Два зверя.

....

Белая комната. Слишком белая, стерильная, будто склеенная из сахара и костей. В ней стояла одна лишь кровать с жестким матрасом и тонким одеялом. И на этой кровати, прижавшись в угол, сидела Каска. Её тёмно-каштановые волосы, отросшие ниже плеч, мягкими прядями обрамляли лицо с мягкими, испуганными чертами. Рваная чёлка частично скрывала лоб, делая её огромные чёрные глаза, чистые и пустые, как обсидиан, ещё более выразительными. Она была хрупкой, сломленной птичкой в клетке из собственного разума. Её смуглая кожа гладко обтягивала узкую талию, плоский живот, стройные ноги. Она была воплощением беззащитной, невинной красоты, и в этом помещении с приглушённым светом она казалась единственным живым существом. И единственным объектом желания. Перед ней стояли двое. Два Гатса. Почему их было двое? Хрен его знает. Может, глюк от зелий, может, раздвоение его проклятой, одержимой сущности. А может, просто так и надо было — чтобы её хрупкий мир раздавили вдвое основательнее. Оба были одинаковы до последнего шрама. Рост под два метра пять, плечи, что не всякий дверной проём пройдут. Мускулы, покрытые паутиной старых ран, вздувались под кожей, будто живые существа. Грубые лица, шрам на переносице, карие глаза, горящие лихорадочным, звериным огнём. У одного вместо левого предплечья торчала железная культя, у другого — точно такая же. Оба тяжело дышали, и от них исходил жар, будто из раскалённой печи. «Кира, тупая овца!» — пронеслось в раскалённом сознании одного из Гатсов. Эта благородная дурочка, надеясь, что Чёрный Мечник наконец-то опустит на неё свой единственный глаз, подлила ему в кружку пива мощнейший афродизиак. Расчёт был простой и глупый: опьянение, близость, страсть. Но Кира не учла одного — Гатс не желал никого, кроме Каски. Никогда. Ни одну женщину. Его тело, его ярость, его первобытная похоть — всё было нацелено на одну-единственную хрупкую фигурку, что сейчас сжалась на кровати, глядя на него с животным ужасом. Афродизиак лишь сжёг последние тормоза. И раздвоил его сущность, вытащив наружу второго зверя. Теперь они оба хотели её. Жаждали до боли в скулах, до дрожи в стальных пальцах. — Блядь, — хрипло выругался Гатс справа, его железная рука сжалась в импровизированный кулак. — Смотри, как дрожит. Как мышка. — И ведь знает, чёрт возьми, знает, что сейчас будет, — проскрежетал зубами Гатс слева. — Чувствует всей своей испуганной шкуркой. Каска прижалась спиной к холодной стене, её пальцы вцепились в одеяло. Из горла вырвался тихий, бессмысленный звук — не слово, а стон зайца, увидевшего когти ястреба. — Не… не… — это было всё, на что она была способна. Детский лепет, от которого у Гатса сжалось сердце и встал хуй. Противоречивые чувства рвали его на части. Любовь, ярость, вина, желание — всё смешалось в один сплошной, горящий ком в глотке. — Хватит её пугать, — сказал один, но это был приказ самому себе. Он сделал шаг вперёд. — А чего её жалеть? — ответил второй, его голос был низким, похотливым рыком. — Шесть часов, Гатс. Шесть часов этот адский состав будет жечь наши жилы. Ты думаешь, она выдержит одного из нас? Нас — двое. Первый Гатс остановился у края кровати, его тень накрыла Каску с головой. — Всё равно… ко мне не подойдёт, — он говорил с горькой усмешкой. — Смотри, к Фарнезе бы побежала. А я… я для неё монстр. — Так давай докажем, что она права! — взревел второй и резко двинулся вдоль кровати, отрезая ей путь к отступлению. Каска метнулась, но было поздно. Железная рука первого Гатса легла на её щиколотку. Прикосновение было обжигающим. Она взвизгнула и попыталась вырваться, но его хватка была мертвой. — Тихо, — прохрипел он, его голос срывался. — Всё будет… блядь, всё будет хорошо. — Ни хрена не будет хорошо, — усмехнулся второй, садясь на кровать с другой стороны. Он провёл шершавыми пальцами по её оголённому плечу, и она вся затряслась, забилась. — Будет больно. Будет страшно. Будет так, как мы хотим. Мы же её любим, разве нет? Любили. Больше жизни. Больше своего проклятого покоя. И именно поэтому сейчас они собирались разорвать её на части. Первый Гатс, не выпуская её ноги, другой