Красной лентой на рассвете

‎Поляна с пожухлой и колючей травой встречает Фэн Синя предрассветной дымкой тумана. В темноте он совершенно не разбирал, куда шёл, и теперь даже не смог бы сказать, как далеко позади оставил гору свежих трупов — весь отряд, к которому он пару дней назад присоединился, этой ночью был разгромлен вражеской атакой. ‎ ‎Фэн Синь оседает на землю и, опираясь спиной о сухое поваленное дерево, поднимает глаза к небу. Он смотрит на тяжёлые тучи, на верхушки лиственниц, что кромкой леса огибают поляну, расплывающимся взглядом улавливает чёрное пятно ворона. ‎ ‎Что угодно, только бы отвлечься от боли, пронзающей до основания позвоночника при каждом глубоком вдохе и заставляющей холодные капли пота срываться с висков. Только бы не думать о липкой крови, что проступает даже через повязку, которую Фэн Синь наскоро сделал из нательной рубахи, и пачкает ладони. ‎ ‎Не думать о том, что его жизнь заканчивается так жалко, а из воспоминаний за последний год лишь передовая фронта с её звоном мечей и надсадными стонами. ‎ ‎Знал ли Фэн Синь что-то, кроме нескончаемой войны? Теперь уже кажется, что нет. ‎ ‎Веки начинают тяжелеть, но он заставляет себя распахнуть глаза, задерживает хриплое, вырывающееся из сжатых губ дыхание и напрягается. Обводит взглядом светлеющую пустую поляну. ‎ ‎Показалось? ‎ ‎Но не успевает он расслабиться, как вновь шуршит трава, и на этот раз откуда-то сбоку отчётливо слышится звон доспехов. Чья-то фигура опускается на колени, наклоняясь к Фэн Синю, и перед лицом яркой вспышкой мелькает повязка на лбу. ‎ ‎Огненно-красная в этом тусклом, сером тумане. ‎ ‎Тело действует инстинктивно, само по себе, и он бросается к луку, несмотря на то, что колчан его давно пуст. От резкого движения темнеет перед глазами. ‎ ‎— Не дёргайся, — слышится раздражённый, предупреждающий голос. ‎ ‎Но слишком живы воспоминания об этих кровавых повязках, что Фэн Синь ночами высматривал в карауле. Которые столько раз видел в сражениях, и в которые привычным, отточенным движением выпускал одну стрелу за другой. ‎ ‎Всё его нутро буквально кричит «враг!», но Фэн Синь под чужим пристальным взглядом способен лишь на жалобный стон. ‎ ‎Юноша приподнимает его стёганку, осматривая пропитавшуюся насквозь повязку, и поджимает губы. ‎ ‎— Ты что, безрукий? Сделано отвратительно. ‎ ‎Даже помутнившимся сознанием Фэн Синь понимает: хотел бы добить, сделал бы это сразу, так, что он и заметить бы не успел. Да и добивать, в общем-то, ни к чему — сам вскоре отправится к предкам, без всякой помощи. Фэн Синь для этого сюда и пришёл. ‎ ‎Но что он не может понять, так это почему тот садится ближе и снимает ножны, откладывая саблю из тёмной, недешёвой стали в сторону. Затем и вовсе расстёгивает кожаные ремни, отправляя в траву и доспехи. Простому ламеллярному нагруднику Фэн Синя, скинутому где-то в лесной чаще, и близко с ними не сравниться. ‎ ‎Когда незнакомец стягивает шлем, выбившиеся смоляные пряди падают на лицо. Он переплетает их заново, заправляя за уши и туго закрепляя хлопковым шнуром. ‎ ‎— Волосы такие длинные… блестящие, — хрипло бормочет Фэн Синь. — Прямо как у моей младшей сестры… ‎ ‎Юноша — он бы даже сказал мальчишка, рассмотрев теперь повнимательнее — распускает повязку, сосредоточено хмурясь. ‎ ‎Фэн Синь, переведя дыхание, продолжает: ‎ ‎— …Были. Погибла от ваших рук. ‎ ‎— А вы мою мать убили. Мериться горем теперь будем? — цокает тот, промывая рану из фляги. ‎ ‎Фэн Синь болезненно морщится, сжимая кулаки, и сосредотачивается на чужом белоснежном лице. ‎ ‎— Ты и возрастом где-то как она. Как тебя сюда занесло-то? Ребёнок почти. ‎ ‎— Повезло, что для армии шестнадцать — это не ребёнок, — фыркает он, копошась и доставая что-то из мешочка на наплечной подвеске. — С войны я хоть какое-то время мог ей жалование отправлять. Работать на империю иногда выгодно. ‎ ‎Глаза Фэн Синя лихорадочно блестят, но он продолжает пристально смотреть, ловя взгляд глубоких, обсидиановых глаз напротив. Тот правда совсем-совсем юный, однако столь серьёзен и сконцентрирован в попытке помочь врагу, что Фэн Синь чувствует непреодолимое желание узнать о нём что-то ещё. ‎ ‎Он с трудом раскрывает