Я знаю, что виноват

Антон шёл домой. Фонари на перекрёстке ярко освещали дорогу, но мысли о поцелуе с Полиной не давали ему покоя. Он чувствовал себя самым счастливым мальчишкой на свете. Казалось, что весь мир крутится вокруг этого момента. Он так увлёкся мечтами, что не сразу заметил фигуру, стоящую в тени. — Привет, Петров, — раздался резкий голос, и фигура резко качнулась, выходя из тени прошлого фонарного столба. Антон вздрогнул. Он узнал этот голос, но не мог понять, почему Рома Пятифанов стоит тут так поздно. Кого-то ждёт? Полину…? — Ты почему на репетицию не пришёл? — продолжил шатен, медленно выходя на свет. — Тебя, значит, все ждали, а ты, оказывается, с девчонкой целовался? Лицо Ромы было искажено злобой и ревностью. В руке он сжимал что-то блестящее, то и дело прокручивая меж пальцев. Антон понял, что это нож-бабочка. Та самая, которой он размахивал по поводу и без, стоило первому только сблизиться с хулиганом всея семидесятой школы. Ему стало страшно. — Это не твоё дело, — ответил Антон, стараясь говорить уверенно, хотя сердце бешено колотилось в груди. — И зачем тебе нож? Убери его, пожалуйста. — Ещё как моё! Ты нашу «команду Вольтрона» предал, ради девчонки! Ты — предатель! А как я, по-твоему, без ножа вскрою твою паршивую плоть и проверю, что внутри у предателя? Пятифанов замялся. — Ты был у моей Полины? Рисовал её, трогал? — тон приятеля сменился злобным, враждебным и каким-то необузданным. Петров знал, что Ромка не в ладах со своей кукухой, но чтобы настолько… — Жалкий, грязный ублюдок! Шатен чуть было не ревел от душащей его ревности и полнейшей разочарованности в новом друге. «Команда Вольтрона» распалась, едва собравшись. А всё из-за мимолётных чувств к Полине, хотя давно влюблённый в «первую скрипку» хулиган и не знал толком, как всё было на самом деле, — слишком быстро, чтобы Антон успел бы что-либо предпринять, хотя до последнего сопротивлялся всплеску гормонов Морозовой, что всегда была хладнокровна и далека от грязно романтики, ища идеалы в искусстве и музыке. Рома бросился на Антона. Блондин успел отшатнуться, но почувствовал резкую боль в районе живота. На мгновение показалось, что «бабочка» была из магазина приколов, потому как жертва обстоятельств не сразу почувствовал проникновение лезвия глубоко в его плоть, сочтя холодное оружие за фальшивую игрушку с прячущимся лезвием в саму рукоятку. Но боль, запоздавшая на несколько секунд, была реальной. Острие не только прорвало ткань болоньевой куртки, оно было уже глубоко под нежной кожей и едва доставало до внутренностей, но первые капли алой, юношеской крови уже брызнули на белый снег, искрящийся в свете уличных фонарей. Настоящая пацанская разборка, достойная «Оскара». Сёма, своевременно получивший по щам от осмелевшего за эту неделю Антохи, и рядом не стоял. Уже не стоял, очевидно валяясь где-нибудь в тайге, под высокой сосной, и начав разлагаться, так и не став найденным, — хотя свинтуса вряд ли бы кто-то искал, если уж сам Рома, главный враг народа и ментов, грозился его пришить. Все забыли. Или были слишком слабы и, несвойственно им, опустили руки, прогнувшись под систему сильнейших. Антон, покосившись, упал ладонями на снег, а Рома, словно обезумевший, навис на приятелем, в одночасье ставшим для главаря предателем и изменником, стоило только Тохе сделать один неверный, по мнению хулигана, шаг и попытаться увести у него Полинку. Антон попытался закрыться руками, но тщетно. Он слышал, — через затуманенную пелену неминуемо подплывающей кончины шестиклассника, как Рома выкрикивал проклятия, называл его предателем всей команды, явно не желая ни с кем делиться своей возлюбленной, которая сама же и слала назойливого «жениха» куда подальше, но всё вокруг плыло. Зеленоглазый почувствовал, как силы покидают его. Всё вокруг стало медленно темнеть: глаза, полные слёз и обиды, медленно закрывались, а липкое чувство скорой гибели и постыдной смерти от ножа малолетнего убийцы всё сильнее давило на мозг, перемежаясь с обильным кровотечением и ноющей болью от тяжких, ножевых ранений, из раза в раз наносимых шатеном. Рома был похож на одичавшего зверёныша, что наконец дорвался до лакомой добычи и разберётся сейчас с нею по всем законам выживания в этой полупрогнивший среде обитания. Закон джунглей… В нашем случае, сибирской тайги. Антон, только начавший свыкаться с местными «порядками» и анархией, что творил Ромка Пятифанов, подчинив себе весь свой район и даже в какой-то мере «мента поганого» Тихонова, состоя у того на учёте по мелким хулиганствам, медленно, невыносимо болезненно, — во всех смыслах этого слова, — осознал, что прощается с бренным миром, не успев его ощупать и обнюхать со всех сторон, как бы это аллегорично не звучало.

