Magnum Opus

Солнце завершило свой короткий обход и неумолимо клонилось к горизонту. Лес всё не кончался, и от однообразных чёрных стволов, тянувшихся ввысь, и низкого мёртвого подлеска рябило в глазах. Следом за Джейсом Виктор медленно брёл вперёд, стараясь не поднимать головы, не обращать внимания на шевелящееся внутри измождение, не думать. Несмотря на то, что путь прокладывал рыцарь, Виктор смертельно устал. Ему казалось, будто он весь день поднимается по бесконечной лестнице: чтобы попасть в следы бредущего впереди мужчины, приходилось высоко поднимать ноги, а ступни то и дело соскальзывали с утоптанного следа и проваливались глубоко в сугроб. Посох больше мешал, чем помогал — он тоже вяз в плотных снежных наносах, добавляя лишнюю переменную в это и без того трудное уравнение. Пот градом катился по спине и груди, обжигал едва затянувшиеся шрамы, а мороз норовил пробраться под одежду и лизнуть влажную кожу своим ледяным языком. — Привал, — услышал Виктор хриплый голос впереди и облегчённо выдохнул. Друг за другом они спустились в овраг — по весне здесь, по-видимому, бушевал поток талой воды, сходивший с гор в низину, — и Джейс расчистил небольшую полянку между гнилыми поваленными деревьями, натаскал валежника и сложил кострище. — Проклятье, — выругался он, ощупывая хворост, — всё влажное. А ты можешь… опять магический огонь вызвать? Он бросил на пленника взгляд из-под опущенных бровей, и в голосе его промелькнула плохо скрытая мольба. Виктор, до этого молча наблюдавший за действиями рыцаря, прислонившись плечом к трухлявому стволу, устало усмехнулся. Не осталось сил ни на препирательства, ни на колкости. Он оттолкнулся от дерева и подошёл ближе, опираясь на посох. Не задумываясь, начертил нужную руну на припорошенной снегом земле. Джейс, затаив дыхание, следил, как чуждый ему символ растопил наледь своими завитками, как из влажных сучьев, сложенных в костре, повалил едкий светлый дымок. — Никак? — спросил он, взглянув на Виктора, но тот только дёрнул мышцей у носа, приказывая ему замолчать. Поленья сперва нужно было высушить. Наконец, спустя мучительно долгие минуты, над кривыми сучьями вспыхнул робкий огонёк. Джейс уже хотел опуститься рядом на промёрзлую землю, но Виктор снова остановил его жестом, махнув рукой в сторону. Рыцарь послушно шагнул назад, не сводя изумлённого взгляда с клочка земли у костра, который наспех расчистил от снега. Иней таял, влага с тихим свистом уходила из мокрой прошлогодней листвы, скрытой под ледяной коркой. Ещё несколько мгновений — и полянка, на которой они стояли, оказалась свободна от снега и полностью высушена. Виктор удовлетворённо кивнул сам себе и первым опустился на чуть тёплую землю, положив посох у ног и плотнее закутавшись в плащ. — И сложно это? Колдовать? — Джейс сел напротив, хрустнув суставами. — Сложно, если не умеешь, — уклончиво ответил Виктор и поёжился. — Мне нужно… восстановить силы. Будь добр — мою трубку. Рыцарь не стал спорить, и вскоре мерцание снова ворвалось в лёгкие Виктора горячей, успокаивающей волной. — Есть будешь? — Талис пошарил в походной сумке и выудил со дна кусок солёной свинины, завёрнутой в тряпицу. Виктор с усталой брезгливостью наблюдал за тем, как мужчина стряхивает с мяса тонкие ворсинки и налипший в мешке мусор. — Пожалуй, откажусь, — вздохнул он, задумчиво покусывая загубник. — Ты почти ничего не ешь, — Джейс нахмурился, нанизывая мясо на палку и зачем-то поднося к огню. — Неужели это твоё зелье настолько притупляет голод? — Напротив, — усмехнулся Виктор. — Оно насыщает тело, но вызывает голод иного рода. Думаю, ты заметил. — Да уж, заметил, — рыцарь умолк на несколько минут, переворачивая мясо над огнём. — И долго ты можешь вот так… протянуть на мерцании? Виктор задумчиво покрутил трубку в скрытой перчаткой руке. — Дни. Возможно, недели, пока тело не начнёт пожирать само себя, — в его глазах вспыхнул озорной огонёк. — Занятная идея для эксперимента, не находишь? — Не нахожу, — буркнул Джейс, откусывая тёплое мясо, покрывшееся чёрной коркой. — И мне кажется, ты уже проводил подобные опыты. — Испытания лежат в основе всякого открытия, — Виктор с отрешённым видом следил, как двигаются желваки под кожей рыцаря. — И, хотя я могу понять твоё отвращение, мои опыты… обоснованы и необходимы. — Неужели? — Джейс поднял на него сердитый взгляд из-под низко опущенных бровей. — Выбор есть всегда, просто иной путь редко приходится нам по душе. Виктор встретился с ним глазами и выдохнул облачко пурпурного дыма. — Такая роскошь, как выбор, часто недоступна тем, кто уже летит в пропасть, Джейс. — Какая пропасть может быть темнее и опаснее зависимости от яда? — Зависимость — это симптом, а не сама бездна, — Виктор глубоко вдохнул и потёр переносицу. Ему уже начинало надоедать в который раз объяснять своему похитителю одно и то же, но его искреннее любопытство почти умиляло. — Я говорю о другой тьме, о пропасти без надежды, без будущего. Ты когда-нибудь бывал в Зауне, в самом городе? Ходил по его улицам, видел, как там живут люди? Джейс потупился. Если бы не пляшущие на его лице отсветы пламени, Виктор бы решил, что рыцарь покраснел. — Я… не думаю, что когда-либо бывал в Зауне, нет, — проговорил он наконец, не