Ледяное дыхание Аляски

Вечер застиг Анкоридж в состоянии утомительного перехода, когда день окончательно растворился в сумерках, а ночь ещё не набрала свою полную, бархатную мощь, и город завис в зыбкой, светящейся дымке, сотканной из отражений неоновых знаков, одиноких фонарей и бесчисленных потоков фар. Воздух, насыщенный выхлопными газами и отдалённым, солёным дыханием залива, был холодным, лишённым пронизывающей остроты прибрежных ветров; он обволакивал сыростью, и каждый вдох оставлял на языке привкус окисленного металла и чужого, незнакомого существования. В номере отеля, пропитанном запахами стерильной уборки, пылью из вентиляции и немой усталостью, Дин сидел за нешироким столом, разложив перед собой папки, испещрённые чужими почерками и схемами, его спина, прямая и недвижимая, казалась вырубленной из того же тёмного дерева, что и столешница. Он медленно перелистывал страницы. Кастиэль стоял у огромного окна, в котором, словно в потускневшем зеркале, отражалась вся их комната вместе с его собственным бледным, размытым силуэтом, наложенным на картину ночного города, и это зрелище, призрачное, лишённое чётких границ, порождало стойкое ощущение отчуждённости, будто они оба застряли в промежуточной реальности между прошлым и будущим, не принадлежа ни тому, ни другому полностью. — Выйти можно? Прогуляться. Ненадолго, — спросил Кастиэль. Стул под Дином тихо скрипнул, нарушив плотную тишину, и Кастиэль ощутил, как тяжёлый, изучающий взгляд упёрся ему в спину, почти физически ощущая его напряжение. — Ты не на привязи. — проговорил Дин, в его голосе отсутствовала привычная резкость, лишь плоская, усталая констатация факта, лишённая даже намёка на эмоциональную окраску. — Не ребёнок. Иди, раз хочешь. Дверь на щеколду не закрою. Кастиэль медленно обернулся. Дин смотрел на него своими зелёными, холодными, как лёд в глубине проруби, глазами, и теперь в их глубине, за привычным слоем суровости и отстранённости, мерцало нечто иное: тонкая, едва уловимая тревога, не имевшая ничего общего с желанием контроля, а бывшая чем-то более глубоким, личным, что Кастиэль прежде замечал, но не решался рассмотреть и определить. — Я просто воздухом подышу, — повторил он, уже оправдываясь, и внутренне поморщился от этой слабости, от этой вечной, унизительной потребности в оправданиях. — Смотри под ноги, — бросил Дин и снова наклонился над бумагами, но его пальцы замерли над текстом, не двигаясь, это застывшее напряжение в широких плечах, эта неестественная скованность спины сообщали гораздо больше всяких слов. Он опасался. Опасался, что Кастиэль переступит порог и не вернётся обратно. Это осознание ударило Кастиэля под рёбра, тупой, горячей волной, от которой на мгновение перехватило дыхание. Он кивнул, хотя Дин уже не смотрел в его сторону, накинул куртку и вышел в коридор, чувствуя, как за его спиной тишина в номере сгущается, становится плотной и вязкой, словно пропитанное влагой ватное одеяло. Коридор отеля казался бесконечно протяжённым, устланным безмолвным, кроваво-красным ковром, поглощающим каждый звук, а стены, окрашенные в безликий бежевый цвет, давили тусклым светом матовых бра, похожих на застывшие мыльные пузыри. Он шёл, и его шаги тонули в густом ворсе, не оставляя эха. Лифт, зеркальный и холодный, беззвучно опустил его вниз, в холл, где воздух был пропитан запахом пережжённого кофе, дешёвого парфюма и бесконечного, анонимного потока чужих жизней. Консьерж кивнул ему с профессиональной, безразличной вежливостью. Вращающаяся дверь, лёгкая и послушная, выпустила Кастиэля на улицу, и первый глоток морозного, пропитанного городскими миазмами воздуха обжёг лёгкие, очищая их от спёртой, искусственной атмосферы отельного помещения. Город встретил его низким, непрерывным гулом, стоящим в ушах постоянным, назойливым фоном: гул моторов, гул слияния голосов, гул жизни, текущей по своим неясным, чуждым законам. Кастиэль свернул от отеля и пошёл наугад, не выбирая направления, предоставив ногам самим нести его. Фонари здесь горели ярче и располагались чаще, чем одинокий огонёк у хижины Дина; они висели через равные, размеренные промежутки, отбрасывая на тротуар резкие круги жёлтого света, между которыми лежали островки густой, непроглядной тени. Неоновые вывески баров, магазинов, закусочных резали глаза навязчивыми вспышками синего, красного, зелёного, их отражения плясали в маслянистых лужах от подтаявшего снега, смешиваясь и создавая причудливый, агрессивный калейдоскоп. Он шёл, и мимо него проходили люди, их лица мелькали, освещённые на мгновение, чтобы тут же кануть во тьму. Обрывки смеха, обрывки разговоров, скрип