Ведьмино проклятье

Чему бы жизнь нас не учила,

А сердце верит в чудеса

— М. Лермонтов

Загородный дом, приблизительно 10-й км от Старбриджа Старый дом встретил их запахом сырой древесины и увядающей осени. Он скрипел и стонал под натиском промозглого ветра, который просачивался сквозь бесчисленные щели, выстуживая воздух до самого сердца. Казалось, даже огонь, который братья сейчас разводили в камине, был лишь отчаянной, бессильной попыткой согреть эту холодную, заброшенную ночь. Аврора и Джо, не проронившие за всю дорогу ни слова, расселись по разным концам продавленного дивана. Между ними лежала пропасть, сотканная из невысказанных мыслей и неловкой тишины. Каждая, погружённая в свой мир, заново прокручивала разговор у пикапа, пытаясь подобрать нужные слова для диалога, который, возможно, так и не состоится. — Джо, — ровный и спокойный голос Сэма разрезал напряжённое молчание, — мы должны ехать на помощь к Бобби. Ты останешься здесь, с Авророй. Он окинул взглядом девушек, разделённых этим невидимым барьером, и тень кривой улыбки коснулась его губ. — А почему мы не можем поехать все вместе? — голос Харвелл прозвучал, как лезвие. Она возмущённо скрестила руки на груди. — Вы предлагаете нам просто сидеть тут?! — Джо… это необходимо, — мягко начал Сэм, пытаясь найти способ смягчить правду, которую он так отчаянно не хотел на неё обрушивать. — Я должна помочь Дину удержать его душу от адских гончих, — тихо произнесла Аврора, и её слова, словно осколок льда, нарушили хрупкое перемирие охотников. Она физически ощутила волну ярости, исходящую от старшего Винчестера, но продолжила, добавив в голос нотку едкого сарказма: — А так как я ведьма, меня нельзя оставлять одну. Вдруг я сбегу. После этого признания Джо замолчала. Сэм, чей план оградить молодую охотницу от этой части их грязной работы провалился, обречённо вздохнул. В домике снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием оживающих в камине дров. — Аврора, — Сэм снова нарушил молчание, протягивая ей старую, потрёпанную книгу в потрескавшемся переплёте. — Не знаю, поможет ли это, но я нашёл её у Аманды. — Его взгляд был полон неприкрытой надежды. — На столе ещё две, мы забрали их у Тамми. И одну дала Руби. Может, в них что-то найдётся. — Хорошо, — ответила она. Аврора пыталась влить в это единственное слово всё своё ледяное безразличие, всю отстранённость, которую она так тщательно культивировала. Но к её собственному разочарованию, голос прозвучал почти услужливо. Словно она была радостным псом, готовым спасти каждого, кто проявит к ней хотя бы толику милосердия.

***

С отъездом Винчестеров дом погрузился в ещё более гнетущую тишину, нарушаемую лишь яростным воем ветра за окном. Пламя в камине, казалось, само съёживалось от холода, отчаянно цепляясь за жизнь, но его тепла было недостаточно, чтобы согреть промерзшие до костей стены и души. «Лишь бы пережить эту ночь», — безмолвно молили девушки, каждая в своем углу поношенного дивана. Они дрожали, стуча зубами, и эта отчаянная дрожь, казалось, раздражала Роланда, молча наблюдавшего за ними из тени. — Возьмите. Это всё, что я нашёл. Его голос, обычно звучавший как холодная сталь, был непривычно глухим. В нём пробивалась та самая доля тепла и заботы, которой в их мире так отчаянно не хватало. Девушки обернулись. Он протягивал им стопку старых, но толстых покрывал и две потёртые куртки. Они без слов приняли дар. Ткань пахла пылью и кедром, но обещала спасение от пронизывающего холода. Укутавшись, они почувствовали, как напряжение в плечах немного отступает. Роланд, не сказав больше ни слова, удалился на маленькую, потрёпанную кухню, и оттуда донёсся тихий звон посуды. В этот момент Аврора, укутанная в чужое тепло, ощутила себя маленькой, беззащитной девочкой, которую отец укрывает от бури. — Джо… — Аврора решилась первой нарушить молчание, собравшись с мыслями. Но слова застряли в горле. Что говорить? Как начать? — Ави, прости меня, — тихо сказала Джо, словно прочитав её мысли и закончив фразу, которую ведьма так и не смогла произнести. — Я не должна была так говорить. — Джо, я всё понимаю. Я не держу на тебя зла и не собиралась, — чуть оживлённее ответила Аврора, поворачивая голову к собеседнице. — И ты меня прости. — За то, что не сказала, что ты ведьма как только увидела меня? — в голосе Джо проскользнула тёплая нотка сарказма, и уголки её губ дрогнули в улыбке. Она протянула руку, выставив мизинец. — Мир? — Как в детстве? — Улыбка, настоящая, искренняя, расцвела на лице Авроры. Она подвинулась ближе, и её холодный палец переплёлся с пальцем охотницы. В этот момент с их душ будто упал непосильный груз — тот, что они обе таили под замком из страха и недоверия.