поднимая головы. — Значит, твои суждения невежественны, — Виктор нахмурился, прямо глядя на мужчину. — Легко рассуждать, когда твои руки чисты, над головой есть крыша, а в тарелке — ужин, и болезнь не разъедает тебя изнутри, не думаешь? Джейс молчал несколько минут, бесцельно переворачивая нанизанное на ветку мясо в пальцах. — И как это мерзкое зелье поможет тебе… или другим заунитам? Оно даёт вам кров? Пищу? Лечит болезни? — он всё ещё упрямо смотрел в землю, но голос его наливался раздражением с каждым новым словом. — Мерцание не решает наших проблем, — Виктор недовольно поморщился. — Но оно может стать инструментом для достижения цели. Грубым, но действенным, при правильном применении. Оно помогает выиграть время, делает сильнее даже самых слабых и немощных. Джейс поднял на него глаза и мрачно усмехнулся: — Ты только что назвал свой народ слабым? — Мгновение жестокой откровенности не равно осуждению, рыцарь Талис. Я лишь признаю реальность обстоятельств, в которых вынужден прозябать мой народ. Сила бывает разной, и порой её приходится… создавать искусственно. — Ради чего? — Джейс пристально всмотрелся в своего пленника, будто пытаясь прочитать ответы в горевших розоватым огнём глазах. — У всего должна быть цель. Если ты, лично ты, стремишься к лучшему будущему для заунитов, разве это будущее может строиться на зависимости от зелья? Это яд, и он может привести лишь к вырождению, к вымиранию. Никак не к расцвету. — Ты не понимаешь. Мерцание — это мост. Хрупкий, неустойчивый, я не спорю, но всё же мост в будущее. Моя цель — построить такое будущее, где подобные грубые средства окажутся больше не нужны, где сила станет врождённой, а не взятой взаймы. — Будущее для кого? — пилтоверец нетерпеливо тряхнул головой. — Как ты собираешься освободить своих людей от пристрастия к мерцанию, если они уже не представляют без него своей жизни? Кроме того, твой покровитель, Силко, — он произнёс это имя так, будто сплюнул гниль изо рта, — явно преследует иные цели. Даже если твои намерения чисты, именно он платит за твои эксперименты. Обеспечивает тебя всем необходимым. Он, а не ты, управляет работой с мерцанием. — Силко предоставляет ресурсы, это верно, но он не определяет направление моих исследований. Что же касается освобождения людей… — Виктор взглянул на отголосок руны, выжженной на лежалой листве, и его глаза блеснули. — Это решение, как и любая сложная задача, требует учитывать множество переменных. Мерцание — лишь одна из них. — Вы, зауниты, всегда такие самонадеянные, — Джейс раздражённо фыркнул, покачав головой. — Если завтра Силко решит, что ты ему больше не нужен, ты потеряешь всё. Мастерскую, запасы мерцания, своё влияние. Как можно быть настолько слепым? Он же использует тебя. — Учёный не имеет права быть самонадеянным, рыцарь Талис. Что до Силко… наше сотрудничество выгодно обоим. Если что-то изменится — я приспособлюсь. Моя работа продолжится, вне зависимости от того, кто снабжает меня ресурсами. — То есть тебе безразлично, на кого работать? — голос Джейса стал ниже, в нём зазвучали опасные нотки. — Важен только результат, и ты предпочитаешь закрывать глаза на то, в чьих руках окажутся плоды твоего труда и как они будут использованы? — Мои глаза широко открыты, благодарю за заботу, — Виктор глубоко затянулся и выпустил облачко пара в костёр. — Я прекрасно осведомлён о… компромиссах, на которые приходится идти ради прогресса. Ты путаешь прагматизм с равнодушием. То благо, к которому я стремлюсь, перевешивает сомнительный характер моих союзов. — Но люди умирают! — Джейс вскочил на ноги и навис над пленником, широко указывая рукой в ту сторону, где за несколько миль отсюда остался разрушенный лагерь. — Силко травит мерцанием своих солдат и посылает их на наши отряды! Мои люди погибли от зубов чудовища, опоённого этим ядом! Как ты можешь… — голос его задрожал, и он провёл ладонью по волосам. — Как ты можешь так легкомысленно к этому относиться? Виктор спокойно смотрел на мужчину снизу вверх, выдыхая в морозный воздух густой пурпурный туман. — Ты полагаешь, я не знаю о том, что происходит? О последствиях моей работы, о том, как используют мои открытия? — он сделал паузу, чтобы придать вес своим словам. — Великая цель требует жертв. — Но это люди! У них были семьи, дети, они не хотели умирать! — Джейс уставился на него с нескрываемым ужасом, и его голос сорвался от напряжения. — Ты знаешь, сколькие погибли, когда Силко восстал против Вандера, убил его и провозгласил себя хранителем Зауна? Сотни, если не тысячи! Всего этого можно было избежать, если бы он не поил своих солдат мерцанием! — Война всегда забирает множество жизней, — Виктор нахмурился, не сводя взгляда с пилтоверца. — И не важно, каким оружием она ведётся. Тебе ли этого не знать, рыцарь. Не мерцание развязало эту войну, а человеческие амбиции и жестокость. Джейс тяжело опустился обратно на смятую траву у костра, с шумом выдохнул, будто силясь унять бешено стучавшее в груди сердце. Виктор наблюдал за ним, одновременно с интересом, присущим исследователю, и состраданием, присущим человеку. — То есть тебя не волнуют жизни других людей, но за свою собственную ты цепляешься зубами? — произнёс рыцарь с горечью в