно, выбивая дробь тревоги. Грудную клетку сдавило невидимыми тисками. Весь он был покрыт ледяным, противным потом, хоть в хижине и было тепло; влажная рубашка прилипла к спине. Он дышал коротко, хрипло, с присвистом, будто в легких застряли осколки льда. Рядом, на его собственной постели, спал Кастиэль. Мозг, еще не до конца освободившийся от плена кошмара, отказывался понимать, почему тот здесь. Потом, сквозь туман паники, пробилась память: баня, молчаливое согласие, его собственный кивок. Он позволил. Позволил ему лечь здесь. Потому что после той ночи, когда он нашел его в снегу, после часов, проведенных у его постели в борьбе за каждую пядь жизни, мысль о том, что Кастиэль снова будет дрожать на жестком матраце у печи, казалась неправильной. Слабостью. Его слабостью, которую он решил принять, как принимал мороз и усталость. Как факт. Неожиданно сквозь вой ветра, гудящего в печной трубе, и грохот собственного сердца, Дин почувствовал прикосновение. Нежное. Почти невесомое. Сквозь тонкую ткань его рубахи на спину, чуть ниже лопаток, легла ладонь. И начала водить. Медленно. Плавными, убаюкивающими кругами. Жест утешения, выученный, наверное, когда-то давно, в другом мире, у старой, доброй няни в детском доме, которую давно стерло время, но которая оставила после себя только этот один, крошечный навык нежности. Кастиэль делал это во сне, инстинктивно, его сознание еще было приковано к собственным демонам, но тело, чуткое, как струна, к чужой боли, уже отреагировало на прерывистое, паническое дыхание рядом. Дин замер. Весь его мир, еще секунду назад разорванный ужасом и болью, сузился до этой единственной точки тепла на коже. Это прикосновение было простым, несексуальным, практически материнским. И от этого оно становилось пронзительным до физической боли. Оно прожигало слой льда, которым страх мгновенно покрыл его душу. Оно напоминало о том, что он не один в этой кромешной тьме. Что в ледяной пустоте Аляски и в пустоте его собственной жизни есть другое живое, теплое существо, которое, даже во сне, пытается его успокоить. Весь накопленный стресс, вся ярость на несправедливый мир, весь страх снова потерять и невысказанная, глубоко запрятанная потребность в простом человеческом контакте, в котором он себе отказывал, считая слабостью: всё это прорвало плотину в один миг. Не мыслью, а чистым, животным инстинктом, как тогда с Маргаритой. Оно вырвалось наружу сокрушительной волной, захлестнув сознание и смыв последние барьеры. Внутри всё оборвалось и рухнуло в молчаливый гул. Он перевернулся. Движение не было атакой; оно было отчаянным падением, обвалом, подчиненным той же слепой силе, что вытолкнула его из сна. В скупом багровом отсвете тлеющих углей он увидел бледное лицо Кастиэля, всё ещё смягчённое сном, но уже меняющееся. Ресницы дрогнули. Парень просыпался, и его рука, лежавшая на одеяле между ними, не отдернулась. Она лишь замерла, пальцы слегка сжали ткань, будто тело не решалось выбрать — отстраниться или прикоснуться. Выбора Дин ему не оставил. Его собственная рука, тяжелая и неумолимая, накрыла эту неподвижную ладонь, пригвоздив её к постели. А затем всё понеслось, сползая в единый водоворот. Он накрыл Кастиэля, и темнота в хижине, прежде просто отсутствие света, стала плотной и густой субстанцией, мгновенно наполнившейся запахом нагретой кожи, электрического ожидания и резкого пота, выступившего в ямках под ключицами. Воздух потерял текучесть, застыл, затрудняя каждый вдох. Их тела соединились сразу и намертво, липко и тяжело. Шершавые широкие ладони Дина, пройдя под рубаху, скользнули по обнажённым ребрам, оставив не просто красные следы, а