Мир.

Он воцарился в маленьком домике, и казалось, что само его тепло, яркое и живое, пропитало старые стены, заставив пламя в камине гореть чуточку ярче. Лед недопонимания и страха растаял, оставив после себя лишь жгучее ощущение хрупкого примирения. Внешний мир мог выть и биться в окна, но внутри этого маленького круга света воцарился покой. Девушки инстинктивно подвинулись ближе, их плечи соприкоснулись, и они вместе укутались в старые покрывала, создавая свой собственный маленький остров тепла посреди бури. Древний том лег на их колени, тяжёлый и пахнущий пылью веков. Аврора открыла его, и её палец осторожно скользнул по выцветшим чернилам, по страницам, испещрённым непонятными иероглифами, готическими символами и пометками на языках, давно стёртых с лица земли. — Ты всё это понимаешь? — шёпот Джо был едва слышен на фоне воя ветра. Она с таким же трепетом и любопытством вглядывалась в загадочные письмена. — Нет, — Аврора тяжело вздохнула, и облачко пара сорвалось с её губ. Осознание всего объёма работы, что легла на её плечи, было гнетущим. — Я могу разобрать некоторые иероглифы. Мама учила меня в детстве… но остальное… Она замолчала, продолжая вглядываться в страницы, её взгляд цеплялся за знакомые символы, как утопающий за соломинку. Поглощённые тайнами древних страниц, они не сразу заметили, как рядом возникла тень Роланда. Он стоял с потёртым подносом в руках, на котором дымились две простые железные миски с супом, сваренным из того, что нашлось на кухне, и стояли три запотевшие бутылки пива — холодный огонь, способный согреть изнутри. — Спасибо, — выдохнули они в унисон, и этот тихий хор прозвучал в доме удивительно гармонично. Каждая взяла свою миску и бутылку. И в этот миг старый, продуваемый всеми ветрами дом перестал быть холодным убежищем. Он стал домом. Словно примирение с тем, кем они были — ведьма, охотница и тот, кто между мирами — наполнило воздух не просто теплом, а пониманием. Тихий треск дров в камине, мерное постукивание ложек о металл и шум бури снаружи сплетались в странную, умиротворяющую мелодию этой ночи. Усталость, убаюканная тихим треском дров и хрупким перемирием, взяла своё незаметно. Древний том выскользнул из ослабевших пальцев Авроры и глухо упал на ковёр. У их ног остались нетронутые бутылки пива — запотевшие стражи их прерванного вечера. Во сне они инстинктивно прижимались друг к другу теснее, ища спасения в чужом тепле. Их горячее дыхание смешивалось в воздухе, но этого было слишком мало, чтобы противостоять ледяной хватке ночи, проникавшей в дом. Роланд, наблюдавший из тени, тяжело вздохнул. Холод был чужд его истинной природе; его человеческий облик — лишь маска, временное пристанище, которое нужно питать. Но созерцать эту хрупкую, дрожащую жизнь, балансирующую на грани сна и замерзания, он не мог. С нечеловеческой лёгкостью и осторожностью он поднял на руки сначала одну девушку, укладывая её на пыльный ковёр у самого камина, а затем — свою ведьму. Воздух вокруг него сгустился. На мгновение его черты смазались, кости сместились под кожей, и человеческий облик растаял, уступая место истинной сути. Огромный волк, чья форма была ему домом и крепостью, бесшумно опустился на пол рядом с ними. Его огромное тело стало живым щитом, укрывающим их от сквозняков и стужи. Тёплый мех, пахнущий лесом и озоном, окутал их, даруя глубокое, первобытное тепло. Древний страж, оберегающий сон двух смертных девушек от ярости умирающей осени. Утро следующего дня. В чём смысл жизни? На этот вечный вопрос одни ответят — в любви, в тепле объятий и обещаниях, прошептанных в темноте. Другие скажут — в деньгах, в холодном блеске золота, в крепости, возведённой против безразличия мира. Но что, если истинный ответ не снаружи, а внутри? Что, если смысл — это не сокровище, которое можно найти, а паломничество, которое нужно совершить? Долгое возвращение домой, к себе. Путь к принятию и пониманию того, кто смотрит на тебя из зеркала. Это самая трудная из всех дорог, вымощенная острыми камнями чужих мнений. Она пролегает через отравленный шепот за спиной, колкие взгляды и сокрушительную тишину там, где ждёшь понимания. Но главный враг на этом пути — невидимый. Это неуверенность в себе — разъедающая кислота для души, тихий голос, твердящий, что ты неправ, сломлен, недостаточен. Именно с этого перепутья и началась история Авроры. Она была потеряна не в мире, а в лабиринте собственного «я», не в силах ответить на вопросы: кто она? что она? Её жизнь стала полем битвы между отрицанием и мучительным, медленным принятием своей истинной сущности. Ей приходилось не раз падать на эту каменистую тропу, чтобы снова подняться. И каждое падение оставляло уродливые шрамы, выжженные не на коже, а в самой душе. И этот долгий путь не дорога, у