голосе. — Разве это не эгоистично? — Самосохранение — это основной инстинкт, а не эгоизм. Меня волнуют жизни других людей, Джейс. И именно потому я обязан продолжать существовать. Тогда моя работа принесёт благо куда большему числу людей. Твоя чёрно-белая мораль утомительна. Джейс искоса наблюдал за заунитом с нескрываемой неприязнью, и Виктор почувствовал, как в нём начинает зреть злость. С какой стати ему вообще приходится защищаться, приводить доводы, убеждать этого неотёсанного мужлана в праведности своих намерений? Обвинения вертелись на языке, ядовитые, как пары мерцания. — Могу я задать тебе вопрос, рыцарь? — холодно бросил он, не сводя с мужчины пристального взгляда. — Сколько человек погибло от твоего молота? Можешь вычесть из общего числа тех, чьи головы ты вчера размозжил у моей кареты. Джейс молча жевал мясо, не отводя глаз от танца огня на корявых ветвях. Виктор хищно прищурился. — Что, не считал? Не запоминал каждого убитого в лицо? У них тоже были семьи, дети, рыцарь Талис, они не хотели умирать, — Виктор разозлился не на шутку; его голос, до этого обманчиво спокойный, дрогнул. — Или это другое? Тебя ведь посылали воевать только против заунитов, верно? А мы не считаемся за людей в глазах таких высокомерных выскочек, как ты… — Хватит, — отрезал Джейс, с остервенением бросая ветку с остатками солёного мяса в костёр. К грязно-серому темнеющему небу взметнулся столп искр. — Это бесплодный разговор. Да, мои руки запятнаны кровью, но и твои запачканы не меньше. Тебе просто удобно думать, что ты невинен, как ягнёнок, что твои действия не влекут за собой множество жертв. Продолжай жить в своих воздушных замках, маг. Не мне их разрушать. Какое-то время они сидели молча, наблюдая за тем, как огонь пожирает поленья, как протяжно свистит чуть влажный хворост, как с тихими хлопками из рыхлой древесины выходит воздух. Виктор чувствовал, что задел своего похитителя, что ударил по больному, и мрачное удовлетворение в нём смешалось с тянущим желанием разгадать, что же скрывается за молчанием рыцаря. Сожалел ли тот о своих жертвах? Помнил ли их в лицо? Не убил ли кого-то по ошибке, по неосторожности, и теперь мучился от сжигающего чувства вины? Последняя мысль больно кольнула Виктора между рёбер. Ему вспомнилась та единственная смерть — случайное убийство, совершённое собственными руками, за которое он до сих пор корил себя. Оно всё ещё являлось ему в кошмарах, преследовало в воспоминаниях, настигало в редкие минуты покоя и тихого удовлетворения, которые он порой испытывал за работой. Если бы Талис узнал об этом, стал бы он ненавидеть своего пленника ещё сильнее? Или понял бы, что между ними гораздо больше общего, чем казалось прежде? Вокруг скрытой за поваленными деревьями полянки сгущалась зимняя ночь. Белёсое небо впитало последние лучи уходящего солнца, края облаков зажглись оранжевым, затем тёплый румянец угас, сменившись глубоким фиолетовым отливом, и померк, делая пелену над головой похожей на снежное одеяло под ногами. Над макушками деревьев в прорехе чернел клочок небосвода, щедро усыпанный пульсирующими далёкими звёздами. — Тебе надо поспать, — примирительно проговорил Виктор, поднимая глаза на своего похитителя. — Вторая бессонная ночь не пойдёт тебе на пользу. Я посторожу. Джейс недоверчиво покосился на него и промолчал. — Ты нужен мне в добром здравии, — Виктор чуть наклонил голову, не сводя взгляда с мужчины. — Иначе как ты защитишь нас обоих, если какое-нибудь чудовище снова решит напасть? — А на нас собирается кто-то нападать? — процедил Джейс сквозь зубы. Было видно, что предложение отдохнуть звучит для него заманчиво. Виктор повёл плечами. — Не будь таким наивным, рыцарь. Заунская фауна разнообразна. В здешних лесах водятся дикие твари, опасные и без употребления ими мерцания. Или ты полагаешь, что они падут ниц перед твоей золотой пилтоверской нашивкой? — Ничего я не полагаю, — фыркнул Джейс, опускаясь спиной на тёмную смятую траву. Виктор с любопытством наблюдал за рыцарем. Внезапное послушание позабавило его. — Даже не будешь угрожать свернуть мне шею, если я попробую убить тебя или сбежать? — уточнил он, следя, как мужчина устраивается удобнее. — Зачем тратить время и силы и повторять то, что ты сам прекрасно знаешь? — отозвался тот, закрывая глаза. — Учти, я чутко сплю. — Набей мне трубку, чтобы было не так скучно коротать ночь, — Виктор протянул изящную вещицу над огнём. Джейс снова повиновался. В этом было что-то одновременно очаровательное и сбивающее с толку. Что это — доверие? Смирение? Или слепая уверенность в том, что пленник слишком слаб и недальновиден, чтобы манипулировать своим надсмотрщиком? В любом случае, такая покорность была Виктору на руку. Часы тянулись мучительно медленно. Джейс лежал не шевелясь, закрыв глаза, точно эффигия — скульптура на собственном надгробии, застывшая во времени и пространстве. Плотная броня мешала рассмотреть движение грудной клетки, но Виктор чувствовал спокойно горящую в крепком теле жизнь, такую же тёплую и дрожащую, как красные блики на переливающихся жаром углях. Лес вокруг замер в обманчивом безмолвии: каждый шорох заставлял вздрагивать и всматриваться в окружавшую кострище смоляную тьму. Виктор старался курить