***

Константин Тихонов, патрулировавший район на милицейском «УАЗике», что каждый раз трясся, налетая на камни, коими была усыпана просёлочная дорога, и вздрагивал от проваливания в рытвины, неожиданно, проезжая мимо развилки, что вела в посёлок, заметил на дороге что-то странное. Два подростка, один из которых стоял над другим, замахиваясь острым ножом, — чуйка следователя и в этот раз его не подвела, — а затем быстро побежал прочь. Лейтенант тут же поспешил к ним, паркуя «УАЗик» на обочине. — Эй! — крикнул он, подбегая ближе и держа табельный пистолет наготове, понимая, что фигура, что нависала над жертвой, была Пятифановым, его «несносным малолетним уголовником». — Что тут произошло? Тихонов увидел Антона, лежащего на земле в луже крови и с насквозь распоротым брюхом, — так когда-то шутила Катюша Смирнова о пропавшем бесследно Бабурине. Его сердце сжалось, — он сразу узнал этого мальчишку. Того самого новенького в их посёлке, что помогал ему с поисками пропавшего Семёна, но, увы, безрезультатными. Для обоих. — Держись, парень! Я уже вызвал скорую! — сорвался на отчаянный крик Тихонов, доставая рацию. Мужчина присел рядом с Антоном, осторожно приподнял его голову и прижал к своему тёплоту бушлату. — Ты только не закрывай глаза, слышишь? Не смей! Что я родителям твоим-то скажу, жертва обстоятельств и злобного мстителя, а? Антон не отвечал. Мальчонка лишь слабо дышал, а его взгляд был устремлён в пустоту. Тихонов почувствовал, как Антон ослабевает, но не сдавался. Он продолжал говорить, пытаясь удержать его в сознании. — Я найду того, кто это сделал, — шептал он, — я тебе обещаю. — Рома… это он-н… он хотел м-моей смерти, — прошептал Антон, прежде чем потерять сознание. Лейтенант всё понял. Он поднялся и побежал за беглецом. Рома Пятифанов был ему знаком, он уже давно числился в его «списке». Теперь же этот прохиндей зашёл слишком далеко. Шатен бежал недалеко, — Константин поймал через несколько кварталов, призывая шалопая остановиться и угрожая колонией строгого режима. Он не сопротивлялся, когда Тихонов надел на него наручники. — Вы что делаете, Константин Владимирович? Я ничего не делал! — истошно кричал Рома, но его голос дрожал. — Вы же помните, что я обещал вас удивить? — А я тебе не верю, — сухо ответил Тихонов. — Антон серьёзно ранен, я уже вызвал ему скорую, и если он не выживет, ты загремишь надолго. Ты ведь знаешь, что это такое, да? Тебя ждёт та же судьба, что и твоего отца. Рома вздрогнул. Он знал, что его отец сидит в колонии за убийство, и что он всегда боялся повторить его судьбу. Тихонов знал, что отец Ромы отсидел срок за убийство, совершённое после возвращения из Афганистана. Лейтенант сам часто слышал, что это место ломает людей. Ромка же, после такого, попадёт в колонию, где ему не будет места среди других подростков. Он станет изгоем, коего поначалу видел в Петрове, когда тот только перевёлся из городской школы, и никто не захочет иметь дело с уголовником, за плечами которого сто пятая статья. Это будет его наказание. И за это Роману будет больно больше всего. А сам Рома, в этот момент, осознал, что совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он предал себя, свою команду, — Бяша точно будет сторониться своего предводителя после такого, — свои принципы; ради чего-то, что ему даже не принадлежало. И теперь он поплатится за это.