тормозов, рёв мотоцикла — всё это сливалось в единый, давящий шум, против которого не существовало никакой защиты. Кастиэль шёл, стараясь не думать, но мысли лезли в голову самостоятельно, обрывочные, тяжёлые, как булыжники. Дин за столом, его спина, его руки на чужих бумагах, фраза «смотри под ноги», брошенная в пустоту. Он переводил дыхание, пар вырывался изо рта белым, клубящимся облаком, которое тут же разрывал и уносил ветер. Он поднял голову, глядя на тёмный силуэт высотного здания, упиравшегося в низкое, облачное небо, и вдруг с полной, безжалостной ясностью осознал, что заблудился. Заблудился не в местности города, а в местности собственной души. Этот город, эти огни, этот шум представляли собой ловушку, красивую и шумную, но ловушку, которая медленно, неумолимо выдавливала из него последний воздух, последние остатки того, что он когда-то считал своим подлинным «я». Ноги сами привели его к небольшому скверу, или к тому, что от него осталось: клочку земли, зажатому между домами, с покорёженными скамейками, голыми, скрюченными деревьями и детской площадкой. Качели, горка, песочница: всё было пусто, покрыто неровным слоем подтаявшего, грязного снега. Один из фонарей на периферии мигал, выбрасывая в темноту неровные, судорожные вспышки света. Кастиэль остановился, уставившись на качели. Они были старые, железные, покрашенные в синюю краску, которая давно облупилась, обнажив рыжую, проступающую ржавчину, но кое-где ещё угадывался тот самый, первоначальный цвет. Выцветший синий. Точь-в-точь как тогда. Тепло. Неожиданное, шокирующее воспоминание о тепле обрушилось на него полным всеобъемлющим физическим ощущением, заставившим кожу содрогнуться от контраста. Воздух, густой от запаха нагретой солнцем хвои, тёплой смолы, речной воды и пыльной, выгоревшей травы. Солнце, такое яркое и тяжёлое, что заставляло щуриться, падало на спину жидким, осязаемым грузом. Послышался треск сучьев под босыми ногами, назойливый, непрерывный стрекот кузнечиков в пожухлой траве, далёкие, приглушённые крики других детей, сливавшиеся в общий фон летней, беззаботной свободы. Он стоял сейчас, на холодном, покрытом налётом льда тротуаре, а его кожа помнила то летнее тепло, его лёгкие помнили тот запах, в котором не было ничего искусственного, навязанного, чужеродного. Лагерь. Название стёрлось из памяти, осталось только смутное ощущение — «Северное сияние», возможно, или просто выдумка, позднейшая надстройка сознания. Детдомовский лагерь. Ему восемь лет, он костистый, угловатый, с глазами, которые казались слишком большими для его худого, детского лица и видели, как ему тогда представлялось, всё насквозь. Одежда была чистая, но чужая, всегда чужая, футболка с потускневшим мультяшным героем, которую он не выбирал. Книга. Он помнил книгу, потрёпанную, с пожелтевшими от времени страницами, сборник мифов древней Греции. Он отыскал её на пыльной полке лагерной библиотеки, и она стала его щитом, его дверью в иной мир, где не было ни детдома, ни лагеря, ни постоянного, глухого, подспудного страха. Он сидел с ней под огромной, раскидистой елью на самой окраине поляны, пытаясь уединиться, прекрасно осознавая, что это невозможно, что одиночество здесь — непозволительная роскошь, которую не предоставят никому. Даже воспитателям. Их тени упали на страницы сначала, перекрывая солнечный свет, и буквы поплыли, сливаясь в нечитаемые, тёмные пятна. Потом послышались шаги, тяжёлые, неспешные, и грубый, сдержанный смешок, в котором не было ни капли настоящего веселья, лишь предвкушение привычной жестокости. Кастиэль не поднял головы, вжался в себя, надеясь, что они пройдут мимо, что он — пустое место, призрак, которого не замечают. Но тени сгустились, окружили его плотным, душным кольцом, отрезав все пути к отступлению. — О, гляньте-ка, Касси опять в норке засел, — голос, хриплый от курения и ломки, принадлежал парнишке лет тринадцати с узким, хищным лицом. Его звали Лукас, и он был здесь негласным главным. За ним, как тени, стояли ещё трое. — Чего, сказки про принцесс читаешь? Или молитвенник? Самый младший, щуплый мальчишка с прыщавым лицом, для храбрости и показухи лягнул Кастиэля ногой в голень. Не со всей силы, но достаточно, чтобы кость звонко отозвалась тупой болью. Кастиэль даже не вздрогнул, лишь пальцы его чуть сильнее впились в корешок книги. Лукас нагнулся, одним резким движением вырвал книгу из его рук. Полистал, фыркнул, скривив губы в презрительной гримасе. — Мифы Древней Греции? — он произнёс это с преувеличенной, нелепой важностью, и его прихвостни хихикнули. — Ты серьёзно? Про богов? Ангелочек, хренов. Лукас не закончил. Вместо