которой есть конец. Это река, которой суждено течь и дальше, набирая силу, неумолимо стремясь к своему апогею. Юной ведьме, лишь вставшей на эту тропу, предстояло научиться дышать под водой боли и носить шрамы отвержения, как карты прожитых битв. Ей предстояло найти тех, кто сразу протянет руку в темноте, и тех, кто будет лишь молчаливым наблюдателем из тени, взвешивая каждый её шаг. Союзники и враги — все они были частью этого пути. Но все эти великие полотна судьбы пока оставались лишь нитями на далёком станке. Потому что самым сложным в любом путешествии бывает следующий шаг. А он начинался с утра. Холодного, пронзительно-яркого утра. Ледяные сквозняки, словно призрачные пальцы, пробирались сквозь щели в стенах. Они коснулись кожи Авроры, заставив её недовольно сморщиться во сне и потянуться, невольно возвращаясь из мира снов в звенящую реальность нового дня. Первое, что она осознала, вернувшись из сна, было странное сплетение тепла и холода. Открыв глаза, она увидела невероятную картину: они лежали на полу, у самого камина. Охотница спала рядом, во сне бессознательно прижавшись к ней, а огромное тело белоснежного волка служило им живой стеной от стужи. Глубокое, мерное дыхание зверя рождало то самое первобытное тепло, которое не мог дать угасающий огонь. Этот немыслимый союз — ведьмы, охотницы и фамильяра, — мирно спящих на полу ветхого дома, вызвало на губах Авроры тёплую, мимолётную улыбку. Двигаясь с предельной осторожностью, она начала выбираться из-под руки охотницы, которая даже во сне крепко сжимала её куртку. Пальцы за пальцем, она высвобождала ткань из цепкой хватки, а затем бережно укрыла Джо плотнее старым покрывалом. Наконец, освободившись, Аврора бесшумной тенью скользнула к выходу. Мир за дверью встретил её застывшим, неизменным пейзажем: гобелен из опавшей листвы на промерзшей земле и скелеты голых деревьев, тянущие ветви к небу. Над всем этим висело обманчивое солнце — Блестящая, красивая ложь, предлагающая свет, но без тепла. Пальцы, уже начавшие коченеть, извлекли из кармана помятую, почти пустую пачку сигарет. Щелчок зажигалки прозвучал в утренней тишине неестественно громко. Она сделала глубокую затяжку, и горьковатый дым наполнил лёгкие. Выдыхая серое облачко, которое тут же растворилось в холодном воздухе, Аврора позволила мыслям закружиться в танце, унося сознание прочь. Легкое, почти невесомое касание плеча вырвало Аврору из мыслей. Она вздрогнула, резко оборачиваясь, и туман её мыслей рассеялся. Позади стояла заспанная Джо, закутанная в одеяло. Её глаза, ещё не до конца проснувшиеся, были широко распахнуты от изумления, а взгляд медленно обводил фигуру ведьмы. — Я проснулась... а рядом гигантский волк. Сердце чуть не остановилось, — хрипло прошептала охотница, потирая глаза. Это искреннее признание вызвало у Авроры тихий смешок, растаявший в морозном воздухе. — Это Роланд, мой фамильяр, — так же тихо и ласково ответила она, делая ещё одну затяжку. Дымка сигареты смешалась с паром её дыхания. Слово повисло в воздухе, и на ведьму обрушился целый каскад вопросов. — Фамильяр? Он волк? Как... оборотень?Этот почти детский интерес, прорвавшийся сквозь маску опытной охотницы, заставил Аврору снова улыбнуться. — Роланд — дух, избравший меня своей ведьмой, — её взгляд устремился вдаль, к силуэтам голых деревьев, на мгновение потерявшись в воспоминаниях. Она видела тот день, когда он вышел к ней из лесной чащи - огромное белоснежное создание, показавшее ей, кем она была на самом деле. — Не у всех ведьм есть фамильяры. Это они выбирают нас. — А я думала, он твой брат, — удивленно выдохнула Джо, неловко оперевшись о старый столб веранды, который тут же ответил громким, жалобным скрипом. — Вы так похожи... поразительно. И это было правдой. Одинаковый водопад лунно-белых волос, те же пронзительные голубые глаза, словно осколки зимнего неба, и бледная, почти фарфоровая кожа. Их необычайная, цепляющая взгляд внешность казалась неземной. — Мне тоже кажется, что мы брат и сестра, — Аврора вздохнула, тщательно подбирая слова. — Вопреки всем законам, мы словно связанные души. Знаешь, есть теории... что иногда ты встречаешь кого-то и чувствуешь, будто знал его вечность. Говорят, это значит, что в прошлой жизни вы были вместе, связанные кровью, а потом вас разлучила смерть. Воздух стал густым и тихим, наполненный весом её слов. Это была древняя, могущественная идея — что некоторые узы не создаются в этой жизни, а лишь находятся вновь, как эхо обещания, данного давным-давно. что встретив кого-то, они чувствуют связь, которую невозможно объяснить. — Пошли домой, холодно, — заметив, как мороз коснулся румянцем щек охотницы, Аврора мягко прервала разговор. В тепле этого ветхого дома им предстояло решить, куда судьба поведёт их дальше.