размеренно, затягиваясь короткими вдохами, чтобы мерцание прогорало как можно медленнее. Сейчас оно было по-настоящему необходимо: оно не только облегчало боль в уставшем теле и отгоняло сонливость, но и помогало поддерживать огонь и обогревать землю. Виктор машинально выводил очертания знакомых рун на лежалых листьях, раздражённо хмурясь, размышляя обо всём, что случилось с ним за последние два злополучных дня. Он не был боевым магом. Если такие и существовали, то предания о них сгинули в веках, как и знания о том, как использовать руны для разрушения, подавления, убийства. Виктор знал лучше многих: Аркейн капризен. Он требует беспрекословного уважения, растворяет в себе, подчиняет мысли и чувства. Нужны время и полная самоотдача, чтобы сотворить нечто по-настоящему волшебное. Те немногие руны, что Виктору удалось постичь за годы изысканий, были песчинкой, каплей в океане возможностей, открывающихся тому, кто осмелится нырнуть в тёмные глубины этой неизведанной материи. Руны были всего лишь отдельными, разрозненными буквами. И Виктор, словно младенец, овладел только несколькими из них — мог извлечь отголосок силы, произнести один звук из огромного алфавита символов и смыслов. Чтобы научиться складывать из этих букв слова, потребуются годы. Чтобы соединить слова в предложения — десятилетия. Виктор затянулся мерцанием глубже, чем намеревался. В его распоряжении не было столько времени. От этих тягостных мыслей шрамы под одеждой отозвались раздражающим зудом. Несомненно, несколько лет назад он совершил прорыв: воплотил в жизнь идею сделать из собственного тела живую азбуку, а из смешанной с мерцанием крови — чернила. Прорыв, стоивший Виктору слишком многого, но всё же прорыв неоспоримый. Открытие, проложившее ему дорогу в сознания других разумных, опоённых мерцанием существ. Зелье делало их понятными, превращало в распахнутые книги, куда Виктор мог заглянуть — пусть и ненадолго, — и прочитать корявый, не всегда вразумительный почерк. Он мог исправить написанное, оставить свои заметки на полях, зачеркнуть ненужное. Мог вымарать целые страницы воспоминаний из памяти. Мог и уничтожить, спалить открытую книгу дотла. Это было больно, тяжело, но он привык к боли, как никто другой. Всё ради прогресса, всё ради науки. Но как же интересно было бы научиться читать сознания тех, кто никогда не пробовал мерцание! Виктор экспериментировал и с такими подопытными, но каждый раз результат был один и тот же: ужасающая головная боль, спутанность мыслей у испытателя и полное отсутствие изменений у испытуемого. Кроме одного случая. Виктор поморщился и устало потёр тяжёлые веки колючей шерстяной перчаткой. Хватит об этом. Хватит думать о неудачах и посыпать голову пеплом. Сейчас главное — выжить, вернуться домой и продолжить работу. Кристаллы прогорели быстрее, чем Виктор надеялся, и сонливость накрыла его тяжёлым крылом. Он привык коротать ночи без сна, с головой уходя в свои исследования, но сейчас было трудно не поддаться усталости, сидя на месте и глядя на убаюкивающий танец пламени перед собой. Солнце не желало показываться из-за горизонта, не хотело даже намекнуть на своё существование; тишина затаившегося во тьме леса давила на барабанные перепонки, а костёр потрескивал, внушая мнимое умиротворение. Джейс Талис лежал на спине, не шевелясь, скрестив руки на груди, и только брови на переносице, казалось, теперь образовывали более глубокую складку. Что ему снилось? Виктор упёрся подбородком в колени, задержав взгляд на мужественном лице. Может, во сне рыцарь отчитывался перед Советом за проваленную миссию? Или докладывал о результатах своей отчаянной вылазки лично Мел Медарде? Говорили, что Джейс был её любовником. Ноксианская принцесса и простой, но упорный в своём честолюбии кузнец из небогатого рода. Виктор хмыкнул — беззвучно, без тени эмоций. Если это правда, то пара должна была выйти красивая, несмотря на разницу в происхождении. Незаметно для себя Виктор утонул в мыслях — они заглушили окружающие звуки, окутали его плотным коконом тишины и утащили в поверхностный, тревожный сон. Он встрепенулся, когда на востоке начало светлеть небо. Костёр догорел, уступив место подрагивающему жару углей. Джейс Талис смотрел на него спокойно, ни один мускул не дрогнул на его лице, когда Виктор, распрямив затёкшую шею, поднял на него взгляд, заторможенно моргая. — Хорош сторож, — пробормотал пилтоверец хриплым ото сна голосом. Виктор в ответ лишь коротко пожал плечами. Какая, в сущности, разница? Они выкрали у судьбы пару часов благодатного сна и всё ещё были живы. Правда, этот факт вызывал вопрос — надолго ли. Они наскоро проглотили по куску мяса, запив водой из фляги. Виктора мутило от соли, заглушавшей все прочие вкусы, но он заставил себя протолкнуть еду в горло. — Куда мы идём? — спросил он, тяжело поднимаясь на ноги и перехватывая руками посох. Джейс снова возился с какими-то тонкими рычажками на удобно лежащем в широкой ладони устройстве. Кажется, это было что-то вроде компаса. Виктор подавил в себе привычный приступ любопытства. — В поселение, — после долгого молчания бросил пилтоверец, избегая смотреть на пленника. — Нужна еда. Лошади. Я не могу вечно водить нас по лесу. «Ты ведь