***

В кабинете участкового было тихо и душно. Рома Пятифанов сидел, опустив голову, на старом, деревянном стуле. Напротив, за лакированным столом, сидел Константин Тихонов, хмуро глядя на него. — Рома, — начал Тихонов, его голос был глухой, — почему ты это сделал? Ты ведь знал, что я тебя заберу. Твой отец сидит за убийство. Ты хочешь повторить его судьбу? Роман поднял голову. В его глазах не было ни страха, ни сожаления. Была только злость и обида. — Это всё из-за него, — прошипел шатен. — Из-за этого выскочки, Петрова! Он всё испортил! Он влез туда, куда его не просили. — Куда? — уточнил Тихонов. — Расскажи мне, что ты имеешь в виду. — Он украл её! — Рома сжал кулаки, закусив нижнюю губу в попытках сдержать эмоции, в чём он явно проигрывал тому же Петрову. — Я столько времени за ней бегал, а он, этот «заяц-беляк», просто пришёл и забрал! Он ведь даже не наш! Он новенький! Следователь понял. Ревность. Обычная, подростковая ревность, ничем не подкреплённая в его строго выверенном мире рапортов и законов. — Так ты порезал его из-за, как ты выражаешься, своей девчонки? — Тихонов покачал головой, лениво закатив карие глаза. — Дурак. — Я не дурак! — вскочил Рома, опешив от резкости лейтенанта. — Это Петров! Он меня вывел! Я так хотел, чтобы Полина обратила на меня внимание, а он… он просто встал на моём пути. Я ведь даже не хотел с ним дружить. Мне просто было прикольно, с Бяшей за компанию, приколачиваться над этим очкариком. А потом он просто взял и предал нашу команду! Тихонов смотрел на Рому осуждающе и мысленно материл самым отборным, матёрым матом, — даже сам Пятифанов вряд ли такое когда-либо слышал, ещё не до конца раскусив все «тонкости» уголовной жизни. Он видел перед собой не просто хулигана, а несчастного мальчишку, который не знал, как справиться со своими чувствами. А их было у Романа более, чем достаточно. — Понимаешь, Роман, — тихо начал старлей, — ты мог бы просто поговорить с ним. Ты мог бы просто отступить. Но ты выбрал насилие. И теперь за это придётся отвечать. Твой отец выбрал насилие. Ты — тоже. Это как заразная болезнь. И теперь ты будешь отвечать по всей строгости закона. Я тебе обещаю. Рома молчал. Он понимал, что Тихонов прав. Он совершил ошибку. Но в его голове всё ещё звучал голос, который шептал: «Это его вина». — Я знаю, — прошептал Рома. — Я знаю, что я дурак. Но я не мог иначе. Я не мог видеть, как он… уводит её у меня. Это было… слишком. Все эти взгляды, что они оба посылали друг другу в школьных коридорах… Константин вздохнул. Он знал, что Рома говорит правду. Он был слеп от ревности. И эта слепота привела его в кабинет участкового. И, скорее всего, поведёт его ещё дальше, — в областной суд. В кабинете старшего лейтенанта стало ещё тише; обстановка, накалившаяся до предела, давила на мозг, — особенно на Ромин. Тихонов смотрел на парня, и его взгляд был не просто суровым — он был уставшим и печальным. От всей этой херни, через которую следак прошёл с самого старта своей милицейской карьеры. — Ну, и что мне с тобой делать, горе луковое? — едко и устало одновременно усмехнулся старлей. — Домой доставить под роспись али в обезьяннике ночку переночуешь? При упоминании «обезьянника» Рома вздрогнул. Он бывал там не раз, — за всякую дичь, на которой неоднократно попадался на улицах посёлка, когда его дружки-старшеклассники, как крысы последние, вдруг бросали его, завидев сурового лейтёху вдалеке. И, честно говоря, ему там было даже лучше, чем дома. Роман бы с радостью остался там, лишь бы не возвращаться к тётке. — Да уж у вас лучше, чем в преисподней, с дьяволом во плоти! — выпалил Рома, сам удивляясь своей храбрости, которая при общении с Тихоновым улетучилась, кака самая настоящая бабочка. Тихонов сощурился и презрительно усмехнулся. — Так уж всё плохо? — мужчина замялся, положив крепкую ладонь на плечо шестиклассника. — У нас, так у нас… айда, парняга, покажу твой номер-люкс на ближайшую ночь. Рома не мог поверить своим ушам. Старлей Тихонов, который обычно был жёстким и беспринципным, вдруг проявил сочувствие к нему, сыну улиц и пацанского кодекса. — Я… я не понимаю, — промямлил Рома. — А что тут понимать? — Тихонов улыбнулся. — Захотел переночевать — переночуешь. Только учти: ты здесь не на курорте. И никаких поблажек тебе не будет. Утром позвоним тётке. И если она не придёт, то… — Она не придёт за мной! Она меня ненавидит! — запричитал Рома, срываясь на крик. — Ей я нужен только для того, чтобы получать пособие на меня. Я ей обуза! — А ты, может, и ей не нужен вовсе? — Тихонов строго посмотрел на Рому. — Но я-то здесь. И пока ты тут, ты будешь под моей защитой. Но только до утра. А утром тебе всё-таки придётся идти домой, товарищ Пятифанов. Шатен опустил голову. Он не знал, что сказать. Он так привык к тому, что его все ненавидят, — даже ебучий Петров в какой-то мере, — что не мог поверить, что кто-то может проявить к нему сострадание. Особенно мент поганый. Только сейчас хулиган понял, что зря выместил свою злобу во имя девчонки, которая точно бы не одобрила его глупую ревность, на Антоне. Зря он пошёл на поводу у своих эмоций. Роман по-взрослому понял, что натворил. И теперь, как бы он ни оправдывался, ему придётся ответить за свои поступки. Закон суров, но он закон. Это Ромка и без нравоучений Константина Владимировича прекрасно выучил. Просто не хотел играть по правилам легавых.