этого размахнулся и швырнул книгу в сторону, но не просто в грязь, а в глубокую, жидкую лужу у корней дерева. Том шлёпнулся с густым, влажным звуком, раскрылся, и страницы моментально впитали в себя мутную, коричневую жижу, почернели, слиплись. — Подними, — скомандовал Лукас, уже без насмешки. Голос стал плоским, опасным. Кастиэль не двинулся. Тогда один из стоявших сзади, коренастый, с тупыми глазами, толкнул его в спину так, что он споткнулся и едва удержался на ногах. — Я сказал, подними свою помойку. Кастиэль медленно сделал шаг к луже. Наклонился. В этот момент другой, самый вертлявый, пнул его под коленку. Кастиэль рухнул на одно колено, и холодная грязь мгновенно пропитала ткань штанины, обожгла кожу. Он протянул руку к книге. Пальцы коснулись размокшей, скользкой обложки. — Ну и что там твои боги тебе сейчас скажут? — прошипел Лукас, нависая над ним. — Заступятся? Или просто смотрят, как ты в говне ползаешь? Его приятель, тот что с тупыми глазами, схватил Кастиэля за волосы и дёрнул голову вверх. Боль, острая и унизительная, пронзила кожу головы. Кастиэль замер, его лицо было обращено к главарю банды. В глазах не было слёз. Не было страха. Была только пустота, огромная и ледяная, как прорубь в январе. Эта пустота бесила их ещё больше. — Ненормальный, — выдавил вертлявый. — Совсем с ума сошёл. Ни тебе «отпусти», ни тебе «больно». Кукла. — Может, он реально немой? — предположил прыщавый, уже с беспокойством. Издеваться над тем, кто не реагирует, было скучно и жутковато. — Немой? — Лукас усмехнулся. Он присел на корточки, чтобы быть с Кастиэлем на одном уровне. Его дыхание пахло дешёвыми сигаретами и чем-то кислым. — Да нет. Он просто тряпка. Тряпка, которой можно вытереть пол. Вот так. Он плюнул. Прямо в лицо Кастиэлю. Тёплая, липкая слюна попала на щёку и медленно поползла вниз. Кастиэль даже не моргнул. Его взгляд сфокусировался где-то позади Лукаса, на стволе сосны. Он видел узор коры, муравья, карабкающегося вверх, слышал стрекот кузнечиков. Он отделился. Его «я» уплыло куда-то высоко, в макушку дерева, и оттуда наблюдало за тем, как грязное, жалкое тело мальчика стоит на коленях в луже. — Фу, мерзко, — брезгливо сказал коренастый, отпуская его волосы. — Мокрица. Играть с ним — себя не уважать. Пойдёмте. Они отступили, разочарованные, злые от того, что не получили ожидаемого спектакля. Последним ушёл Лукас. Он ещё раз пнул лежащую в грязи книгу, оставив на размокшей обложке отпечаток своего подошвы. — Сиди тут дальше, со своими богами, — бросил он через плечо и скрылся за деревьями, уводя свою свиту. Кастиэль так и остался сидеть на колене в холодной грязи. Потом медленно, с нечеловеческим усилием, поднялся. Подобрал книгу. Вода и грязь стекали с неё потёками. Он вытер лицо рукавом, смахнув слюну. В ушах стоял звон. Внутри была абсолютная, выжженная тишина. Он не чувствовал боли в голени, не чувствовал холода от мокрой одежды, чувствовал только одно — вкус собственного бессилия, горький и металлический, как кровь на языке. И понимание, простое и чёткое: он — тряпка. Слабая точка. И так будет всегда, пока он не найдёт способ стать сильным. Или пока не найдёт того, кто будет сильным за него. Тогда, в восемь лет, он ещё не знал разницы между этими двумя понятиями. Ему просто хотелось, чтобы его перестали бить. Любой ценой. Потом смех оборвался. Тени отступили, рассеялись. Появилась другая тень: длиннее, спокойнее, несущая в себе авторитет взрослого. — Разойдись. — Голос был негромким, сиплым, лишённым эмоций. Взрослый. Воспитатель. Мужчина лет сорока, в поношенной, не первой свежести рубашке. У него было обычное, ничем не примечательное лицо, но глаза были холодные и пронзительно умные. Он посмотрел на мальчишек как на досадную, мелкую помеху. — Всё, развлекайтесь где-нибудь в другом месте. Пошли. Мальчишки заворчали, что-то невнятно пробурчав, но разбрелись, нехотя, с оглядками, не решаясь перечить. Воспитатель не смотрел им вслед. Он подошёл ближе, его взгляд скользнул по Кастиэлю, по валяющейся в грязи книге, потом вернулся к лицу мальчика. — Ну и чего они к тебе пристают? — спросил он. Это был не вопрос, а требование объяснений, отчётности. Кастиэль молчал. Он смотрел в землю, на свои испачканные ботинки. — Слабый, — сказал воспитатель. Просто констатировал факт, без осуждения, но и без сочувствия. — Слабых бьют. Так везде. Хочешь, чтобы перестали? Кастиэль медленно, с усилием поднял голову. Воспитатель смотрел на него, ждал. В его глазах не было ни капли жалости. — Хочешь стать крутым? — уточнил он, и уголок его тонкого рта дрогнул, намекая на что-то. Кастиэль не знал, что в