***

Солнечные лучи, пронзив пыльные окна, нарисовали в воздухе золотые столбы, в которых лениво танцевали пылинки. Старые, изношенные половицы протестующе застонали под их шагами, словно старик, которого потревожили во время сна. Девушки разошлись, каждая погружаясь в свои тихие утренние дела, но их шаги не остались незамеченными. Из своего угла донеслось глухое, недовольное урчание. Роланд, потревоженный светом и звуками, лишь перекатился на другой бок, желая снова утонуть в сонном небытии. Солнечные лучи, играя на его меху, заставили белоснежную шерсть вспыхнуть ослепительным серебром, создавая обманчиво ангельский образ. У Авроры же растрепанные белые волосы, которые она тщетно пыталась укротить, ловили свет лишь тусклым жемчугом. — Джо, ты голодна? — вполголоса спросила ведьма, опускаясь на скрипучий стул и кладя рядом подхваченный по дороге древний фолиант. В ответ она получила короткий, утвердительный кивок. — Роланд! — голос Авроры прозвучал чуть громче, с ноткой радостного предвкушения. Ей хотелось погрузиться в древние письмена, а не в мирскую суету готовки, и её фамильяр был единственным выходом. В ответ раздался резкий, недовольный рык, заставивший охотницу мгновенно замереть. Её тело напряглось, как натянутая тетива, а рука инстинктивно легла туда, где обычно висело оружие. Почувствовав эту волну страха, волк поднялся на лапы. Он двигался плавно и бесшумно, и его огромная фигура, приблизившись к Джо, отбросила на неё тень. Но в его движениях не было угрозы. Он склонил свою массивную голову, прижал уши к черепу и издал тихий, виноватый скулёж. Харвелл замерла, глядя на это проявление покорности. Медленно, нерешительно она протянула руку и опустила её на голову зверя. Пальцы утонули в густом, невероятно мягком меху. И в этот момент, прямо на её глазах, произошло чудо. Волк поднял голову, и его силуэт поплыл, меняясь. Шерсть отступила, черты заострились, и вот уже перед ней на коленях стоял тот самый юноша. Он не отрываясь смотрел ей в глаза, и в этих бездонных голубых озёрах не было ничего звериного. Лишь разум, понимание и… извинение. — Роланд? — выдохнула Джо, её голос был едва слышным шёпотом. Он не ответил словами, лишь его взгляд сказал всё. И от этого немого диалога, от этого неловкого и одновременно волшебного момента, яркая, искренняя улыбка озарила лицо охотницы. Её глаза, только что видевшие настоящее волшебство, загорелись светом нового, непостижимого открытия.