***

Рома сидел напротив Тихонова, не смея поднять взгляд. Обычно он чувствовал себя уверенно и даже дерзко, но здесь, в кабинете старшего лейтенанта, вся его самоуверенность улетучивалась, напарываясь на лезвие собственного ножика, что Рома всё ещё сжимал в кармане спортивок. Впереди суд, а значит, — с бабочкой придётся явно расстаться, как бы ему этого не хотелось. Карие глаза Тихонова, казалось, видели его насквозь, выявляя каждую слабость, каждую ложь. И сейчас в этих глазах цвета кофе, что литрами хлещут суровые мусора, Рома видел не только гнев, но и что-то ещё, нечто, что он не мог понять. Это был холодный укор, который пробирал до костей. Роман всегда думал, что крут, что он — лидер банды, которого все боятся. Не зря же он столько раз махал перед всеми выкидным ножом, показывая бестолковые трюки, не стоящие того, чтобы Полина ответила хулигану взаимностью. Но сейчас он был просто маленьким мальчиком, буквально пойманным за руку на плохом поступке. А его это бесило. Просто вымораживало. Пятифанов хотел накричать, доказать, что он не такой, но не мог. Слова застревали в горле. Ретировка ролей с Антоном Петровым прошла успешно. Что-то в этом человеке, Константине Владимировиче, притягивало его, грозу малолеток и дворов. Рома не знал, что это. Возможно, это была та самая отцовская забота, которой он лишился так рано. Его собственный отец был жестоким человеком, и Рома никогда не знал, что такое быть любимым. Тихонов же был строгим, но в его строгости чувствовалась некая глубина. Он не просто наказывал, он, казалось, пытался понять. Он не бил, а просто смотрел в глаза. И этот взгляд был хуже любого удара. Рому тянуло к Константину. И, что самое удивительное, Тихонова, самого того не зная, тоже тянуло к этому хулиганистому заводиле. Он видел в нём не просто проблемного подростка, а травмированного ребёнка, который отчаянно нуждается в помощи. Он видел в Романе отражение самого себя в молодости — такого же нервного и потерянного, такого же несчастного. Тихонов знал, что если сейчас не протянет Роме руку, тот может оказаться на скользкой дорожке. И он не хотел этого допустить, невольно позволив Пятифану уже сделать один шаг к осквернению своего будущего. Вот почему он предложил Роме остаться на ночь, а не просто отправить домой. Тихонов решил, что сегодня Роме нужен не тюремный дух, а простое человеческое участие. — Ладно, Ромео, мне домой пора, — махнул рукой Константин, наспех натягивая тёплый бушлат. — Если что надо, у дежурного сержанта спрашивай, Витюша всегда ответит и поможет. Смена, знаешь ли, сильно выматывает. Особенно после встречи с такими героями, как ты. Джульетта твоя, как её там, вряд ли бы одобрила твои выходки, поэтому помалкивай пока, если жизнь дорога. Видел я вашу школьную красавицу мельком, когда с Петровым этим домой шла. Футляр у неё добротный — раз пропишет, второго и не понадобится. У неё всё схвачено, так что месть скрипачки за Антошку, если она состоится, будет тебе уроком и самым страшным судом. Рома опешил. Он был готов к нотациям, к обвиняющим крикам, но не к такому. Тихонов, кажется, не просто знал о его проступке, но и успел изучить его «Джульетту». Впервые в жизни Пятифанову захотелось покраснеть и провалиться сквозь землю от тщательно подавляемого ранее стыда. — Эй, да ладно вам, Константин Владимирович! Что вы, в самом деле? — Рома попытался отшутиться, но голос его дрогнул. — Не такая уж она и… — Поверь мне, — Тихонов прервал его, не глядя, — я знаю, что говорю. Я таких, как ты, за свою жизнь повидал, и таких, как она, тоже. Так что лучше тебе пока помолчать. И если уж на то пошло, тебе повезло, что она не нашла тебя раньше, чем я. Она бы тебя просто убила без ножа. Рома замолчал. Он представил, как Полина, с её пронзительным взглядом голубых глаз, узнаёт о том, что он сделал. Он представил, как она, такая нежная и идеальная во всех смыслах, без всяких слов, наносит ему удар, который был бы гораздо больнее, чем боль от ножевого ранения. И ему стало по-настоящему страшно, — боль Антона передалась его мучителю. — Ладно, герой, — Тихонов наконец улыбнулся, но улыбка выглядела слегка натянутой. — Я пошёл. Утром позвоним твоей тётке. И да, я тебе скажу одно: жизнь — это не спектакль. И если ты не перестанешь играть, то рано или поздно останешься без зрителей.