устах этого человека значит «крутой». Но он прекрасно знал, что больше не хочет, чтобы его толкали и отнимали единственное убежище. Он видел, как некоторые из старших воспитанников ходят по территории с важным, независимым видом, и к ним не пристают, их обходят стороной. Он кивнул. Коротко, невидимо. Воспитатель достал из кармана шоколадный батончик, дешёвый, в смятой обёртке. Держал его в руке, не протягивая, демонстрируя. — Есть работа. Несложная. Надо будет класть маленькие свёртки в определённые места. Потом их фотографировать. Аппарат дадим. Будешь полезным. Полезных не бьют. У полезных есть уважение. И шоколадка иногда. Он протянул батончик. Кастиэль смотрел на блестящую обёртку, на бесстрастное лицо мужчины, на удаляющиеся, уже почти неразличимые спины своих обидчиков. Его рука сама, помимо воли, потянулась, взяла шоколад. Обёртка была тёплой от кармана. Он не развернул её, не стал есть, просто сжал в ладони, ощущая, как пластик вдавливается в кожу. — Договорились, — сказал воспитатель, и в его холодных глазах мелькнуло быстрое, удовлетворённое скольжение. Он повернулся и ушёл, не оглядываясь, не интересуясь дальнейшей реакцией. Кастиэль остался один. Тепло уходило вместе с солнцем, клонящимся к горизонту. Он подобрал книгу, отряхнул прилипшую грязь со страниц, но тёмные, жирные пятна остались, въелись в бумагу. Пальцы, сжимавшие шоколад, пахли сладким какао и чем-то чужим, посторонним — запахом, перешедшим с руки воспитателя. Лето после этого распалось в памяти на отдельные, отрывочные кадры. Дрожащие, непослушные пальцы, прячущие маленький, тугой, пластилиновый свёрток в щель между отсыревшими кирпичами старого фундамента. Холодный, неуклюжий пластик простенького фотоаппарата в неумелых руках. Глухой, щёлкающий звук затвора. Встреча взглядов со старшими мальчишками, они проходили мимо, кивали коротко, уже без злобы, с каким-то деловым равнодушием. Он стал частью системы. Полезной, функционирующей частью. Его больше не трогали. Он приобрёл свою безопасность. Цена тогда казалась незначительной, почти символической. Просто одно лето. Просто несколько безликих свёртков. Просто несколько неясных фотографий. Резкий, пронзительный гудок машины вырвал его из глубины прошлого. Кастиэль вздрогнул всем телом, отшатнулся к стене, ударившись плечом о грубую кирпичную кладку. Сердце колотилось где-то в горле, кровь гудела в висках тяжёлым, монотонным шумом. Он стоял посреди тротуара, люди обтекали его, не глядя, не замечая. Качели на сквозняке издавали жалобный, скрипучий звук. Синяя краска. Выцветшая, облупившаяся синяя краска. Он закрыл глаза, пытаясь усилием воли вернуть то далёкое, физическое ощущение тепла, но оно ускользало, растворялось, оставляя на языке лишь горький привкус и ледяную, сковывающую пустоту в груди. — Кастиэль? Боже, это правда ты? Голос прозвучал совсем рядом, сбоку. Мужской, приятный, бархатистый, с лёгкой, нарочитой хрипотцой. В нём звучало показное узнавание, наигранная радость, но всё это было неестественным, натянутым, как плохо сидящая маска. Кастиэль медленно, с трудом открыл глаза. Рядом стоял мужчина. Лет двадцать семь, двадцать восемь. Одетый хорошо, дорого, со вкусом. Лицо гладко выбрито, волосы аккуратно уложены. Он улыбался широкой, открытой улыбкой, но его светлые, холодные, серые глаза не улыбались. Они скользили по Кастиэлю оценивающе, изучающе. И в их глубине мелькнуло что-то давно знакомое, забытое, но от того не менее отталкивающее. — Прости, я, наверное, напугал. — Продолжал мужчина, его голос стал тише, интимнее. — Я просто не мог поверить своим глазам. Кастиэль. Ты так вырос. Так изменился. Его взгляд скользнул по Кастиэлю сверху вниз, медленно, без всякой спешки, не скрывая неприкрытого интереса. — Красивым стал, — произнёс он, и в словах зазвучала липкая, сладкая похвала. — Просто сексуальный. Я бы тебя ни за что не узнал, если бы не твои глаза. Эти большие, бездонные глаза. Кастиэль молчал. Он напряжённо пытался вспомнить, откуда, из какого слоя прошлого явился этот человек. Сделал невольный шаг назад, натыкаясь на стену. — Ты меня не помнишь, — мужчина покачал головой с преувеличенной, театральной грустью. — Обидно, конечно. Лукас. Лукас Мэттьюз. Лагерь «Северная звезда». Я был в той самой компании, которая тебя тогда доставала. Детские глупости, что поделать. Прости, если что. Имя не отозвалось в памяти ни одним конкретным образом. Но фраза «та компания» прозвучала как щелчок надёжного, тяжелого замка. Кастиэль снова, с пугающей чёткостью увидел узкое, хищное, подростковое лицо мальчишки, его хриплый, ломающийся голос. Черты стёрлись, расплылись, но