понимаешь, что это значит, рыцарь Талис? — мысленно обратился к похитителю Виктор, пряча победную улыбку. — Ты чужак в этих землях. Стоит нам войти в заунитское поселение — и твоя жизнь окажется в куда большей опасности, чем здесь, среди бесплодной, занесённой снегом чащи. Как только я перестану зависеть от тебя, я попытаюсь бежать. Вокруг будут мои люди. Ты окажешься в меньшинстве — и горе тебе, если попробуешь встать у меня на пути». Он молча буравил взглядом пилтоверца. Кажется, тот всё понимал. Виктор умел читать людские лица, и Джейс выглядел теперь точно так же, как вчера, в тот миг, когда решился броситься по следам монстра, разорвавшего его отряд. Он снова шёл навстречу смерти — и, похоже, снова надеялся избежать её. Виктор усмехнулся про себя. На этот раз опасность, нависшая над чужаком, дерзнувшим посягнуть на свободу придворного алхимика, была куда страшнее, чем челюсти любого зверя. Опять мимо потянулись однообразные, похожие друг на друга чёрные стволы; опять ноги, дрожащие и уставшие от ходьбы, проваливались в рыхлый снег. Механизм в руке рыцаря пульсировал едва заметным холодным светом. Виктор сосредоточился на обтекаемом позолоченном корпусе, сжатом в грубых пальцах похитителя, на светло-голубом свечении. Если думать только об этом, строить теории о внутреннем устройстве изобретения и его предназначении, то можно ненадолго отвлечься от ноющей боли в ноге, разгорающейся с каждым шагом. Казалось, свет, исходивший от механизма, становился всё ярче, всё чётче пробивался из фигурных прорезей в корпусе. Джейс остановился и, развернувшись вполоборота к пленнику, проронил: — Ты понимаешь, что я так просто не отпущу тебя? Не теперь, когда весь мой отряд погиб и я остался единственным, кто способен выполнить волю Совета. Я скорее убью тебя, чем позволю убежать, маг. Убью, чтобы ты и твои опыты больше никому не навредили. Надеюсь на твоё благоразумие. Виктор удивлённо вскинул брови, пытаясь понять, чем вызвана такая вспышка откровения. Перевёл взгляд вперёд — между уходящими ввысь ровными стволами серым прямоугольником темнела стена крестьянского дома. Слабый порыв ветра принёс собой запахи жарко натопленной печи и хлева. Всё встало на свои места. Крадучись, вышли они на грязную улицу небольшой деревушки. Земля под ногами превратилась в хлюпающее месиво, развороченное копытами лошадей и грубыми башмаками крестьян. От запаха козьего жира и помёта у Виктора скрутило живот ещё сильнее — несмотря на ядрёную смесь ароматов, есть хотелось смертельно. Они медленно шли по кромке дороги, там, где она превращалась в пологий спуск к овражку со стоячей, дурно пахнущей водой, покрытой тонкой коркой льда. Джейс положил руку на ножны у себя на бедре: — Не отходить далеко. Виктор усмехнулся. Со стороны могло бы показаться, что рыцарь заботился о его безопасности; на деле же он лишь хотел, чтобы пленник оказался в пределах удара, на случай, если тому взбредёт в голову выкинуть что-то безрассудное. Постройки вокруг выровнялись: вместо покосившихся полуразрушенных лачуг с обеих сторон дороги в тонком тумане теперь застыли аккуратные дома, с резными наличниками и ухоженными, хоть и бедными, двориками. Они приближались к центру поселения. — Сними свою чёртову нашивку, — прошипел Виктор, скосив взгляд на потемневший от грязи и крови золотой герб Пилтовера на груди у рыцаря. Тот молча повиновался: отстегнул ткань от наплечников, сложил и бережно опустил в заплечный мешок. «Бережнее, чем он обращается со мной, живым человеком», — пронеслась мрачная мысль в голове Виктора. И зачем он посоветовал спрятать герб? Глупость. Пусть бы каждая собака знала, что по земле Зауна бесцеремонно разгуливает пилтошка. — А ты одёрни плащ так, чтобы не было видно верёвок. Ну! — Процедил Талис в ответ, крепче сжимая рукоять кинжала на поясе. Виктор усмехнулся, закутавшись в плащ, пряча обвязанные шнуром запястья в плотных складках ткани. Какая очаровательная в своей наивности игра. Как будто что-то могло спасти пилтоверца, самовольно шагающего прямо в смыкающий свои металлические зубы капкан. Они остановились у грубо построенного, крепкого, как крестьянские руки, двухэтажного дома. На углу бесшумно покачивалась деревянная табличка: таверна. В глубине двора всхрапнула лошадь — кажется, позади здания располагались конюшни. Из-за плотно закрытой двери донёсся едва слышный звон посуды. — Надеюсь, у тебя есть хотя бы несколько монет на простую похлёбку, — процедил Виктор сквозь зубы, сглатывая предательскую собравшуюся на языке слюну. — Все мои запасы ты вытряхнул в снег, если помнишь. Джейс не ответил — лишь глубоко вздохнул, словно собираясь нырнуть в тёмную, мутную воду, и распахнул перед ними дверь таверны. Внутри уютно пахло просмолённым деревом, луком и старыми влажными шкурами. Женщина, протиравшая столы засаленной тряпицей, широкоплечая и скорее похожая на воительницу, чем на кухарку, повернула голову на звук шагов. Замерла на секунду, осматривая гостей пристальным, настороженным взглядом. Потом заткнула тряпку за пояс, выпрямилась и поприветствовала их без тени улыбки. — Что у вас сегодня? — громко спросил Виктор, усаживаясь за стол и прямо встречая её взгляд. Пусть слышит акцент. Пусть видит лицо. Несмотря на