плаха.

Поговаривают, что капитан «Элизиума» умеет обращаться с колдовством. О, не зря, совершенно не зря: он; капитан, так хитро улыбается, перебирает тонкими пальцами награбленные монеты, смотрит, будто все на свете знает, и представляется одной фамилией. Де Сенье — гордое и пустое, сосущее под ложечкой: символ высокого статуса, визитная карточка, да только родового поместья их никто не видел, а в существовании родственников и вовсе никто не уверен. — Сестра, — говорит капитан, облокачиваясь на нос корабля, — у меня сестра есть. В Оверни осталась, племянницу мою воспитывает. «Пол корабля бы отдал — лишь бы знать, что девчонка жива!», — звонко смеётся и выпускает стрелу из лука. Грабит, палит корабли, все одно — улыбается. Золотые серьги оседают на плечах, озорно блестят в лунном свете. Капитан не берет пленниц, только пленников; перекидывается в карты со своим экипажем; растерянно провожает взглядом любую блондинку. Залезает на мачту, перевешивается через борт — за шкирку оттаскивают от края матросы. Капитан или водится с колдовством, или безумствует. Кольца блестят золотом на белых пальцах. Ведет плечами, перевязывает волосы лентой и сбегает в каюту: булавками помечает пролив, куда за год заплыло пять флотилий, а не вернулось ни одной. — Безумец! — красная копна волос Жана трясется факелом, когда он заваливает капитана на пол палубы. Деревяшки трясутся и эхом повторяют его слова, — Безумец и идиот! Ты не иначе как ведешь нас всех на верную смерть? Капитан смеётся и переворачивает тушу; пришпиливает, как бабочку. Долго смотрит в глаза. — Претензии я приму лишь с языка твоей жены, ежели ей доведется стать вдовой. А пока ты здесь, жив и здоров, прямо под моим взглядом — ни слова несогласия. Ветер на нашей стороне. «Русалки» — вот, что шепчет ветер. Завывает в ушах, гонит корабль к проливу. Моряки поднимаю паруса, ветер грозится разорвать судно — шторм заставляет вспоминать детские молитвы и думать, думать, думать. Капитан обыкновенно весел, отговаривает писать письма — потонут же, да и ни к чему, о, совсем ни к чему. «Ветер на нашей стороне» — шепот срывается с алых, словно вымазанных кровью всех жертв корабля, губ, а в глазах разгорается нездоровый блеск. Капитан оставляет экипаж внизу, запрятанными; заливает воском уши. «Чем поможет?» — ужасается экипаж, — «Чем это поможет, коли они захотят утянуть на дно?». — Чем то поможет? — выплевывает морское чудище: бледная кожа блестит от воды, и светлые волосы длинными змеями оплетают стан в разорванных белых одеждах, — Чем это тебе поможет? Глупый маленький моряк. Де Сенье читает по губам, но больше думает о том, как прелестно было бы впиться в них поцелуем. Качает головой, повторяет следом, расшифровывая слова, играя в головоломку. Кладет голову на борт корабля, улыбается — люди говорят, что у него красивая улыбка. — Глупый маленький моряк, — говорит чудовище, — я унесу на дно весь твой флот. Я утоплю тебя в скорби. Спустись, я выколю твои глаза. У чудовища грустный взгляд и тонкие руки. Капитан одергивает себя: решится затащить на борт сейчас — и утонет. Решится затащить — убьет дитя морей, разгневает стихию. — Тебе нужна жертва? Пальцы на борту сжимаются крепче, и пряди, выпавшие из хвоста, лезут в глаза. Де Сенье смеётся отрывисто, смеётся так, как могла бы смеяться гончая, загнавшая в угол лису. — Мне нужна тишина. Протягивает руку, натягивает, пропускает сквозь пальцы длинные пряди — чистый шелк. Прикидывает, сколько бы за них дали в ближайшем порту. Ветер дует в лицо и де Сенье ежится: корабль проходит пролив. Он не знает почему, но не задает вопросов; шепчет одними губами «вернусь». Не знает, угроза это или обещание. — Оказывается, русалки могут очаровывать одним лишь видом, что уж до голоса, — Марсель крутит в руке птичье перо, отпускает замечание, глядя на капитана, опустившего голову на сложенные на борту локти, — Иль в пучине морской ищешь черты дома, дитя? — Ищу улов, — он трясет головой, протирает глаза. Сон выпорхнул из его рук ещё с той встречи. Никому невдомек, что значит зеленая чаща, объятая огнем, являющаяся ему всякий раз, как он смеет опустить веки. Стычка с другим кораблем - дурость, маленькая перепалка, драка на палках. Пахнет солью и кровью, порохом. Капитан застывает, когда видит светлую макушку за бортом чужого корабля. Резко отворачивается - списывает на недосып. Выламывает запястье идиоту, решившему, что может намотать на кулак волосы Жана. Солнце светит ярче, и светлые волосы чудовища теперь отливают ярче тоже. Капитан ловит себя на мысли, что запах драки, запах победы прилип к нему. Что теперь для него бой пахнет как чудовище, а не наоборот. Что трупы, умерщвленные его руками, в его кошмарах смотрят этим же укоряющим