взгляд… этот особый, холодный и жадный взгляд остался неизменным. Он смотрел сейчас из взрослого, ухоженного лица Лукаса. Кастиэля бросило в ледяной, пронизывающий холод. — Я не помню, — выдавил он, и его собственный голос прозвучал чужим, плоским. Лукас махнул рукой, делая вид, что это не имеет значения. — Главное, что я тебя нашёл. Увидел на тех самых курсах. Сначала не поверил глазам. Потом заметил, как ты выходишь из отеля. Пошёл за тобой следом. Хотел поговорить, узнать, как жизнь. Он произнёс это легко, непринуждённо, как о чём-то само собой разумеющемся, обыденном. «Увидел на курсах». «Пошёл за тобой». Кастиэль почувствовал, как пространство вокруг него сужается, сжимается, превращается в ловушку. За ним следили. Наблюдали. Выслеживали. — Пройдёмся? — предложил Лукас, делая лёгкий, изящный шаг вперёд. — Здесь, прямо скажу, не самый уютный уголок. Поговорим в движении, согреемся. Кастиэль машинально, автоматически пошёл рядом, подчиняясь не столько приглашению, сколько внутреннему оцепенению. Лукас говорил. Говорил о городе, о своей работе, о жизни, которая, судя по всему, складывалась вполне успешно. Говорил гладко, красиво, но Кастиэль почти не слушал смысл произносимых фраз. Он слышал только тон: сладковатый, медовый, пропитанный фальшью и скрытой угрозой. Всё как в детстве. — Знаешь, — Лукас снизил голос до доверительного, заговорщицкого шёпота. — Мы тогда, в лагере, все, кто был в курсе, знали про твою… как бы это сказать… детскую, наивную любовь. Кастиэль замер на месте. Сердце остановилось на долгую, мучительную секунду, потом ударило с такой силой, что боль отдалась в висках. — Ну да, — продолжил Лукас, внимательно наблюдая за его реакцией, как учёный за подопытным. — Ты всем рассказывал. Ну, не всем, конечно, а тем, кто был в теме. Про того парня. Про того сурового, взрослого парня с фотографии, которую ты таскал с собой. Ты говорил, что вырастешь и обязательно найдёшь его. Что будете вместе. Это было… очень наивно. И, знаешь, даже забавно. Кастиэль не мог дышать. Воздух словно застыл в лёгких. Его прошлое, самое сокровенное, самое постыдное и самое дорогое, лежало теперь перед этим человеком, как вскрытая, кровоточащая рана. — И представь моё удивление, — голос Лукаса стал ещё тише, но от этого лишь опаснее, ядовитее. — Когда я вижу тебя сегодня. На этих самых курсах. И с тобой тот самый мужчина. Постаревший, потрёпанный жизнью, но тот самый, без сомнения. Мечта сбылась, да? Очень трогательно. Очень мило. Он произнёс последнее слово с лёгкой, язвительной усмешкой. Они дошли до перекрёстка, остановились, ожидая зелёного сигнала светофора. Лукас повернулся к Кастиэлю лицом, его выражение стало серьёзным, деловым. — Вот смотри, Кастиэль. Я всё понимаю. У каждого из нас, вышедших из той системы, есть свои скелеты в шкафу. Особенно у нас, детдомовских. — Он кивнул куда-то в сторону, будто указывая на незримого Дина. — Твой Дин, так ведь его зовут? Он выглядит как парень, который не терпит грязи. Особенно такой, из нашего общего прошлого. Закладчики, наркота, вся эта тёмная, липкая кухня. Думаешь, он поймёт? Поймёт, что ты нашёл не случайно, не по воле судьбы? Что ты тащился за ним, как тень? И про брата его ты, небось, промолчал. Иначе я не понимаю, как этот здоровяк тебя не прибил. Каждое слово было точным, выверенным ударом. Кастиэль стоял, опустив голову, его пальцы в карманах сжались в тугые, беспомощные кулаки. — Я могу молчать, — сказал Лукас просто, без лишних эмоций. — Мне это, в общем-то, несложно. Я умею хранить секреты. Но, понимаешь, всё в этом мире имеет свою цену. Всё. Светофор переключился на зелёный. Люди ринулись через дорогу, создавая живой, шумящий поток. Они остались стоять на тротуаре, два островка неподвижности в бурлящем море. — Взамен мне нужна одна ночь. С тобой. — Лукас произнёс это абсолютно бесстрастно, как будто диктовал условия контракта. — Ты стал именно таким, каким я тебя тогда представлял. Дам время до завтрашнего вечера. Занятия, я знаю, кончаются в пять. Встретимся здесь, на этом же месте. Или я найду тебя сам, это не проблема. Решай. Либо он узнает всё. Всю правду, от первого до последнего слова. Либо ты подаришь мне несколько часов. Это, согласись, не такая уж большая цена за твоё маленькое, хрупкое счастье. Он не ждал ответа. Похлопал Кастиэля по плечу коротким, будничным жестом и развернулся. Сделал несколько неторопливых шагов и растворился в толпе, словно его и не было. Кастиэль остался стоять один. Шум города вернулся к нему, оглушительный, всесокрушающий. Он чувствовал, как холод проникает в самые кости, в самое нутро. Его мир, такой шаткий и