рукой схватил её за тонкое запястье и прижал к матрасу. Его тело нависло над ней, заслонив свет. — Прости, — выдохнул он прямо в её лицо, чувствуя, как пахнет её страх — сладкий и терпкий. — Прости за всё. Его пухлые, нежные губы, которые он так хотел зацеловать, дрожали. Чёрные глаза были залиты слезами. Он наклонился и прижался своими грубыми, потрескавшимися губами к её губам. Поцелуй был не нежным, а жадным, властным, полным отчаяния и накопившейся за годы тоски. Она пыталась отвернуться, издавала muffled, беспомощные звуки. А второй Гатс в это время крупной, шрамованной рукой стаскивал с неё простую льняную рубаху. Ткань с треском разорвалась. Его карий глаз жадно скользнул по её стройному телу, по высокой груди, узкой талии, изгибам бёдер. — Красивая, — просто констатировал он, как факт. — Наша. Он наклонился и прикусил зубами её сосок. Каска дико вскрикнула в поцелуй первого Гатса. Её тело выгнулось, пытаясь вырваться из двойных тисков, но это только сильнее распалило мужчин. Первый Гатс отпустил её запястье, и его рука грубо скользнула вниз, между её дрожащих бёдер. Она сомкнула их, пытаясь защититься, но он силой раздвинул их своим железным предплечьем. — Не бойся, чёрт возьми! — прорычал он, его дыхание было горячим и прерывим. — Я же не сделаю тебе больно! Это была наглая ложь, и он это знал. Он уже причинял ей боль. И будет причинять ещё много часов подряд. Второй Гатс, закончив свои ласки с грудью, принялся стаскивать с неё штаны. Скромные, простые panties порвались в его руках, как паутина. Теперь она лежала полностью обнажённая, зажатая между двумя телами, покрытыми шрамами и потом. Два голодных зверя и одна жертва. Первый Гатс, не прекращая целовать её, слюнявя её лицо, шею, плечи, освободил свой член. Он был огромным, напряжённым, с набухшими венами. Готовым к вторжению. — Держи её, — скомандовал он своему двойнику. Тот грубо перевернул Каску на живот, прижал её лицом к подушке, её тонкие бёдра зажал в своих мощных руках. Она забилась, её крики тонули в ткани. Гатс сзади плюнул на ладонь, смазал свой член и без лишних церемоний, одним мощным, резким толчком, вошёл в неё. Тело Каски вздрогнуло, из её горла вырвался душераздирающий, немой вопль. Было тесно, сухо, больно. Гатс сверху застонал — от боли, от наслаждения, от чувства полного, абсолютного обладания. — Блядь… Каска… — его голос сорвался на шепот. Он замер на мгновение, давая ей и себе привыкнуть, но афродизиак, пылавший в крови, не терпел промедления. Он начал двигаться. Грубо, глубоко, без ритма, просто долбя её узкое, сопротивляющееся тело. Каска рыдала, её пальцы впились в простыни, её ноги дёргались в беспомощных судорогах. А второй Гатс смотрел на это, его член болезненно пульсировал в ожидании. Он наклонился к её уху. — Скоро моя очередь, маленькая, — прошептал он хрипло. — Нас двое. Мы тебя не отпустим, пока не кончится ночь. Принимай свою судьбу. Первый Гатс, ускоряя темп, одной рукой впился в её волосы, оттягивая её голову назад. Его живот с шумом бился о её ягодицы. — Скажи… скажи, что ты моя! — требовал он, теряя остатки рассудка. — Скажи! Но она не могла ничего сказать. Только хрипеть и плакать. Её чёрные глаза, полные ужаса и слёз, смотрели в пустоту. Они пленили его когда-то. Теперь он уничтожал то, что любил больше всего на свете. И он знал, что это только начало. Впереди было ещё пять с лишним часов ада. Или рая? Он уже не мог отличить. Он кончил с низким, протяжным стоном, изливая своё семя глубоко в неё, и без сил рухнул на её спину, чувствуя, как её тело судорожно вздрагивает под ним. Почти сразу же его оттолкнул в сторону второй Гатс. — Моя очередь, — просто сказал он, переворачивая её на спину. Его взгляд упал на её заплаканное, потерянное лицо. На секунду в его карих глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость. Но только на секунду. — Расслабься, красавица. Всё только начинается. И ночь, действительно, только начиналась. Белая комната стала сценой для тёмного ритуала, где двое зверей утоляли свою похоть на теле единственной женщины, которую они когда-либо любили. И ни один из них не собирался жалеть.