***

Лучи, словно ленивые золотые змеи, ползли по истертым половицам, безжалостно отмеряя утекающее время. Они скользили по лицу ведьмы, высвечивая фиолетовые тени под глазами и пергаментную бледность кожи. Полдень дышал в затылок, а Аврора всё так же сидела, склонившись над древним фолиантом. Часы слились в одно сплошное гудение в ушах. Она больше не читала — она впивалась взглядом в страницы, ставшие для неё тюрьмой, пытаясь силой воли вырвать из них хоть крупицу смысла. Внезапно в тишине комнаты раздался глухой стук. Это Аврора, издав обреченный стон, рухнула лицом на раскрытую книгу. Стопка исписанных листов, покрытых её хаотичными пометками, съехала на край стола. Джо, до этого молча наблюдавшая за ней, вздрогнула и вопросительно подняла взгляд. — Это невозможно... — голос ведьмы был глухим, сломленным шипением, искаженным прижатой к страницам щекой. — Это бред. Кровавый бред безумца. Десятки языков, переплетенных в узел, и каждый из них искажен до неузнаваемости. Словно писал неграмотный ребёнок, которому дали переписать книгу! Джо лишь медленно покачала головой. В её взгляде смешались жалость и холодный, трезвый расчет — железный шип правды, напоминавший, что жизнь ведьмы напрямую зависела от успехов в изучении. Винчестеры не стали бы церемониться. — Аврора, ещё есть время, — тихо, почти неуверенно проговорила Харвелл, её голос был робкой попыткой бросить спасательный круг в океан отчаяния. Эта фраза стала последней каплей. Аврора резко подняла голову. В её голубых глазах плескалась буря: усталость, тревога и обжигающая злость на собственное бессилие. — Времени нет! — она запустила пальцы в свои волосы, сжимая их у корней, словно пытаясь вырвать из головы саму боль. — Я изучила каждую книгу, каждую пыльную страницу в этом проклятом доме! И в них нет ничего! — её голос сорвался. — Понимаешь? Ничего, кроме способов их задержать. Замедлить. Купить ещё один день агонии. Но не остановить. Она поникла, словно цветок, которому переломили стебель. — Нет, — голос охотницы прозвучал в застывшем воздухе комнаты, словно треск льда. Она подалась вперед, и в её глазах вспыхнул огонек упрямой, почти детской веры. — Выход есть всегда. Он должен быть. Я уверена. Это был не просто спор, это был вызов, брошенный самому отчаянию. Воодушевление Джо было подобно пламени свечи в тёмной пещере — хрупкое, но отчаянно яркое, отказывающееся признавать всепоглощающую тьму. Аврора медленно подняла голову от книги. На её губах промелькнула тень улыбки — не весёлой, а полной бесконечной, древней печали. Она ценила этот огонь в душе Джо, этот наивный, чистый позитив, но её собственный опыт давно выжег в ней любую надежду на чудо. — О, выход есть, Джо, — её голос был тихим и холодным, как шелест сухих листьев на могильном камне. — В нашем случае, единственный достойный выход — это быстрая смерть. Слова Авроры упали в тишину комнаты не камнем, а осколком льда, вонзившимся прямо в сердце охотницы. Вера, что так яростно горела в ней мгновение назад, затрепетала и почти погасла. Ей хотелось закричать, возразить, заткнуть уши, чтобы не слышать этой чудовищной, ядовитой правды. Но что-то в ледяном спокойствии ведьмы, в её уставших глазах, говорило о том, что это не жестокость, а констатация факта. Тревога ледяной змеёй обвила душу Джо. Она всё ещё не хотела верить, но горькая правда уже начала свою разрушительную работу, заставляя принять то, с чем приходится мириться в этом мире, чтобы найти в себе силы жить дальше, даже когда надежды больше нет. — Но я сделаю всё, что в моих силах, — отрезала ведьма. Её голос, до этого сломленный, обрёл стальную твёрдость. Это было обещание, данное не столько Джо, сколько самой себе. Она поднялась из-за стола с решимостью, которая вытеснила усталость. Её путь лежал к старому дивану, где в тени дожидались своего часа несколько запотевших, ледяных бутылок пива. Подхватив их, она вернулась. — Нам нужно выпить, — это прозвучало не как предложение, а как диагноз. Джо молча протянула руку. Аврора с резким, отточенным движением ударила горлышком своей бутылки о край стола. Громкий шип вырвавшегося на волю газа прорезал тишину, а крышка с глухим стуком упала на пол. Мгновение спустя охотница, последовав её примеру, повторила этот грубоватый ритуал.

***

Пару часов спустя мир за окном поплыл, а тишина в доме наполнилась теплом. Лёгкий румянец играл на щеках девушек, а в головах поселилась обманчивая лёгкость. Очередную пару холодных бутылок им безмолвно принёс Роланд, после чего снова улёгся у камина, наблюдая за ними мудрыми глазами. Они говорили о пустяках, пока Джо, внезапно посерьёзнев, не задала вопрос, который всегда возникает, когда спадают все маски. — А где твои родители? — её карие глаза, утратив охотничью зоркость, смотрели по-детски прямо и уязвимо, словно у щенка. Аврора на мгновение замерла. — Умерли, — выдохнула она, и это единственное слово было тяжелее всех прочитанных книг. Она сделала большой глоток пива, пытаясь смыть горечь, которая не имела никакого отношения к напитку. — Как? — Джо не умела отступать. В её мире вопросы требовали ответов, даже если эти ответы могли ранить. Аврора поставила бутылку на стол, её взгляд стал стеклянным. Она говорила так, словно читала строки из чужой, страшной сказки. — Отец. Его разорвали гончие Ада. Мать сожгли Просвещённые. А меня… меня со временем добьют Винчестеры. — Не добьют. — Добьют, — в голосе Авроры не было ни страха, ни спора. Лишь холодная, как лёд, уверенность. Джо впилась в неё взглядом, полным яростного отрицания. Этот пессимизм, эта готовность сдаться выводили её из себя. Чтобы развеять гнетущую тишину, она решила предложить в ответ свой собственный осколок боли. — Моего отца убил монстр, — начала она, глядя на свои руки. — После этого мама стала охотницей. Меня она пыталась от всего этого оградить, спрятать. Но я сбежала. И вот я здесь. С тобой. Хмельная, горькая усмешка тронула губы ведьмы. — Значит, твоя мама была не так уж неправа. Смотри, до чего ты докатилась. Водишься с ведьмой. Разве это не глупо? — В тебе больше человеческого, чем в тех, кто рыщет снаружи! — злость и искренность звенели в голосе Джо. Она отпила пиво, и её взгляд снова стал любопытным, словно эта вспышка гнева лишь укрепила её решимость узнать больше. — Ты же природная ведьма? В ответ был короткий кивок. Простой жест, за которым стояла целая жизнь: рождение с силой, текущей по венам вместо обычной крови; годы, потраченные на её укрощение; и тяжёлая правда о проклятии, наложенном не на её магию, а на само её сердце, на её способность чувствовать. — Но меня никогда не принимали, — голос Авроры стал тише, лишившись хмельной бравады. Алкоголь не столько пьянил, сколько вскрывал старые, давно затянувшиеся шрамы. Она словно поддалась настойчивому, сочувствующему взгляду Джо, позволяя словам вырваться наружу. — Я всегда была... ошибкой. Чужой нотой в любой мелодии. Никто не хотел со мной говорить. Были только родители, но ребёнку этого мало. Отчаянно хочется друзей. Она сделала долгий глоток, словно набираясь смелости, чтобы нырнуть в самые тёмные воды своей памяти. Джо замерла, боясь малейшим движением или звуком разрушить это хрупкое доверие, спугнуть призрак прошлого, который Аврора решилась вызвать. — И был один мальчик... чуть старше меня. Он был первым. Единственным, кто подошёл ко мне и просто заговорил. Он видел не монстра, не мишень для насмешек. Он видел человека. Джо видела, как на лице ведьмы проступила тёплая, искренняя улыбка — отголосок давно забытого счастья. — Он ждал меня на старой лавочке у парка, защищал от других детей, которые постоянно издевались. Я помню, как однажды не пришла. Они окружили меня, как стая... толкали, кричали что-то обидное, громко смеялись. Я помню острое жжение гравия, когда упала. Помню кровь на разодранных коленях и дыру на белоснежных колготках. И помню, как он появился из ниоткуда и разогнал их всех... спас меня. Улыбка на её лице на мгновение стала ослепительно яркой, а затем погасла, словно её задуло ледяным ветром. Взгляд стал тяжёлым, наполненным болью утраты, которая не тускнеет со временем.— А потом... он просто исчез. Я больше никогда его не видела. — А как его звали? — с тихой нежностью спросила Джо, делая ещё один глоток горького напитка, который уже не казался таким горьким на фоне этой истории. — Не помню... Что-то на Д, — пробормотала Аврора, вглядываясь в прошлое, словно в мутную воду. Она цеплялась за обрывки диалогов, за ощущение его ладони, вытаскивающей её из круга обидчиков... И вдруг, из глубин памяти, всплыло имя. Такое простое. Такое тёплое.