***

Рома сидел один, в камере временного заключения, и мысли вихрем крутились в голове. Слова Тихонова, прощальный взгляд Антона, полный боли и обиды на нового товарища, образ Полины — всё смешалось в один ком. Он вспоминал, как ещё недавно они с Бяшей и Антоном были «командой Вольтрона». А теперь? «А один уже отвернулся… Я его от себя отвернул. Бяш, надеюсь, ты не на очереди… Один ты у меня остался, Полинка всегда меня презирала, а уж сейчас…» В голове Ромы промелькнул образ Тохи — белокурого мальчишки, которого он считал слабым, но который оказался сильнее, чем он думал. Роман вспомнил, как жестоко был готов расправиться с ним, как был ослеплён яростью и ревностью. А им ведь всего по двенадцать лет. Шатен невольно задумался о будущем, которого могло и не наступить. Двадцать первый век не начался бы для него так безоблачно и безопасно. Что будет дальше? Что станет с ним? С Антоном? А ведь их жизнь могла оборваться в ту ночь. Жизнь одного из них. А может, и сразу обоих. И тогда Рома впервые за долгое время по-настоящему испугался. Не за себя. За то, что совершил. За то, что мог отнять у человека жизнь, которой он и так был недоволен. Он понял, что его поступок — не просто хулиганство. Это был настоящий беспредел, за который, разумеется, придётся ответить. Как взрослому, состоятельному человеку, — ведь таким он себя и считал на протяжении последнего года. Пытался считать. Рома просидел так до самого утра, не сомкнув глаз. С каждой минутой осознание содеянного становилось всё тяжелее. Ночью, в тишине и одиночестве камеры, он думал о том, что мог лишить жизни человека. Не просто одноклассника, а того самого «зайца-беляка», которого он так презирал, но который, как оказалось, был куда храбрее и честнее его самого. Блядский Зайчик. Шатен думал о том, что из-за своих «пацанских понятий» мог запросто отнять у Полины её счастье, а у Бяши — друга. Он думал о себе и о своём будущем, которое теперь было под большим вопросом. Рома понимал, что он на самом деле слабый. Потому что сильные люди не нападают со спины, не носят с собой ножи и не обвиняют других в своих проблемах.