влажные, блестящие полосы. Он не держал, он вдавливал пальцы в мягкую плоть, и под этой хваткой кожа Кастиэля отзывалась, нагревалась, наполнялась кровью, покрывалась испариной, становясь скользкой и абсолютно живой. Дин приник губами к его горлу. Собственные губы были сухими и потрескавшимися, но дыхание, вырывавшееся из него — влажным, тяжелым, обжигающим. Он не целовал. Он вжимался, вдавливался, оставляя на коже мокрый горячий отпечаток, а затем, с неумолимой решимостью, зубы сомкнулись на тонкой, словно бумажной коже над прыгающей артерией. Кастиэль вскрикнул, и звук этот был рваным, мокрым изнутри, он вырвался наружу вместе со слюной, брызнувшей на его собственный подбородок. Когда челюсти Дина разжались, на шее осталось сине-багровое пятно, влажное от слюны и тут же усеянное россыпью мельчайших соленых капель. Рука Дина рванула вниз, к поясу. Ткань, уже отсыревшая от общей влажности, поддалась с коротким, грубым шелестом. Его пальцы обхватили Кастиэля, и тот ответил долгим, вибрирующим стоном, который тут же сорвался в прерывистый кашель. Плоть в его руке была не просто горячей; она была скользкой от предсеменной жидкости, липкой, отчаянно пульсирующей частыми, неконтролируемыми толчками. Дин сжал, и его движение стало ритмичным, неумолимым, выжимающим влагу; звук стал отчетливым и неприкрытым — шлепок кожи о кожу. Смазка, густая и прозрачная, залила его пальцы, цементируя хватку, делая ее еще жестче, еще беспощаднее. Кастиэль захлебывался стонами, его тело извивалось в такт этим ритмичным толчкам, бедра двигались, подставляясь, умоляя. Он кончил внезапно с хриплым, рвущимся из самой глотки криком. Теплые, густые струи брызнули на живот Дина, на его собственную руку, смешались с потом, образовав липкие, блестящие потеки. Кастиэль обмяк, его грудь тяжело и прерывисто ходила, губы блестели от влаги, а глаза заволокла мутная пелена блаженства и полного изнеможения. Его взгляд, еще секунду назад мутный от удовольствия, на миг прояснился, в его глубине мелькнуло острое, колючее смущение. — Дин, я… прости, это было слишком… быстро, — выдохнул он сорванным, сиплым шепотом, в котором вибрировала немое унижение. Дин наклонился ниже, и его губы, грубые и требовательные, прижались к влажному углу рта Кастиэля. — Тихо, — сказал он прямо против его кожи, и в этом слове не было гнева, только тяжелая, густая, удушающая нежность. Кастиэль чувствовал жар, поднимавшийся из его собственной глубины, дрожащий, всепоглощающий, готовый смести все на своем пути. А Дин горел. Его собственное возбуждение было тяжелой, ноющей полнотой, кончик был влажным от смазки, что тонкой, липкой нитью стекала по напряженному стволу. Когда Дин прижался вплотную, его член, горячий и твердый, грубо проскользнул вдоль такого же влажного, уже начинающего опадать члена Кастиэля. Кожа к коже, обожженная трением, они соприкоснулись всей длиной. Дин почувствовал, как его собственная влага смешалась с семенем и потом на животе Кастиэля, создав между их телами липкую, скользкую прослойку. Это было мимолетное, прямое, жестокое соединение, от которого по всей спине пробежали мелкие, электризующие мурашки. Дин не отводил глаз. Он впитывал картину: растрепанные темные волосы, прилипшие ко лбу, полуоткрытый рот, из которого с хрипом вырывалось прерывистое дыхание, струйки пота, стекавшие по вискам к помеченной его зубами шее. Он видел, как нежная, розовая кожа на боках начинает медленно темнеть, наливаясь багровыми тенями именно там, где его пальцы впивались с особой, бессознательной силой. Его собственное желание было иным — не взрывной волной, а медленным, глубоким, подспудным горением, требовавшим не