Дин?

Слово вылетело тихим шёпотом, но в тишине комнаты оно прозвучало как выстрел. Мир для Авроры замер. Бутылка в её руке вдруг стала неимоверно тяжёлой. Голубые глаза, до этого затуманенные воспоминаниями, распахнулись в парализующем шоке. Мальчик с разбитыми кулаками, защищавший её у старой лавочки.Мужчина с израненным телом, которого она спасла на больничной койке. Две разрозненные картины из её жизни с оглушительной силой столкнулись в её сознании, сливаясь в одно лицо. Неужели... это всё время был он? — Винчестер? - тихо произнесла Джо, изучая изменение в лице ведьмы — Не знаю..- все еще шокированная своим предположением, своей догадкой она продолжила отпивать холодное пиво, пытаясь привести себя в чувства. Дин и Сэм дорога в загородный домик Старбриджа Тишина в салоне Импалы была густой и тяжелой, нарушаемая лишь мерным гулом мотора и приглушенным бубнежом Сэма, который что-то бурно выяснял с Бобби по телефону. Но для Дина этот разговор был лишь далеким фоном, белым шумом на периферии сознания. Он целиком провалился в прошлое, и дорога перед ним расплывалась, уступая место картинам, выцветшим от времени. Вот она. Маленькая девочка на заснеженной лавочке, похожая на испуганного белого кролика. Её волосы, словно белоснежный занавес, скрывали лицо, но он видел, как вздрагивали её плечи. Маленький Дин, не знавший тогда ещё и сотой доли той жестокости, что приготовил ему мир, не смог пройти мимо. Он помнил, как плюхнулся рядом, прямо в мокрый, тающий снег. Помнил ледяной холод, просочившийся сквозь джинсы, и последующую взбучку от отца. Но он не жалел. Ни на секунду. Он вспоминал её тихий, срывающийся голос, которым она что-то лепетала, не отрывая взгляда от своих промокших ботинок. Ей было страшно, стыдно, одиноко. И от этого воспоминания, от этой детской уязвимости, на губах Дина сейчас играла тёплая, невольная улыбка. А следом, как непрошеный гость, пришёл вопрос: какой она стала? Обижают ли её до сих пор, или она научилась давать сдачи? Сознание, словно опытный художник, начало набрасывать портрет. Белоснежные волосы, ставшие длиннее, но не утратившие своего лунного света. Яркие, пронзительно-голубые глаза, в которых, должно быть, прячется печаль. Тонкий, точеный носик и пухлые губы… Невысокая, хрупкая, но со стальным стержнем внутри… Образ, возникший в его голове, был настолько живым, что заставил сердце пропустить удар. Потому что он был до боли, до дрожи знаком. Это был образ… ведьмы. — Черт бы тебя побрал, — фраза, прозвучавшая хриплым рыком, разорвала тишину. Сэм как раз закончил разговор и опустил телефон. Он удивлённо повернулся к брату, вопросительно изогнув бровь, не понимая причины этой внезапной вспышки. Но Дин его не видел. Истина ударила под дых, выбив воздух из лёгких. Он снова ушёл в себя, отчаянно пытаясь нарисовать другой портрет, подставить другое лицо, но каждый штрих, каждый изгиб неизменно возвращал его к Авроре. Ну не мог я в детстве спасать ведьму!— кричал внутренний голос, полный возмущения и отрицания. Как он мог не понять? Не почувствовать? Я был ребёнком,— тут же ответил он сам себе, и его пальцы до боли в костяшках сжали кожаную оплётку руля. Сердце заколотилось в груди, как пойманная в клетку птица.