недавно обретённый, трещал по всем швам, готовый разлететься на осколки. Страх потерять Дина, потерять этот единственный луч света в кромешной тьме, был настолько всепоглощающим, что перекрывал собой всё: разум, волю, даже инстинкт самосохранения. Он смотрел на нескончаемый поток огней машин и понимал, понимал с ледяной, беспощадной ясностью, что выбора у него, по сути, нет. Вернее, есть, но оба пути вели в пропасть. Не стоило соглашаться на поездку. Этот город слишком много грязи прошлого в себе хранит. Обратная дорога в отель представляла собой полный провал во времени и пространстве. Кастиэль шёл, не видя ничего вокруг, не слыша городского гула, не чувствуя под ногами твёрдого покрытия тротуара. Он вошёл в ярко освещённый холл, прошёл мимо консьержа, не ответив на его кивок, вошёл в лифт. Зеркальные стены отражали его бледное, искажённое внутренней мукой лицо. Новак смотрел на своё отражение и не узнавал себя, не узнавал того, кем стал за эти несколько недель. Дверь в номер была тяжёлой, массивной. Он толкнул её. Вошёл. Тишина в гостиничном номере сгустилась в густую, вязкую субстанцию, пропитанную едким дыханием табачного дыма и тяжёлыми, сладковатыми испарениями виски. Дин бодрствовал в состоянии между забытьем и болезненной ясностью, откинувшись в кресле у окна. Его силуэт, лишённый привычной каменной определённости, растворялся в полумраке, становился призрачным эфемерным, будто вытесанным из теней и внутреннего разлада. Свет уличного фонаря сквозь жалюзи выхватывал источники запаха: опрокинутую рюмку, бутылку «Jim Beam» с отвинченной крышкой, пепельницу, переполненную окурками, похожими на поле крошечного, бесславного сражения. Воздух стоял неподвижный, спёртый, насыщенный невысказанными словами, застрявшими в горле, и выдохнутым дымом, застывшим в форме неутешительных заключений. Кастиэль замер на пороге, впитывая атмосферу пьяного, одинокого упадка, ощущая её физически, как давление на барабанные перепонки. Он не снимал куртку, чувствуя, как мороз цепко держится за подкладку. — Я думал… — голос Дина проступил сквозь толщу тишины и алкогольного забытья, хриплый, замедленный, с пьяной протяжностью гласных. — Я думал, ты не вернешься. Голос звучал глухо, огрубевшим от сигарет и виски. Кастиэль, прислонившись спиной к двери, не находил слов. Тишина, сомкнувшаяся вновь, давила на виски. — Я просто гулял, — выдавил он, и его шёпот прозвучал жалко, детским лепетом на фоне многозначительного молчания комнаты. Дин не ответил. В темноте послышался скрип пружин кресла, тяжёлое, неловкое движение. Винчестер поднялся медленно, будто преодолевая враждебную силу тяжести. Сделав несколько нетвёрдых шагов, он вышел в полосу тусклого света, и Кастиэль увидел его лицо. Оно казалось измождённым, размытым. Глаза были мутными, с покрасневшими белками и синеватыми тенями под ними. Щетина отросла, придавая лицу заброшенный вид. От него веяло перегаром, потом и обжигающим виски — запахом бегства, которое не удалось. — Эти курсы… — начал Дин, слова рождались с трудом, прерывисто, будто он нащупывал их в темноте собственного сознания. — Эта… все эти бумажки. Эти люди в наглаженных галстуках, которые говорят отполированные слова, за которыми не стоит ничего настоящего. — Он сглотнул с усилием, замолчал, переводя тяжёлое, свистящее дыхание. Взгляд, с пьяной интенсивностью, нашёл Кастиэля. — Держит меня тут, на этой чужой земле, только одно. Одна мысль. Ты. — Дин выпалил это с обезоруживающей прямотой. — Ты мне нравишься. Вот так. Просто. До чёртиков. До той дрожи в коленках, которую я глушу вот этим, — он мотнул головой в сторону бутылки, — и которую это пойло уже не может унять. Её становится только больше. Винчестер шагнул ближе, пошатнулся и упёрся ладонью в спинку стула. Теперь его лицо было близко. Кастиэль видел каждую морщину, каждую расширенную пору, боль и растерянность в глубине помутневших глаз. — Я не знаю, как это… быть с кем-то. Не просто делить крышу. Делить воздух. Делить тишину, но молчать её вместе. Понимаешь разницу? Я не умею. Я всегда был один. Он замолчал, пытаясь собрать расползающиеся мысли. Голос его понизился, приобрёл опасную твёрдость. — Но я хочу, хочу попробовать. Если, если ты тоже этого захочешь. Если не сбежишь от этой… моей кривой, неумелой попытки быть не одному. — Он глубоко втянул воздух. — Но есть условие. Одно. Честность. Полная. Мне нужна вся правда. Я не переживу… ещё одного провала. Я не выплыву на этот раз. Ты меня понимаешь? Он закончил и остался стоять, слегка покачиваясь. В его взгляде была просьба. И страх. И слабая, упрямая надежда. Всё это смешалось в один мучительный