то, что Виктор предпочитал вести незаметную жизнь, пропадая в мастерской и редко появляясь на людях, он надеялся, что его положение при дворе Силко позволит даже простолюдинам из отдалённых уголков Зауна признать в нём придворного алхимика. — Мясная похлёбка. Лепёшки с пряным маслом. Жаркое из дичи, — проговорила женщина, не спуская глаз с Виктора. Он скользнул взглядом по её обветренному лицу, всмотрелся в тёмно-карие радужки. Наивно было полагать, что вещество столь дорогое, как мерцание, могло быть по карману обычной крестьянке. Её разум оставался для него запечатан. — Мы возьмём всё, — сухо отозвался Джейс, также изучая женщину. Она повернулась к нему, бесстрастно проследила за движением его пальцев, развязывающих мешочек, туго звякнувший монетами. Немыслимое состояние по меркам Зауна — Виктор понимал это, даже не заглядывая внутрь: кошель, набитый золотом, был раздут до предела. Какое же чудовищное безрассудство: только ради этого по-пилтоверски неуместного богатства глупого рыцаря могли среди белого дня зарезать местные головорезы. Все тревоги ненадолго растаяли, когда на стол перед ними опустились тарелки с простой, но горячей и наваристой похлёбкой, глубокие блюда с грубо нарезанным мясом и картофелем, лепёшки с чёрными зажаристыми пузырьками, блестящие растопленным, впитавшимся в тесто маслом. Виктор накинулся на еду с жадностью зверя, почти не жуя, обжигая язык, то и дело роняя ложку из пальцев, укутанных в грубую ткань. Один раз она даже упала под ноги, гулко ударившись о каменный пол. Виктор поднял её, повертел у лица, сдул налипшие травинки сена. Несмотря на то, что этот маленький спектакль стоил ему нескольких секунд без вкуса еды на языке, он краем глаза заметил, что хозяйка наблюдает. Видит верёвки, стягивающие его запястья. Джейс Талис ел быстро, не поднимая взгляда от тарелки, глотая пищу большими кусками. Видимо, такому телу требовалось ещё больше сил, ещё больше энергии, чтобы продолжать существовать. Приятная тяжесть наполнила желудок, потянула веки вниз. Почти так же хорошо, как мерцание. — Нам нужны лошади, — вновь обратился к женщине Талис, вытирая жир с жёсткой щетины. — Я видел конюшню на заднем дворе. — Нет покамест лошадей, — просто откликнулась хозяйка. Она только что вернулась с улицы, принеся в руках охапку припорошенных снежной крупой поленьев. — Мужчины на охоту уехали, в стойле только жеребчики и беременная кобыла. Вас не утащит, — она с ухмылкой окинула взглядом могучую фигуру рыцаря. — Придётся переночевать здесь, — с лёгкой улыбкой предложил Виктор, откидываясь на спинку стула. — Мы почти не спали последние две ночи. Даже если ты найдешь лошадей сегодня, мы не сможем и третью ночь провести без сна в седле. Не глупи. Джейс уставился в прожилки досок, из которых был сколочен стол. Виктор наблюдал за ним с плохо скрываемым торжеством. Загнанный в угол медведь — вот кто сидел сейчас перед ним. Большое, измученное животное, слишком тупое, чтобы понять: бежать уже некуда, а маленький, чахлый человечишка, которого он мог переломить пополам одним ударом лапы, оказался сильнее — в терпении, в хитрости, в умении следовать плану. Виктор перевёл взгляд на хозяйку, хлопотавшую у камина, и та ответила ему едва видным кивком. Он выиграл. Они поднялись в тесную комнатушку на втором этаже. Две узкие кровати с накинутыми поверх жёстких лежанок шкурами — такие короткие, что пилтоверец вряд ли смог бы вытянуться на одной из них во весь рост, — да сундук для вещей — вот и всё убранство. Виктор опустился на свалявшийся от времени мех, подобрал под себя ноги и прислонил посох к изголовью. Джейс сидел напротив, уперев локти в колени, низко опустив голову. Грязные волосы неопрятными прядями упали на лоб, скрыли лицо в тенях. Аскетизм обстановки, крошечное окно, каменные стены — на миг Виктору почудилось, что он в тюремной камере, а перед ним не славный капитан столичной гвардии, а приговорённый к казни преступник. В сущности, так оно и было, и они оба это знали. — Что собираешься делать? — спросил Виктор, не шевелясь и не меняя позы. — Не знаю, — последовал бесцветный ответ. На секунду Виктору стало жалко этого большого, наивного человека. Медведь с выколотыми глазами, глупо тычущий свою смертоносную морду в осиное гнездо. Был ли он слепым с рождения или его ослепили, залив в глазницы расплавленное пилтоверское золото? Время шло. Сухо трещал вощёный фитиль, воск слезами стекал по оплывающей свече. Скоро пришлось бы зажечь новую. Неожиданно с улицы донёсся приглушённый шум и ржание лошадей. — Пойду посмотрю, — бросил рыцарь, не поднимая взгляда от пола. Встал, заслонив собой всколыхнувшееся пламя, и вышел. Не взял молот. Не связал пленника, не удосужился даже припугнуть его очередной угрозой. Виктор вздохнул. Он прекрасно знал: именно так и выглядит отчаяние. Вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском умирающей свечи. С улицы донеслись голоса. Лошадь ударила копытом. Потом ещё — и ещё. И снова всё стихло. Виктор ждал. Они ввалились в комнату вчетвером, и в ней сразу стало тесно. Запахло благородными дорогими маслами и железом. Джейса, избитого и полуживого, швырнули на пол — Виктор успел лишь заметить вспухшее, залитое кровью лицо. Метили по