Чертова ведьма

Эта мысль стала последней. Она была якорем, который вырвал его из шторма воспоминаний и сомнений, оставив лишь одно — жгучую, непреодолимую потребность узнать правду. Нога сама вдавила педаль газа в пол. Импала взревела, устремляясь вперёд, к тому старому, ветхому домику, где ждал ответ. Или ещё более страшный вопрос.

***

Остаток пути превратился в смазанное пятно серого асфальта и скелетов придорожных деревьев. Импала не ехала — она летела, пожирая мили, ведомая неистовой решимостью своего водителя. Дин с визгом шин ввинтил машину в едва заметный поворот, заставив Сэма, до этого молча наблюдавшего за братом, инстинктивно вжаться в спинку сиденья. Он заглушил мотор чуть поодаль от дома, но гул остался — в его собственной крови. Не дожидаясь Сэма, Дин выскочил из машины, и звук захлопнувшейся двери прозвучал в вечерней тишине как выстрел. Сердце билось не в груди, а где-то в горле, глухо и рвано. Он не понимал, почему чувствует себя так — словно школьница перед первым балом. Это унизительное, чуждое чувство бесило его. Но он помнил. Помнил, как точно так же колотилось сердце, когда он, маленький мальчишка, не найдя её на лавочке, бросился искать среди заснеженных деревьев. Тогда он бежал, чтобы спасти. Сейчас — чтобы узнать правду. Или разрушить всё окончательно. И тогда, у самого крыльца, он её увидел. Она сидела на верхней ступеньке, и холодные, багровые лучи заката выхватывали её из наступающих сумерек. Фигура была хрупкой, почти призрачной. Дым от сигареты тонкой, голубоватой струйкой уходил в лиловое небо. И в этот миг время для Дина остановилось. Он замер, непроизвольно задержав дыхание.

Это она…

Мысль пронзила его сознание с неистовой скоростью, и сердце сжалось в тугой, болезненный узел, застыв в ожидании. Ожидание продлилось лишь секунду. Мир снова пришёл в движение, но уже по его правилам. Несколько тяжёлых, решительных шагов — и он навис над ней тенью. — Дин? — её тихий, удивлённый голос был пропитан нотками алкоголя. И это его взбесило. Он не сказал ни слова. Лишь схватил её за плечи — не грубо, но с силой, не терпящей возражений — и поднял, одним движением вжимая в грубый, шершавый столб веранды. Их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. Его руки, ставшие стальными тисками, сжимали её хрупкие плечи. Его взгляд — обжигающий, яростный — пожирал её насквозь, пытаясь разглядеть печать зла, демонический отблеск, хоть что-то, что оправдало бы эту бурю внутри него. Но он видел лишь испуг в расширившихся голубых глазах и лёгкий румянец на щеках. Он видел ту самую маленькую девочку с разодранными коленками, которая когда-то, глядя на него снизу вверх, дала ему обещание. «Я никогда не стану плохой» — Оказывается, ты сдержала обещание, — его голос был низким, хриплым шёпотом. Горячее дыхание обожгло её кожу. Ещё один дюйм — и их губы соприкоснутся. Но между ними была невидимая стена, выстроенная из морали, ценностей и проклятой разницы их миров. Он — охотник. Она — монстр. И этот факт был единственным, что удерживало их от падения в пропасть. — Так это… ты, — выдохнула она, и это был не вопрос, а констатация чуда, в которое невозможно поверить. Её яркие, голубые глаза, отражавшие багровые отблески заката, смотрели в его, как в бездну. В стальной хватке его рук вся её сила испарилась, тело обмякло, превратившись из воительницы в хрупкую фарфоровую куклу. Что-то внутри, что она годами выстраивала из льда и недоверия, с оглушительным хрустом треснуло и рассыпалось в прах. Его лицо медленно приблизилось. Аврора почувствовала его обжигающее дыхание, и инстинктивно прикрыла глаза, готовая сдаться на милость этой бури, которую он принёс с собой. Но разум, верный страж её одиночества, предпринял последнюю, отчаянную попытку сопротивления. — Нельзя, — прошептала она. Слово было почти беззвучным, слабой преградой против урагана, но в нём была вся тяжесть их миров. Сердца обоих забились в унисон — диким, рваным ритмом, в котором смешались страх перед запретным и мучительное предвкушение. — К чёрту принципы, — прорычал он в ответ, и этот рык был его собственным отречением от всего, чему его учили. В следующее мгновение он вжал её в шершавый столб с новой силой, стирая последние миллиметры между ними. Это был не поцелуй, а столкновение. Нападение. Его губы обрушились на её — грубо, требовательно, словно он пытался силой вырвать из неё признание, которого его душа ждала с самого детства. Это был поцелуй, пропитанный яростью и отчаянием, жаждой и отрицанием. Он наказывал её за то, что она ведьма, и одновременно боготворил за то, что она — та самая девочка. Он чуть прикусил её нижнюю губу — жест собственнический, почти дикий, заставивший её тихо ахнуть ему в рот. Её слабое сопротивление растаяло, как снег под огнём. Руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, судорожно вцепились в его куртку, находя опору в эпицентре этого шторма. В этот миг не было ни охотника, ни ведьмы. Был лишь мужчина, нашедший призрак из своего прошлого, и женщина, чьё ледяное сердце впервые за много лет училось биться снова. — Это ошибка... — выдохнула она сквозь его губы. Слово было не протестом, а стоном, последней попыткой утопающего ухватиться за ускользающий берег разума. — Заткнись, — его ответ был не словами, а низким, гортанным рыком. Приказ, оборвавший её на полуслове, приказ не ей, а всему миру, который посмел бы встать между ними в этот миг. Он впился в её губы снова, на этот раз с яростью обречённого. Это был уже не поцелуй, а поглощение. Он сминал её податливый рот, требовал, забирал, словно пытался утолить голод, который мучил его годами. Его язык сплетался с её в диком, собственническом танце, исследуя, покоряя, пробуя на вкус привкус алкоголя и чего-то ещё — сладкого, дикого, принадлежащего только ей. Природа замерла, став их сообщницей. Старый столб веранды тихо скрипел под их весом, а вдали прокричала ночная птица, словно салютуя этому безумию. Его руки скользнули с её плеч ниже, одна властно сжала талию, прижимая её тело к своему так тесно, что она могла чувствовать бешеный ритм его сердца сквозь слои одежды. Вторая рука зарылась в её белоснежные волосы, сжимая их у основания черепа, запрокидывая её голову и давая ему ещё больше власти, ещё больше доступа. Он целовал её плотоядно, жадно, с первобытной уверенностью хищника, нашедшего свою добычу. И в этом не было нежности. Была лишь чистая, необузданная потребность, осознание того, что этот украденный, запретный момент может никогда больше не повториться. И поэтому его нужно было выпить до дна, до последней капли, до головокружения.