взглядом. — Почему ты пропустил нас? Чудовище качает головой, смотрит на него, как на последнего глупца. Де Сенье кажется, что он с минуты на минуту уснет, но зевнуть он себе не позволит. Не сейчас, о, нет. Не сейчас, когда сокровище прямо перед его носом: алчное, хитрое и жадное. Совсем как морское дно. — Потому что я не питаюсь падалью. То, чем промышляет пират, русал понял давно. Манил на разные голоса, кружил; фигурка на корабле упрямилась, не отрывая хищного взгляда от его губ. — Падалью? — он часто переспрашивает: пробует слово на вкус, сравнивает то, как оно ложится в губы с тем, что он увидел. — Такими, как вы. И чудовище скрывается, ободрав флаг на корме. И кусок сердца капитана - такими темпами, он унесет с собой корабль по частям. — По частям, — де Сенье потирает глаза, запускает пальцы в спутанные пряди: кольца призывно блестят и серьги качаются в такт голове. Выдыхает шумнее, чем стоило бы, — Их продают по частям. Натали смеётся вызывающе, не чувствует граней. Де Сенье узнает в ней Марселя: она ему дочь, любимица; часть души. Обласканное морскими ветрами дитя: перебирает бусы и говорит с моряками, как с товарищами. Неясно, как, но она всегда так или иначе мелькает в городах, где они позволяют себе пришвартоваться. Целует отца в щеку и метает ножи с Жаном на спор. «Я не скучаю о доме», — громко басит голос Марселя, — «Мой дом там, где моя дочь». Де Сенье на секунду, только на секунду, позволяет себе подумать, что его племяннице сейчас четыре года, и она наверняка очаровательно говорит по-французски и лепечет первые слова на латинском; смотрит на мир глазами своей милой матери. Все, что он может вспомнить: сверток, помещающийся на одной его руке, когда он сгибает ту в локте. — Но, между нами, ты бы получил больше при дворе, если бы они узнали, что ты принес им головы этих тварей. Рыбешки мешают их флоту торговать. — Жалкие бюрократы, — его лицо трогает улыбка, и мнимая серьезность рассыпается. Натали хохочет, когда он обнимает её за талию, — Потанцуем? У Натали глаза цвета штиля; сожженые волосы цвета соломы. У Натали округлые бедра и золотые браслеты, стучащие друг о друга, когда она скрещивает руки за его шеей. «По частям», — думает капитан. Первыми он отрезал бы волосы: только чтобы сплести себе канат из них. Вторыми бы губы. — Как ты умер? — он смотрит прямо в губы чудовищу, глотает слова, как самое сладкое вино. Его нога привязана к мачте: последнее время, жизнь все больше напоминает баловство. Это всего лишь последствие его команд и распоряжений. В сделке с жизнью, отплатившей ему богатством и морским простором, рассудок всегда был его частью договора. — Утопился. Чудовище гордо отворачивается; луна целует его бледную кожу. Он сидит на носу корабля, как ожившая картинка: сидит не потому что доверяет, а потому что знает свои силы. Знает, что маленький моряк ему ничего не сделает. — Почему? Капитан еле шевелит губами, когда подходит ближе. Веревка на ноге неприятно натирает, но все, о чем он может думать — это капля воды, катящаяся по бледному плечу. — Потому что мне нравилось море. Пятно крови, взятое судно — у чудовища в глазах застывает стекло, когда он смотрит на капитанский мостик. В зеленой чаще блестит огонь: «кто оставляет наследника рода в живых — платит сполна». Кто заставляет семнадцатилетнего графа спрыгнуть — не возвращается из моря. — Легенды говорят, что морскими девами становятся лишь умершие во имя любви. — Во имя любви умирают лишь безумцы. У чудовища соленые и тонкие губы. Де Сенье щупает кинжал в ножнах, обнимает за талию: у чудовища стеклянные глаза и тонкие руки, бледные бедра, узкая талия — капитан гладит без разбора, все пытается запомнить, оставить на руках каплями желания, любви, а не крови. Русал откидывается, переносит вес на его шею: они не целуются, сталкиваются зубами. Если бы не веревка, они бы давно упали за борт. Кинжал в ножнах висит чувством долга. Звук крика матроса, которому он вывернул запястье, звенит в ушах. Пахнет солью и кровью, пахнет им, а единственная целая мысль плачет в измученном сознании, взывает: «либо ты, либо тебя. Либо твоих людей». Ради любви умирают только безумцы — кинжал вонзается в плоть с отвратительным хлюпаньем. Тело ломается марионеткой в его руках, тяжелеет, и какое-то время он просто слушает тишину, поправляя хватку. Улыбается. «Твари», как их окликала Натали, сплываются на кровь своего брата. Жан записывает, пока капитан диктует каждую ценную бусину с трупа чудовища и ее стоимость на рынке. Когда они подводят черту, оказывается, что при дворе им и правда дали больше, и они смеются, а Жан на свою долю собирается купить жене шкатулку. У племянницы капитана длинные волосы и нежный голос. А еще пронзительные зеленые глаза.