разрядки, а полного разрушения всего тела. Ему нужно было больше. Кастиэль, все еще отходящий, с грудью, ходившей ходуном, видел это. Его взгляд, затуманенный, но не потерявший остроты, медленно скользнул с лица Дина вниз, к недвусмысленному, грубому доказательству его неудовлетворенности. Без единого слова, движимый чем-то более глубоким, чем мысль, он сполз вниз по телу. Его дыхание, горячее и влажное, опалило кожу Дина у самого основания. Он не взял сразу. Сначала он лишь приник раскрытым ртом к внутренней стороне бедра, и Дин почувствовал, как его собственная кожа отвечает гусиной кожей, как выступает новая, свежая волна тепла. Язык Кастиэля, шершавый и обжигающе горячий, провел медленно, мучительно медленно снизу вверх, собрал капли смазки с головки, и Дин дернулся всем телом, издав сдавленное, хриплое рычание. Слюна Кастиэля, обильная и тягучая, смешалась с его выделениями, капнула тяжелой каплей. Эта намеренная медлительность была хуже любого немедленного действия, она растягивала время, затягивала петлю, заставляя жар внизу живота Дина сжиматься в тугой, болезненный, невыносимый узел. И только тогда, когда напряжение достигло пика и Дин уже готов был вцепиться в его волосы, чтобы положить конец этой пытке, Кастиэль взял его в рот. Ощущение было всепоглощающим, стирающим границы: обжигающая, невероятно тугая влажность, мышцы горла, которые сначала сопротивлялись, а потом смирились, приняли. Звук стал плотным, мокрым, булькающим. Слюна переливалась через край плотно сжатых губ, стекала по члену целыми потоками. Дин видел, как работают скулы, как напрягаются мышцы щек, как подбородок и шея становятся мокрым, блестящим пятном в полумраке. Его руки сами вцепились в спутанные волосы, не направляя, а лишь следуя за яростным ритмом его собственных бедер, которые двигались короткими, резкими, все ускоряющимися толчками. Каждый раз он входил глубже в эту влажную, принимающую тесноту, и горло Кастиэля сжималось вокруг него спазматическими кольцами, давило, каждый такой спазм отзывался глубокой, выворачивающей судорогой где-то в самой глубине живота Винчестера. Он шел к этому долго, мучительно долго, через тернии воздержания и ярость отчаяния. Все его тело стянуло в один тугой, дрожащий узел ожидания. Мышцы пресса стали твердыми, как камень. — Сейчас… — выдавил он хрипло, и голос его был чужим. Кастиэль, с глазами, полными слез от непосильного усилия, сделал последнее движение — взял его глубже, до самого основания, подавившись. Беззвучная волна спазмов выкрутила Дина изнутри, не оставив ничего, кроме белого шума в ушах и освобождения. Горячие, мощные толчки вырывались из него один за другим, заполняя принимающий рот, переливаясь через край. Он чувствовал, как пульсирует в этой влажной, живой тесноте, как его семя, густое и обжигающее, смешивается со слюной, вытекает по подбородку Кастиэля, стекает тонкими ручейками по его шее. Это было окончательное опустошение, выжигание дотла. Когда все кончилось, он рухнул назад. Тело было бесформенной массой мокрой глины, лишенной воли. Воздух в хижине казался густым, насыщенным до предела. Кастиэль, откашлявшись, с мокрым, липким звуком отпустил его. Он откинулся на спину, его грудь все еще вздымалась. Дин лежал неподвижно, прислушиваясь к тому, как его собственное сердце колотится где-то в основании горла. Внутри воцарилась сырая, влажная, абсолютная тишина. Он с трудом повернул голову. Кастиэль смотрел в потолок. Его кожа, помеченная красными отпечатками пальцев и темнеющими синяками, лоснилась влагой. В его лице не было и тени стыда или отвращения, только глубокая, бездонная, усталая покорность. Дин протянул руку. Его