клубок, который Дин выкладывал перед ним как последнюю ставку. И в тот же миг Кастиэля нахлынул ужас. Потому что та правда, которую требовал Дин, уже не принадлежала ему. Она была спрятана у Лукаса, и ключ от неё сжимался в чужой руке. Он сорвался с места, бросился вперёд, врезался в Динову грудь, обхватил его так сильно, словно стремился вжаться в него, раствориться. Новак дрожал крупной дрожью, и слёзы, горячие, беззвучные, заливали его лицо, впитываясь в грубую ткань фланелевой рубашки. — Я тоже хочу, — выдохнул парень прямо в ткань, голос его был сдавленным, захлёбывающимся. — Я хочу. Больше всего на свете. Больше воздуха. Больше этой жизни. Я хочу. Он повторял это, как заклинание. Дин остолбенел, его тело на мгновение напряглось. Потом, очень медленно, его руки поднялись и обняли Кастиэля. Осторожно, робко. Его ладонь легла на затылок, пальцы впутались в волосы, просто держали, прижимали, пытаясь заземлить эту бьющуюся душу. Они стояли так, пока дрожь не начала утихать. Дин, осторожно, отстранился ровно настолько, чтобы увидеть лицо Каса. Он поднял руку, и его большой, шершавый палец медленно провёл по мокрой щеке, смахнул прядь волос со лба. Движение было грубоватым, но в нём сквозила пронзительная нежность. — Ладно, — прошептал Дин, и в этом одном слове было облегчение, усталое принятие и готовность идти навстречу боли. Он не улыбался. Его лицо оставалось серьёзным, усталым. Но в глазах, сквозь алкогольную пелену, что-то изменилось. Появилось нечто вроде тяжёлого, выстраданного покоя, покоя человека, который сделал свой выбор. — Ладно, парень. Всё. Теперь… всё будет. Дин повёл его к кровати. Они легли, не раздеваясь, не говоря больше ни слова, просто обнявшись, как два потерпевших кораблекрушение, нашедших друг друга в холодном, безбрежном океане. Дин лёг на спину, Кастиэль прижался к нему боком, положив голову на его плечо, уткнувшись лицом в шею. Рука Дина лежала у него на спине, тяжёлая, тёплая, неподвижная. В комнате воцарилась полная, глубокая тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Кастиэль лежал с открытыми глазами, глядя в темноту. Он чувствовал под щекой биение пульса на шее Дина, чувствовал тепло его тела, вдыхал знакомый, успокаивающий запах кожи, табака и чего-то ещё, чисто мужского, чистого. Это был рай. Краткий, хрупкий, выстраданный рай. И он знал, знал с полной, беспощадной определённостью, что завтра ему придётся добровольно спуститься в ад, чтобы попытаться сохранить этот рай, это чудо. Решение было принято. Он закрыл глаза, пытаясь всем существом запомнить каждую деталь, каждое ощущение, каждую секунду этого покоя. Он знал, что послезавтра всё может измениться безвозвратно. Но Дин останется. Дин не узнает. И это, только это одно, имело сейчас значение. Всё остальное было дымом.

***

Второй день курсов начался с серого, бесцветного утра, затянувшего город плотной, мокрой пеленой. Кастиэль сидел рядом с Дином в шумящей аудитории, уставившись в запотевшее, мутное стекло. Его физическое тело находилось здесь, в кресле, но сознание витало где-то далеко, в параллельной, мучительной реальности. Дин был сосредоточен, молчалив, погружён в себя. Он просматривал раздаточные материалы, делал короткие, рубленые пометки на полях. Иногда его взгляд скользил в сторону Кастиэля, и в глубине зелёных глаз мелькало тревожное, вопросительное беспокойство, но он ничего не спрашивал вслух, уважая границы, которые сам же и обозначил. Утро прошло в череде монотонных лекций. Слова о потоках создания ценности, о кайдзен, о всеобщем обслуживании оборудования сливались в бессмысленный, гудящий поток. Кастиэль сидел неподвижно, стараясь не шевельнуться, быть как можно менее заметным. В обеденный перерыв они вышли в общую, шумную зону отдыха. Дин купил два бумажных стаканчика с чёрным, слишком крепким кофе, протянул один Кастиэлю. — Ты сегодня какой-то не здесь. — сказал он тихо, почти не глядя на парня, будто обращаясь к пространству. — Не выспался? — Всё нормально. — ответил Кастиэль, и его голос прозвучал пустым, эхом из глубокого колодца. — Просто много информации. Голова гудит. Дин посмотрел на него пристально, долгим, оценивающим взглядом, но промолчал, приняв ответ за чистую монету или не желая давить. Они стояли у высокого столика, пили горький кофе, и вокруг них кипела, бурлила, говорила чужая жизнь. Кастиэль чувствовал себя призраком, бесплотным наблюдателем, не имеющим права голоса в этом мире. Послеобеденные занятия носили практический, прикладной характер. Их разбили на небольшие группы, выдали конкретный производственный кейс для разбора. Дин включился в работу моментально, его