***

Утром его привели обратно в кабинет Тихонова, на дознание. Участковый выглядел таким же уставшим, как и Рома, но в его взгляде читалось нечто новое. Здорово отдохнул в тепле своего дома, чертяка. — Ну, что, герой? Как ночь? — сухо спросил Константин, вваливаясь в свой кабинет. Работать, — тем более, с главным хулиганом посёлка, — желания он явно не изъявлял. Рома молчал, не зная, что ответить. Впервые он не мог найти в себе силы для дерзости. — Я тут подумал, — продолжил Тихонов непринуждённо, — что твоя тётка — не лучший вариант для тебя. Поэтому я поговорю с твоим отцом. У него ещё есть несколько лет, но я попробую добиться, чтобы его отпустили по УДО. — Зачем? — Рома удивлённо поднял на него заспанные глаза. — А затем, что тебе нужен отец, — Тихонов поднял руку, прерывая его. — Тот, который научит тебя быть мужчиной. А не тем, кем ты стал. — А что, если он такой же? — прошептал Рома. — Них…рена не изменился? — Тогда тебе придётся самому решать, каким ты хочешь быть. Понял? Рома кивнул. Он не знал, каким он хочет быть в обозримом будущем, но точно знал, каким не хочет. Не таким, как его отец. И не таким, как он сам в минувшую ночь. Ромка опустил голову, изучая узор ёлочек на паркете. Его мысли путались. Он всю свою жизнь, сколько себя помнил, мечтал, чтобы отец сгнил в тюрьме. Страдалец судьбы и жертва родного бати, что многократно наносил сыну увечья, винил его во всех своих бедах, в смерти матери, в своей сломанной жизни. И вот теперь человек, который должен был быть его врагом, хочет вытащить этого монстра на свободу. «Ну, приплыли… Тот, кто всю, мать её, жизнь жаждал засадить папашку по самое не балуйся, теперь хочет его досрочного освобождения. И, главное, нахуя, Константин Владимирович?» Роман поднял глаза, полные недоумения и злости. — Вы что, издеваетесь? — его голос, только что после рваного сна, был хриплым. — Вы хотите, чтобы он снова меня бил? Чтобы снова тётка прятала меня от него? Вы что, ничего не понимаете? Константин медленно обошёл стол и присел на корточки, напротив Ромы, глядя ему прямо в глаза. Чёрт легавый. Добьёт ведь своими карими огоньками, что мать родную забудешь. А он ведь и не пытался её вспоминать, дабы не омрачать себе и без того хуёвую житуху. — Понимаю, Роман. Я всё понимаю, — голос лейтенанта был спокойным, но твёрдым. — Я вижу, что ты одинок. Что ты боишься. Что у тебя никого нет. И я вижу, что ты повторяешь его ошибки. Если не остановить этот круговорот, то ты тоже загремишь. Но уже надолго. И тогда у тебя точно не будет никого. На зоне таких не уважают, респект не выражают, как ты говоришь, уж поверь мне, старому, — для тебя, само собой, — лейтёхе. Мужчина замолчал, давая Роме возможность осмыслить услышанное. — Я не говорю, что это будет легко, — продолжил старлей на монотонной ноте. — Но тебе нужен тот, кто поможет тебе разобраться в себе. Кто научит тебя нести ответственность за свои поступки. А не тот, кто будет тебя жалеть. Я не знаю, каким он стал там, за решёткой. Но я верю, что у каждого есть шанс исправиться. Роман молчал, но его сердце билось всё сильнее. Он не знал, верить ему или нет. Но он чувствовал, что Тихонов говорит правду. Что он хочет ему помочь. Не просто как преступнику, а как человеку. Рома сидел, уставившись в пол, и вдруг поднял глаза. Что-то в его взгляде изменилось: исчезла привычная бравада, уступив место неуверенности и, что было совсем несвойственно для него, стыду. — Поможет разобраться в себе, говорите? — прошептал он, отводя взгляд. — Тогда я хочу знать, что сейчас с Петровым. Именно сейчас. Где Антошка? Мне нужно извиниться. За всё. Тихонов внимательно посмотрел на него. В этих словах не было ни фальши, ни притворства. Он видел, что Рома на самом деле хочет знать, что с Антоном, и что его раскаяние искреннее. — Антон в больнице, — спокойно ответил Константин. — В реанимации. Состояние тяжёлое, но врачи говорят, что жить будет. Тебе повезло, что я вовремя оказался на месте. Иначе… Рома снова потупил взгляд. — Мне нужно его увидеть, — тихо, но твёрдо сказал парень. — Я должен извиниться. Я должен сказать ему, что я был неправ. — Ты его увидишь, — Тихонов медленно кивнул. — Но не сейчас. Сейчас ты должен подумать о том, что ты будешь делать и говорить, когда он выйдет из больницы. Как ты будешь жить дальше и отвечать за свои поступки. — Я понимаю, — Рома кивнул. — Но я хочу, чтобы он знал, что я сожалею и пытаюсь жалеть его самого. Я хочу, чтобы он знал, что я… что я просто ревнивый дурак. Заложник своих грязных желаний. Тихонов улыбнулся. Ему нравилось, что Рома начал признавать свои ошибки. Это был первый шаг к исцелению запутавшегося в паутине лжи мальчишки. — Он узнает. Я ему передам, — сказал Константин, протягивая руку. — Но сначала ты должен стать человеком, который заслуживает прощения. Рома смотрел в одну точку, слушая слова Тихонова. Его мозг, привыкший к простоте и агрессии, пытался обработать новую информацию. В голове, словно на киноплёнке, пронеслись кадры: зеленоглазый блондин, зачморённый с первого дня в новой школе, его новый друг и товарищ. Трусливый «Зайчик», над которым издевались Катя-староста и Семён-свинья. Рома вспомнил, как Антон, которого он считал слабым с первого дня пребывания Петрова в новой школе, неожиданно дал отпор жирдяю Бабурину, повалившему его на пол якобы случайно. Вспомнил, как он, Рома Пятифанов, вместе с Бяшей и Семёном, обступил новенького в лесу, требуя, чтобы тот попрыгал перед ними в маске зайчика. Гадкой, мерзкой маске, что кишела, небось, опарышами и гнилыми личинками. А ещё была обхаркана Сёмой, «чтобы лучше прилипла», как свин выразился после унизительного плевка на этот кусок картона. Но Антон, несмотря на страх, послал их всех куда подальше. Сёма тогда чуть не разревелся, услышав слова обвинения в свой адрес. Охуенный Заяц. Что же ты творишь с искалеченным разумом хулигана, гражданин Петров? — пронеслось в голове Ромы. Он, Роман Пятифанов, который всегда считал себя главным, крутым и бесстрашным, оказывается, был слабее этого «зайца». В тот день Антон не боялся быть собой, не боялся дать отпор, не боялся быть настоящим. А Рома… Рома боялся. Боялся быть слабым. Боялся, что его бросят. И именно этот страх подтолкнул его к безумному поступку. Хулиган напал на Антона не потому, что был сильнее, а потому, что почувствовал, что теряет контроль. Впервые в жизни Рома почувствовал себя по-настоящему ничтожным. Это чувство было хуже, чем любая физическая боль. Хуже, чем удары отца, чем насмешки одноклассников и открытая неприязнь Катьки. Это была боль, идущая изнутри. Он понимал, что только он сам сможет её исцелить, — всё, что нужно было, старший лейтенант уже подсказал; осталось только интерпретировать эти слова по-своему. Но для этого ему нужно было стать таким, как Антон — смелым и честным. Классный малой. Рома сидел, опустив голову, и его плечи дрожали. Он пытался что-то сказать, но слова застревали в горле. Наконец, он смог выдавить из себя: — Передайте, — его голос сорвался на сдавленный плач, — что я… что мне очень совестно перед ним. Он, член «Вольтрона»… Тоха, в общем, стал мне как брат… Даже к Бяше Будаеву, а вы ведь помните этого трусоватого, шепелявого бурятика, я никогда не испытывал таких чувств. Прости, Тоха… Ромка, не в силах больше держаться, рухнул на пол и зарыдал, закрыв лицо руками. Это был не привычный для него гневный всплеск, а настоящий, глубокий и горький плач. Плач ребёнка, осознавшего свою ошибку. Константин молча подошёл к нему и присел рядом. Мужчина не говорил ничего, просто положил руку на плечо Пятифанова, позволяя ему выплакаться. В эту минуту Рома был не хулиганом, не грозой школы, а просто двенадцатилетним мальчишкой, который только что потерял своего друга, свою команду и самого себя. Тихонов смотрел на него и понимал, что этот плач — не признак слабости, а первый шаг к исцелению. Шаг к тому, чтобы стать настоящим мужчиной. И следователь знал, что теперь, после этой ночи, жизнь Ромы никогда не будет прежней. Константин нежно похлопал Рому по плечу, позволяя мальчику выплакаться. Он знал, что этот момент был переломным. Все те эмоции, что Рома копил в себе годами — обида на отца, боль от потери матери, страх и одиночество, — вырвались наружу. Это был не просто плач из-за драки, это был плач из-за всей его сломанной жизни. Когда Рома немного успокоился, Тихонов помог ему подняться, поскольку первый весьма слабо стоял на ногах и постоянно пошатывался. — Идём, — сказал он. — Умоешь лицо, выпьешь чаю. А потом будем думать, что делать дальше. Рома, ещё всхлипывая, послушно пошёл за ним, его кидало из стороны в сторону от нервного перенапряжения. Он чувствовал себя опустошённым, но в то же время на душе стало немного легче. Пятифанов впервые в жизни показал кому-то свои настоящие эмоции, и этот человек его не осудил, а ведь мог бы: Рома всё-таки заслужил эту череду осуждений, которую начали одноклассники. — Послушай меня, Роман, — старлей налил ему в кружку горячий чай и поставил на стол. — Я верю, что ты можешь измениться. Но тебе придётся постараться. Тебе придётся научиться прощать и принимать. И главное — тебе придётся принять себя таким, какой ты есть. Не таким, каким ты себя хочешь казаться. А таким, какой ты есть на самом деле. Рома кивнул, делая глоток. Он не понимал до конца, сможет ли он измениться, но знал, что хочет попробовать. Ради Антона, ради Бяши, и ради себя самого. Тепло от простого, пакетированного чая из кружки Константина мгновенно разнеслось по телу шатена, вгоняя его в приятную дрёму и умиротворение. Парень сидел, обхватив кружку двумя руками, и смотрел на поднимающийся пар. Лейтенант нисколечко не побрезговал, протянув ему свою кружку. Рома не знал, что это значит, но чувствовал, что это правильно. Впервые за долгое время он чувствовал себя в безопасности. Не было страха, не было злости. Было лишь тепло и ощущение покоя. Он чувствовал себя уставшим, как после долгой и изнурительной битвы. И эта усталость была приятной, потому что она означала конец войны. Войны, которую он вёл против всего мира; против себя самого. Рома допил чай и поставил кружку на стол. — Спасибо, товарищ старший лейтенант, — тихо сказал он. — Не за что, — ответил Тихонов, глядя на него. — Теперь тебе нужно отдохнуть. А утром мы поговорим обо всём. Пятифанов кивнул. Он знал, что впереди его ждёт долгий и трудный путь. Но он также знал, что он не один. И это давало ему силы. — В кутузке? — Рома ухмыльнулся, морально готовясь к худшему. — Домой меня даже хворостиной не загоните, старлей. — У меня, — настойчиво произнёс Константин, глядя ему в глаза. — Конечно, там бардак, холостяцкая берлога, как-никак, но, думаю, для двенадцатилетнего пацана, желающего исправиться, много не надо. Ведь так? Рома, не веря своим ушам, просиял. Его сердце, которое ещё недавно сжималось от страха и стыда, наполнилось надеждой. Он не мог поверить, что этот суровый старший лейтенант, гроза всех хулиганов, предлагает ему, Ромке Пятифанову, переночевать у себя дома. — Вы… вы серьёзно? — прошептал Рома. — Более чем, — Константин кивнул. — Только одно условие: никакой наглости. И никаких глупостей. Понял, Пятифанов? Рома кивнул, его глаза всё ещё сияли неподдельным блеском. Он был готов на всё, лишь бы не возвращаться к тётке. Лишь бы не оставаться одному. В ту ночь Рома Пятифанов, известный на весь посёлок задира и хулиган, не просто провёл ночь в незнакомом доме. Он сделал первый шаг к новой жизни. И эта жизнь, он это чувствовал, будет совсем другой.