пальцы, все еще липкие, нашли такие же влажные, прохладные пальцы Кастиэля и сомкнулись вокруг них в немом, окончательном, мокром союзе. В этом простом соединении, в этой тишине, наступившей после бури, было тепло, которое проникало глубже кожи, глубже мышц, согревая что-то самое сокровенное внутри. — Нормально? — спросил Дин, его голос был спокойным, низким, без привычной хрипоты напряжения. Кастиэль медленно кивнул. Потом, через долгую паузу, шёпотом, но с абсолютной ясностью озвучил мысль. — Да. Спасибо. Это слово прозвучало не как благодарность за услугу. Оно прозвучало как признание. И они оба, каждый по-своему, в этом нуждались. Они лежали в темноте, слушая, как трещат угли в печи, чувствуя, как их тела постепенно остывают, но место соприкосновения ладоней остается теплым. Ледяное дыхание Аляски гуляло за стенами, но внутри хижины теперь висел новый, плотный, животный жар. Жар двух людей, которые только что прорубили топором страсти первую просеку в глухом лесу своей отчужденности. Куда она вела, они не знали. Но отступать было уже некуда. Утро пришло серое и нерешительное, пробиваясь сквозь морозные узоры на стекле. Дин проснулся первым. Его тело ныло приятной, глубокой усталостью, а не привычной ломкой от тяжелой работы. Рядом, прижавшись спиной к его груди, спал Кастиэль. Дин не стал двигаться, наблюдая, как тонкая струйка пара вырывается из его полуоткрытых губ в такт дыханию. Он видел на бледной шее парня, у самого края ворота его же собственной, слишком большой для Кастиэля рубахи, темно-багровый след — отпечаток своих вчерашних зубов. Знак. Напоминание. Дин почувствовал странное, тяжелое спокойствие. Факт, принятый и закрепленный. Когда Кастиэль пошевелился и открыл глаза, в хижине уже пахло дымом, смолой и закипающим в жестяном чайнике чаем. Дин сидел за столом, курил, его взгляд был устремлен в заиндевевшее окно, но видел он, кажется, что-то далекое, за пределами леса и снега. Они позавтракали молча. Это молчание уже не было тем тягостным, режущим пространством, что было между ними раньше. Оно было просто отсутствием необходимости в словах. Общей территорией, где все было сказано телом, кожей, теплом. Дин ел вяленую оленину и черный хлеб, Кастиэль — овсяную кашу, которую Дин поставил перед ним, не глядя. Рутина, но лишенная прежней напряженности. Дин допил свой чай, поставил кружку на стол с глухим стуком и размял затекшую шею. — Эти курсы, — произнес он хрипло, голос был еще не до конца проснувшимся. — В Анкоридже. Через три дня начинаются. Я поеду. Кастиэль лишь кивнул, не поднимая глаз от тарелки, аккуратно отламывая еще кусок хлеба. Дин посмотрел на него прямо. На его опущенную голову, на темные, непослушные волосы, на тонкие, хрупкие на вид плечи под грубой тканью рубахи. — И ты поедешь со мной, — сказал он. Не как предложение, не как просьбу. Как констатацию уже свершившегося факта. — Просто поедешь. Кастиэль медленно поднял на него глаза. В их бездонной, темной глубине мелькнуло нечто сложное: не страх перед городом-призраком из его прошлого, а скорее легкое, неуловимое удивление. И под ним уже томилась робкая, едва теплящаяся искорка чего-то, что можно было принять за надежду. — Я не буду обузой. Постараюсь. — Просто решено, — отрезал Дин, резко отодвигая стул. Его тон был твердым, грубым, в нем не было прежнего отторжения. — Собирай свои вещи. То, что есть. Он вышел на крыльцо, чтобы закурить, оставив Кастиэля досиживать завтрак в одиночестве. Морозный воздух обжег легкие, но был чист и ясен. Дин смотрел на свой Форд, занесенный свежим снегом, и думал не о дороге, а о том, как странно изменился вес в его груди за одну ночь. Он