пересохшие, потрескавшиеся губы. ‎ ‎— Как твоё им?.. — но не успевает договорить, как всё его существо пронзает ослепляющая вспышка боли. ‎ ‎Он запоздало слышит свой собственный крик, распугивающий всех птиц в округе, и такое далёкое, что, кажется, будто привидевшееся: ‎ ‎— Му Цин. ‎ ‎Фэн Синь сжимает зубы до скрежета и воет. Большая удача, что нашлась соль, которой можно обеззаразить рану, но ему в этот момент кажется, что лучше бы его бросили умирать. ‎ ‎Му Цин. Му Цин, — повторяет про себя, пытаясь держаться за эту мысль, за это имя, будто за единственное, что у него вообще есть. ‎ ‎Красивое. ‎ ‎— Ты сам-то не намного старше, — слышит Фэн Синь сквозь звон в ушах, — а ребёнком обзываешь. ‎ ‎Му Цин не любитель болтать по пустякам, даже совсем наоборот, но ему необходимо, чтобы тот оставался в сознании, пока он начинает зашивать. ‎ ‎— Зачем вообще с таким ранением сюда брёл? Вряд ли же тебя ближайшая ветка так проткнула. Жить надоело? ‎ ‎Фэн Синь сипло стонет, запрокидывая голову. ‎ ‎— Я… н-не хотел там… — он со свистом втягивает воздух. — Хотел умереть свободным. ‎ ‎— Видимо, просто хотел умереть, — бубнит Му Цин осуждающим тоном. — Но не повезло: внутренние органы не задеты, поэтому я смогу тебя подлатать. ‎ ‎Когда зрение проясняется, Фэн Синь всё же решает посмотреть вниз, сосредотачиваясь на чужих движениях и подготавливаясь к повторяющейся пронзающей боли. ‎ ‎С удивлением он обнаруживает вместо костяной иглы, которую видел у товарищей, и которой тем случалось накладывать швы, тонкую, женскую иглу для шитья. Откуда-то в мешке оказались и льняные нити вместо конского хвоста. ‎ ‎Пальцы Му Цина двигаются умело и ловко, почти изящно, оставляя ровные, хорошо стянутые края. Фэн Синь крупно дрожит, но засматривается на них, отвлекаясь, и становится будто бы даже немного легче. ‎ ‎— Мама с детства вышивать учила. Кто же знал, что пригодится таким образом? ‎ ‎Заканчивая, Му Цин откусывает нить и вынимает маленькую коробочку с перетёртыми травами. Горько пахнет полынью, когда он бережно накладывает их на рану. ‎ ‎— Ты т-такой красивый, — шепчет Фэн Синь, измученно улыбаясь. — Тебе бы не на войну, а знатным молодым господином быть. Носить утончённые одежды тебе под стать. ‎ ‎— Окончательно рассудок-то не теряй, — ворчит Му Цин, перевязывая рану новым лоскутом ткани. Он низко склоняется над ней, пряча лицо, но Фэн Синь всё равно замечает покрасневшие кончики ушей. — Всё. Жить будешь. ‎ ‎Он отстраняется и переползает к дереву, так же полуложась на него, а Фэн Синь молчит, обдумывая эту мысль. ‎ ‎Будет жить, значит? ‎ ‎Да разве это можно назвать жизнью? ‎ ‎— И зачем? — тихо спрашивает он у сильнее нависших туч. — Только и вижу, что битвы да вечные смерти. Осточертело. ‎ ‎Му Цин не говорит ни слова так долго, что Фэн Синь поворачивается к нему, заставляя своё ватное тело двигаться. ‎ ‎— Я… я не это имел в виду, — неловко бормочет он, с усилием держа веки открытыми. — Спасибо, что спас. Я перед тобой на веки в долгу. ‎ ‎Му Цин устало закатывает глаза. ‎ ‎— Закончится всё. Обязательно закончится. Мама всегда так говорила, — он прикрывает глаза и трёт ладонью между бровей, подавляя измождённый стон. — Я иду передавать сведения генералу. Не спал двое суток, так ещё и ты на пути умирать вздумал. ‎ ‎— Приляг ненадолго, чуть что — разбужу, — Фэн Синь с трудом передвигает губами, и сам балансирует на грани. ‎ ‎— Знаешь, сколько подобных случаев? Ты помог кому-то, расслабился, а он тебя потом и убил. Много ли искренности в ваших словах о долге? — голос Му Цина понемногу затихает, и он роняет голову Фэн Синю на плечо. — Доверять никому нельзя. ‎ ‎И мгновенно засыпает. ‎ ‎Фэн Синь слушает его размеренное дыхание, теплом касающееся шеи, и несмотря на плывущую картинку перед глазами, стойко держится, неся своеобразный караул. Он докажет, что хоть одному единственному человеку Му Цин доверять всё-таки может. Фэн Синь это доверие не потеряет. ‎ ‎Сегодня они положились друг на друга с тем, на кого первой реакцией Фэн Синя было схватить оружие. С одним из тех, с кем он уже целый год ведёт кровавые сражения. ‎ ‎Обязательно всё закончится? ‎ ‎Благодаря Му Цину на это и правда теперь есть надежда. ‎ ‎