***

Этот поцелуй не оставил после себя тепла. Он лёг на душу грязным, позорным клеймом, от которого хотелось отмыться, но которое въелось под самую кожу. Аврора винила себя с отчаянием утопающего. Винила за слабость, за то, что позволила его звериному напору пробить её защиту. Она не должна была. Она не имела права снова терять хватку. Вся её жизнь последних лет была посвящена возведению этой цитадели вокруг сердца — высокой, ледяной, неприступной. Она закрыла себя от любви, от привязанности, от любого тепла, чтобы её проклятие больше никого не коснулось. И сегодня, всего за несколько безумных мгновений, эта стена дала первую, уродливую трещину. Теперь она сидела на краю продавленного дивана, сжавшись в комок. Руки, сведенные в кулаки до побелевших костяшек, лежали на коленях. Взгляд был прикован к носкам старых ботинок. Губы всё ещё горели и саднили — немое, унизительное напоминание о его плотоядном, страстном вторжении. Суета сборов проходила мимо неё. Ей нечего было брать — лишь фамильяр, свернувшийся невидимым клубком у её ног. Только ему она сможет рассказать всё, когда снова окажется запертой в четырёх стенах, на этот раз — добровольно. — Как в прошлый раз едем? — голос Сэма нарушил гнетущую тишину. Он украдкой поглядывал на ведьму, и в его взгляде читалось смятение. Он видел их у веранды. Видел тот поцелуй. Но то, что он видел сейчас, никак не вязалось с картиной страсти. Перед ним сидела не счастливая, а сломленная девушка. — Мы с Авророй и Роландом вместе, — отрезала Джо. Её голос был твёрд, как сталь. Она подошла к Авроре и мягко, но настойчиво взяла её за руку, поднимая с дивана. Это было не приглашение, а спасательная операция. Она вывела её из дома, решив для себя, что не будет давить. Она дождётся, пока эта рана не начнёт говорить сама. Когда за ними закрылась дверь, Сэм повернулся к брату. Он всмотрелся в его лицо — в уставшие, отстранённые глаза, в напряжённо сжатые челюсти. — Дин, что это, чёрт возьми, было? — в голосе младшего Винчестера не было злости, только глубокое, тревожное негодование. Он пилил брата взглядом, пытаясь пробиться сквозь эту ледяную стену безразличия. — Ничего, — бросил Дин, даже не посмотрев на него. Он принялся нарочито проверять оружие, словно это было сейчас важнее всего на свете. — Пустяк. В доме воцарилась тишина. Тяжёлая, звенящая, полная недосказанности. Ничего. Просто пустяк. Ложь, которую он повторил про себя, как мантру, отчаянно пытаясь заставить себя в неё поверить.