затылку и темени, чтобы выбить из пилтоверца всю дурь и быстро погрузить в беспамятство. Виктор замер, и только его глаза продолжали следить за вошедшими. — Барон Финн, — тихо, но с достоинством произнёс он, глядя на мужчину, лениво прислонившегося к косяку двери. — Придворный алхимик Виктор, — насмешливо процедил тот, и его позолоченная нижняя челюсть блеснула в свете догорающей свечи. Кажется, Виктор некогда работал над её чертежами, создавая утончённый механизм, но до сих пор не видел, как она выглядит на хозяине. Было бы любопытно рассмотреть барона ближе, проверить, как металлические детали — не без помощи огромных доз влитого в тело мерцания — срослись с мышцами и костями. Было бы, если бы внимание Виктора не отвлекало хриплое, поверхностное дыхание лежавшего на полу пилтоверца. — Уютно у вас тут, я погляжу, — Финн небрежно оттолкнулся от косяка и сделал шаг внутрь, шурша богатыми, сшитыми на заунитский манер одеждами, усыпанными металлическими элементами. Двое его охранников посторонились, выпрямившись у стен. — А мне доложили, что вас похитили и держат против воли. — Так и есть, — спокойно ответил Виктор, чуть приподняв руки над коленями. Барон коротко кивнул одному из своих людей. Тот шагнул вперёд — блеснуло лезвие, и стягивающие запястья путы упали на пол вместе с колючими рукавицами. Виктор машинально потер покрасневшую, натёртую верёвками кожу, чувствуя, как под ней бьётся кровь. — Что с этим делать? — второй головорез пнул Джейса в бок и оскалился. — Отвезём в моё поместье, — промурлыкал барон, откинув голову и поправляя меховую накидку на плечах. — Хороший материал. По коже Виктора пробежал липкий холодок. Барон Финн, изуродованный бесконечными схватками и грубыми алхимическими экспериментами — в том числе над самим собой, — славился своей жестокостью и бесчеловечием. Никто точно не знал, что творится в подвалах его особняка, затерянного в глубине глухого леса. Зато всем было известно, кто охраняет его покои: бездушные существа, изменённые до неузнаваемости, из которых выжгли всё человеческое, всё живое. Даже в охоте Финну не было равных — его твари, некогда похожие на собак, не знали усталости и жалости, могли днями идти по следу, роняя на снег гнилостно пахнущую слюну. Виктор не мог не заметить жадный блеск в глазах барона, когда тот сверху вниз осматривал рыцаря. Хороший же из пилтоверца выйдет слуга. — При всём уважении, — Виктор спустил ноги с кровати и прямо посмотрел в глаза гостю, — этот ублюдок прикончил моих людей, а меня два дня таскал по лесу без еды и воды. Я пообещал себе убить его и намерен сдержать слово. Не лишайте меня законного права на месть. Барон несколько секунд молча переводил взгляд с лежавшего на полу пилтоверца на Виктора и обратно. Цокнул языком и рассмеялся. — Видимо, у меня нет выбора, достопочтенный алхимик, — надменно проворчал он. — Как я могу отказать любимцу нашего господина? Разве что постарайтесь не слишком запачкать комнату — доброй женщине, которая послала за мной, потом придётся прибираться. — Не беспокойтесь. Я и сам не люблю беспорядок. Морщась от пронзительно вскрикнувшей в ноге боли, Виктор опустился на колени. Пилтоверец начал приходить в себя: веки задрожали в тщетной попытке разомкнуть слипшиеся от застывшей крови ресницы. Рыцарь попытался отползти, упираясь локтем в пол, но тело подвело его, и он беспомощно прислонился к стене, наблюдая за Виктором одним приоткрытым, покрасневшим от удара глазом. Виктор не спешил. Он присел рядом, осторожно развязал одну из сумок на бедре пилтоверца и достал мешочек с пурпурными кристаллами и трубку. Слава богам, трубка уцелела после схватки с людьми барона. Свеча на столике уже превратилась в бесформенную массу оплывшего воска, когда Виктор забил мерцание в чашу. Финн собственноручно щёлкнул искусно сделанным огнивом, склонившись над алхимиком в насмешливом поклоне. Виктор выпустил плотное фиолетовое облачко дыма прямо в лицо своему похитителю. — Не дёргайся, ладно? Тогда всё произойдёт быстро. Он хотел было потянуться к кинжалу на поясе рыцаря, но рука сама собой остановилась: изящные тонкие пальцы застыли напротив неотрывно следящего за ним карего глаза. Что мешает попробовать? Доказать барону силу, о которой тот, должно быть, слышал лишь обрывочные рассказы. Даже если ничего, как всегда, не получится — какой-то эффект да будет. Театральное представление порой важнее результата. Пальцы, ледяные и сухие, коснулись липкого от крови, горящего лихорадкой лба. Виктору почудилось, что он соскальзывает в тёплую стоячую воду; на душе внезапно стало и тоскливо, и спокойно. Комната пошатнулась: тени выползли из углов, раздвинули стены, поглотили догорающий огонёк свечи, силуэты людей Финна, самого барона, мебель, воздух, пространство. В навалившейся тьме что-то переливалось, пульсировало, вспыхивало и гасло, и Виктор почти испугался безбрежности космоса, в котором оказался. Он хотел отдёрнуть руку, но горячая кожа будто расплавилась, срослась с подушечками его пальцев, соединив два организма в единое существо, уходящее спиралями в бесконечность. Виктор летел куда-то, стремительно падал, тонул. Кто-то падал рядом, отчаянно цепляясь за него как за единственное настоящее, что можно найти