***

На утро понедельника весть о случившемся разнеслась по школе со скоростью лесного пожара. Поначалу это были лишь слухи, шёпот в коридорах, обрывки фраз: «Петрова порезали…», «это Ромка Пятифанов, он тот ещё псих…», «скорую вызывали, а Пятифану дурку, поди, надо было…». Но вскоре эти слухи приобрели зловещую реальность, когда в кабинет директора вызвали классную руководительницу шестого «В», Лилию Павловну. Лилия Павловна, интеллигентная и суровая женщина, сидела в кабинете директора, держа в руках носовой платок и постоянно протирая запотевшие от горячих слёз, — что обжигали душу не только самой учительницы, но и директора, пожалуй, — стёкла очков. Перед ней лежали бумаги из милиции. Всю ночь она не сомкнула глаз, постоянно обрывая дочь Катю, что гнобила Романа с нескрываемым омерзением, пытаясь осознать произошедшее. Как это могло случиться? Её ученики, всего лишь дети… — Лилия Павловна, — голос директора, Виктора Николаевича, был строгим. — Нам нужно решить, что делать дальше. Милиция уже провела допрос, Пятифанов признался. — А что с Антоном Петровым? — Лилия Павловна с трудом сдержала слёзы. — В реанимации. Состояние крайне тяжёлое, но стабильное. Потерял много крови. Родители приехали.