все еще не понимал, что именно произошло, но отрицать это изменение уже не мог. Позже, на заводе, он зашел в тесную, пропахшую табаком и старостью конторку Бобби Сингера. Старик, выслушав его короткое и не терпящее возражений заявление, долго и виртуозно матерился, тыча корявым пальцем в потрепанную таблицу смен на стене. — Кто за тебя, гений бережливого производства, работать будет, а? Кто конвейер потянет? Ты думал об этом, стратег хренов? — Думал, — буркнул Дин, не отводя взгляда. — На три дня. Справятся. Смитти смену возьмет. — А мальчишка твой? — Бобби прищурился, и в его маленьких, пронзительных глазах читалась не только привычная подозрительность, но и неподдельная, грубо скрываемая озабоченность. — В городе его оставь. Серьезно, Дин. Отвези, накорми, купи ему билет на автобус куда подальше и оставь. Дай ему шанс начать заново. Без тебя. Ты для него костыль, понимаешь? А костыль надо ломать, иначе нога никогда ходить не научится. Дин молчал, глядя куда-то за спину Бобби, на ржавый сейф в углу. Слова старика падали в тишину, как камни в колодец, но отзвука не было. — Он со мной, — наконец произнес Дин. Коротко. Окончательно. Бобби тяжело вздохнул, поскреб свою седую, трехдневную щетину. — Ну, смотри. Ты ему сейчас жизнь спасаешь, а через год он тебе же эту жизнь и вынет. Привяжешься — будет больно. Я тебе как друг говорю. — Решено, — повторил Дин, и в его голосе прозвучала сталь, не оставляющая места для дальнейших дискуссий. Он развернулся и вышел, не попрощавшись. Бобби проводил его взглядом, полным старческой, усталой мудрости, и горькой жалости. Он видел слишком много таких историй. Они редко кончались хорошо. Вечером, при свете керосиновой лампы, Дин собирал скудные вещи в старый, видавший виды армейский рюкзак. Процесс был недолгим: пара штанов, запасные носки, туалетные принадлежности, фляга, сигареты. Его мир умещался в немногих предметах. Он поймал себя на мысли, что впервые за много-много лет он куда-то едет не потому, что надо. Не потому, что бежит. А потому что появился шанс. Хрупкий, призрачный, как первый луч солнца после полярной ночи. Шанс на что? Он не решался сформулировать даже про себя. Но он был. И он везет этот шанс с собой. Не как груз. Как попутчика. Его взгляд упал на Кастиэля. Тот сидел на краю кровати и так же молча, с аккуратностью, складывал свои немногие пожитки: ту самую, выстиранную до дыр футболку, пару носков, небольшой мешочек с засушенными травами. Его движения были медленными, сосредоточенными, будто он придавал каждому жесту сакральный смысл. Он поймал на себе взгляд Дина и замер, его пальцы сжали ткань. В хижине стояла тишина, но не пустая, а наполненная смыслом этого совместного действия, этого немого приготовления к дороге, которая вела их обоих в неизвестное. — Все нормально? — спросил Дин, его голос прозвучал немного непривычно. Кастиэль снова кивнул. И тогда, в уголках его глаз, таких темных и глубоких, что они казались порталами в иное, звездное небо, дрогнула та самая, едва уловимая тень. Не улыбка радости. Нечто более сложное и выстраданное. Тень принятия. Принятия этого решения, этой дороги, этого грубого, молчаливого человека рядом, который стал для него и тюремщиком, и спасителем, и теперь попутчиком. — Да, Дин, — тихо, но четко сказал он. — Все нормально. А Дин, впервые за долгое время, почувствовал, что эти слова, возможно, не совсем ложь. Что они, два сломанных механизма в ледяной пустоте, возможно, нашли друг в друге не просто точку опоры, а некое подобие синхронизации. Шумную, грубую, болезненную, но синхронизацию. Этого пока было достаточно, чтобы сделать первый шаг в темноту, за порог. Вместе.