в этой бездне. Вокруг вспыхивали и гасли золотые всполохи; слышались голоса, музыка, лязг оружия, песни и всхлипы. Нарастала боль. Было непонятно, что пытался сделать тот, кто вцепился в него: отчаянно использовать Виктора, чтобы выбраться из смыкающейся вокруг них темноты? Уничтожить его, когда тот оказался так уязвим? Или схватиться так крепко, чтобы слиться в единое нечто и погибнуть вместе, так и не сумев выбраться на поверхность? Где-то далеко, на другом конце вселенной, пальцы с треском оторвались от пылающего лба, оставив на нём овальные прижжённые отпечатки. Трубка упала на пол, откатившись в сторону и рассыпав по доскам шипящие, тлеющие кристаллы. Виктор медленно приходил в себя, глотая воздух дрожащими губами. Карий глаз больше не смотрел на него: он закатился вверх, обнажив мутную склеру с сеткой лопнувших сосудов. В уголках рта, на небритой щетине, запеклась пена. Виктор сглотнул и машинально взглянул на свои пальцы. Ледяные. Невредимые. Джейс Талис не дышал. Послышались размеренные хлопки — барон аплодировал. — Истинная честь — увидеть работу мастера своими глазами, — усмешка в его голосе смешивалась с искренним восхищением. — Как чисто, как… Не по-магически скучно. Нам пора. Виктора, заторможенно моргающего и всё ещё не оправившегося от потрясения, подняли на ноги. Он пытался осознать произошедшее. Это напоминало тот единственный случай, когда он смог проникнуть в разум не опоённого мерцанием человека. Когда впервые убил — запаниковав, не справившись с новизной ситуации. И всё же теперь было иначе. Что именно было иначе? Что вообще произошло? Что, что, что? — Вперёд, — его бесцеремонно ткнули в плечо, заставляя выйти из комнаты. Тяжёлая поступь людей барона, запах масел, исходивший от самого Финна, грубо возвращали в реальность. Вот бы остаться — возле бездыханного тела, исследовать, проверить догадки… Попробовать вновь соскользнуть в тот безмятежный, упоительно страшный космос, в предсмертную агонию угасающего сознания… Но Виктора уже вытолкнули из здания в промозглый холод сгущающихся сумерек. — Не давайте ему коснуться себя, — услышал он за спиной голос барона, и в тот же миг в поясницу уткнулось что-то тонкое и опасно острое. — Что происходит? — выдохнул Виктор, застыв на месте. Тупое оцепенение спало, мышцы напряглись, а разум закружился, как вспугнутая птица. Финн обошёл его по широкой дуге, останавливаясь напротив. В туманном свете тонкого, выглядывающего из-за верхушек деревьев месяца мутно блеснула позолоченная челюсть. — Думал обмануть меня, маг? — насмешливо проговорил он, играя огнивом. — Убить своего сообщника, чтобы я поверил, будто ты до сих пор на нашей стороне? — Сообщника? — тупо повторил Виктор. — Что всё это значит? — Это значит, что твоё наглое предательство раскрыто, — барон рассмеялся, и ровные механические зубы сверкнули красным отсветом пламени. — Силко обо всём доложили, алхимик. О засаде, о твоей жалкой попытке прикрыть измену похищением. Что, пилтошки предложили больше золота? Мастерскую попросторнее? Чем они купили тебя, падаль? В голосе Финна не осталось самодовольства — только опасная, едкая ненависть. Он сплюнул в снег у своих ног. — Но… всё не так, — услышал Виктор собственный голос, дрожащий и слабый. Остриё клинка сильнее вжалось между позвонками. — И ты думаешь, я настолько туп, чтобы в это поверить? Ты даже не был связан, — презрительно процедил барон. — Я надеюсь, тебя в конце концов отдадут мне. Ведь именно я поймал тебя. Тогда я поступлю более осмотрительно: отрежу тебе кисти и повешу их в главной зале, как маленькие оленьи рожки. Тебе они всё равно больше не понадобятся. Надеюсь, Силко не сильно тебя покалечит, чтобы я мог позабавиться вдоволь. Виктор не услышал последних слов. Он уже видел собственные руки — серые, обескровленные, с растопыренными пальцами, висящими на деревянной подставке над жарко потрескивающим камином. Он уже боролся за жизнь. Не было времени на расчёты, на планы. Барон пошатнулся и захрипел. Запустил пальцы в рот, будто пытаясь вырвать механическую челюсть из собственного лица. Упал на колени в жидкое месиво у дороги, царапая горло длинными, ухоженными ногтями. — Убью, — прошипел Виктор сквозь зубы, почувствовав, как дёрнулось прижатое к спине лезвие, разрезая ткань плаща. Он уже пришёл в себя, хотя Финн ещё продолжал хрипеть и дёргаться, лежа на снегу в луже собственной рвоты и мочи. Всё было кончено одним быстрым, отточенным движением. Барон жрал мерцание горстями. Это было легко. — Пошли прочь, — произнёс Виктор как можно твёрже, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала накатывающая волнами паника. Охранники барона были чисты. Тот не делился сокровищем со своими людьми. Оставалось только блефовать. — Пошли прочь сейчас же, или сдохнете так же, как хозяин. Холод клинка исчез. Под подошвами охранников заскрипел снег. Они поспешно подняли тело своего господина и растворились в ночной темноте. Вдали скрипнули колёса, лошади коротко всхрапнули и, сорвавшись с места, понеслись галопом, унося пахнущее маслами и смертью тело прочь по теряющейся среди глухого леса дороге. Виктор понял, что забывал дышать, и резко втянул ноздрями морозный, влажный воздух. Он остался в полном одиночестве.