***

Родители Антона, Карина и Борис, сидели в коридоре больницы, держась за руки. Их вечные ссоры, казалось, ушли на второй план, уступив место общему горю. Взрослые смотрели на дверь реанимации, подсвеченную мерзким, красным светом, который уже начинал резать глаза, ожидая хоть каких-то новостей. Шестилетняя Оля, их младшая дочь, тихонько сидела на стуле, рисуя в альбоме. Её детское сердце не понимало, что происходит, но она чувствовала тревогу родителей да и сама была опечалена внезапным отсутствием старшего брата. — Это всё из-за этой девочки! — Карина всхлипнула, прижимаясь к мужу всем своим телом. Убитая горем возможной утраты, женщина окончательно сломалась. — Я же говорила Антону, чтобы он держался от неё подальше! — Карина, перестань! — Борис сжал её руку. — Сейчас это неважно. Важно, чтобы наш сын выжил. Оля подняла голову и посмотрела на отца. — Папа, а когда Антоша вернётся? — спросила она, и в глазах девочки блеснули хрустальные капельки. — Скоро, дочка, — Борис смахнул слезу. — Скоро.

***

Тем временем в школе все обсуждали судьбу Ромы Пятифанова. Никто не мог поверить, что он пошёл на такое. Даже те, кто считал его своим другом, были шокированы. Бяша, его лучший друг, ходил сам не свой, не зная, как ему реагировать. Бурятёнок не мог поверить, что его друг, его Ромка, мог совершить такое. Семёна, кстати говоря, нашли, — на радость бабушке, от которой бедовый внук успел и пилюлей получить, как только был доставлен домой, весь израненный; и к несчастью многих его одноклассников, включая Игоря Будаева и самого Антоху, который пока о легендарном нет возвращении пока не догадывался. Да и были ли у последнего силы на это, кроме как на попытки выкарабкаться едва ли не с того света? И хотя операция прошла успешно, трансфузия крови проведена буквально сразу же, — хирурги-реаниматологи всё же старались не делать поспешных выводов и лишний раз не обнадёживать убитых общим горем родителей и ничего непонимающую ещё младшую сестрёнку, Олечку Петрову, которую приходилось часто оставлять дома одну, когда взрослые отлучались в область за выяснением обстоятельств. Что ж, Оля Петрова, без пяти минут первоклассница, определённо точно должна была повзрослеть слишком рано. Это было их общее вето — вето семьи Петровых на счастливое, безопасное детство. В этот день в школу пришли сотрудники милиции, и директор собрал всех учеников шестого «В». На глазах у всего класса был зачитан рапорт, в котором говорилось о случившемся. Ученики молча слушали, и на их лицах отчётливо читалось неверие. — Роман Пятифанов будет исключён из школы, — объявил Виктор Николаевич. — И ответит за свой поступок по всей строгости закона. Константин Владимирович, оперуполномоченный по его делу, уже занимается всеми необходимыми бумагами для его временного определения в приёмной камере. Эти слова стали приговором не только для Ромы, но и для всего класса. Этот день навсегда изменил их жизнь. Ребята, хоть и были до смерти напуганы, знали, что их жизни никогда уже не будут прежними. Слова директора о приговоре прозвучали, как удар колокола. В классе повисла тишина, нарушаемая лишь шорохом переворачиваемых страниц. Бяша, сидя за последней партой, которую раньше делил с Ромой, не мог поверить в происходящее. Его друг, его предводитель, его защитник, — теперь, казалось, будет изгнан навсегда. Как тот самый предатель и заслынныйзасланный шпион. — Пизда котёнку, на, — шепнул Бяша, качнувшись на стуле. Он почувствовал на себе взгляд жиртреста Семёна, сидящего за соседней партой. Семён смотрел на него с нескрываемым злорадством, едва ли не в следующий день после своего возвращения из лап маньяка успешно забыв об этом. Явно этот свин что-то недоговаривал и знал больше, чем кто-либо в классе, — даже та же староста Смирнова, которая ныне теперь сторонилась Бабурина, сочтя его «приспешником тихого убийцы», хотя ранее Катя поддерживала с ним отношения чуть ли не на блябуду. Вкусы в людях — штука непостоянная… особенно когда ты Катя Смирнова, главная крыса шестого «В» и независимая ни от кого кроме мамочки-учительницы королева. Будаев тут же потупился и уткнулся в учебник, делая вид, что занят. Парень не хотел показывать свою слабость. Не хотел, чтобы Семён видел его боль, хотя сам наверняка прошёл все девять кругов ада, находясь в забвении, хоть и временном. Ничто не проходит бесследно. — Сорян, Ромыч… это нихуя не весело, на, — прошептал он, глядя на пустующее место рядом. — Я отомщу за тебя. После слов Виктора Николаевича о судьбе Ромы Пятифанова в классе стало не просто тихо — воцарилась гробовая тишина. Учителя и ученики, казалось, затаили дыхание. Лишь Катя-староста, хмуро глядя в окно, прошептала себе под нос: — Так ему и надо. Будет знать, как ввязываться в бесполезные и беспощадные драчки.