движения стали уверенными, целеустремлёнными, он говорил мало, но всегда по делу, его предложения были короткими и невероятно точными. Кастиэль выполнял свою часть заданий чисто механически, его мысли были прикованы к циферблату часов на стене. Стрелка двигалась с неумолимой, злорадной медлительностью, каждая минута приближала к вечеру, к роковой отметке. Временами его охватывали приступы слепой, животной паники. Он смотрел на Дина, на его сконцентрированное, серьёзное лицо, и внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок от предчувствия неминуемой потери. Он представлял, как завтра, после всего, может стать последним днём счастья. Видел, как лицо Дина постепенно меняется, как из глаз уходит тепло, а вместо него появляется знакомый, леденящий холод и разочарование. Видел, как Дин разворачивается и уходит. Навсегда. Эта мысленная картина была настолько яркой, реалистичной, что он почти физически чувствовал ледяное дуновение пустоты. Нет. Он не мог этого допустить. Не мог. Цена молчания, цена сделки с Лукасом казалась меньшим, приемлемым злом. Единственным шансом. Занятия закончились ровно в пять, как по расписанию. Чарли подвела краткие, ёмкие итоги дня, пожелала всем удачи и практического применения знаний. Люди начали шумно собираться, обсуждая планы на вечер. Кастиэль медленно, будто в замедленной съёмке, складывал свои бумаги в папку. Дин уже был готов, стоял рядом, в ожидании. — Пойдём? — спросил он. — Поужинаем где-нибудь в тихом месте, не здесь, в этой суматохе. — Мне… мне нужно в туалет. — сказал Кастиэль, не поднимая на него глаз, глядя куда-то в пол. — Иди, я… я догоню. Встретимся внизу, у выхода. Дин нахмурился. Его взгляд стал пристальным, проникающим. — Ты уверен, что с тобой всё в порядке? Ты сегодня весь день какой-то… отрешённый. — Да. Всё в порядке. Просто устал. Я быстро. Дин колебался, явно не веря, но потом, не желая давить, кивнул. — Ладно. Не задерживайся. Я подожду внизу. Он повернулся и пошёл к выходу, растворившись в толпе расходящихся слушателей. Кастиэль смотрел ему вслед, пока его широкая спина не скрылась за дверью. Потом взял свою папку, прижал её к груди и, сделав глубокий, дрожащий вдох, пошёл в противоположную сторону, к туалету, расположенному в самом конце длинного, пустынного коридора. Туалет был пуст и неестественно чист. Белый, блестящий кафель, яркий, режущий глаза свет люминесцентных ламп, едкий, химический запах хлорки и освежителя. Он зашёл в дальнюю кабинку, закрыл дверь на задвижку, прислонился спиной к холодной пластиковой перегородке. Закрыл глаза. Сердце бешено колотилось где-то в горле, почти перекрывая дыхание. Руки дрожали так, что папка выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала на кафельный пол. Ему нужно было выйти. Сейчас. Нужно было пойти туда, на условленное место. Ради Дина. Ради их общего завтра. Это была цена. Единственно возможная плата. И он должен был заплатить. Должен. Он открыл глаза, потянулся к металлической задвижке, его пальцы коснулись холодного металла. В это мгновение дверь в туалет снаружи открылась. Чёткие, уверенные, неспешные шаги по кафелю. Шаги приблизились, остановились прямо перед его кабинкой. Воцарилась тишина. Глубокая, давящая. Раздался стук костяшками пальцев по двери. Один раз. Два. Неторопливо, можно сказать, вежливо. — Кастиэль? Ты там? Голос был тихим, ровным, абсолютно спокойным. Голос Лукаса. Кастиэль не ответил. Он стоял, не дыша, уставившись в щель под дверью, на тень от чужих ног. — Я знаю, что ты там. Умный мальчик. Не заставил ждать на улице, на холоде. Послышался звук текущей из крана воды. Шаги. Они сделали круг по помещению и снова остановились перед кабинкой. — Ну что, Кастиэль? Ты решил? Давай, не томи. Кастиэль закрыл глаза. Перед ним с невероятной яркостью всплыло лицо Дина. Его глаза в полумраке номера. Его рука на затылке. Его голос, говорящий «ты мне нравишься». Это было сильнее страха. Сильнее отвращения. Сильнее всего. Он медленно, очень медленно выдохнул. Его пальцы нашли задвижку. Сжали её. Повернули. Раздался громкий, оглушительный в тишине щелчок. Задвижка повернулась, но дверь не открылась. Она оставалась закрытой. Лукас ждал по ту сторону. Кастиэль стоял, глядя на гладкую, белую поверхность двери. Его губы приоткрылись. Воздух в лёгких дрожал, вырываясь прерывистыми, беззвучными рывками. Он видел за этой дверью Лукаса. Его ухоженное лицо. Его холодные, серые, ждущие глаза. Кастиэль сделал последний, самый глубокий вдох в своей жизни. Он остался стоять в кабинке, слушая, как за дверью стоит человек, держащий ключ от его прошлого и будущего, и требуя плату.