Я знаю, что виноват

Великое противостояние, которого не должно было случиться.

***

Семён, сидящий за соседней партой, услышал шёпот Бяши и насмешливо ухмыльнулся. Он почувствовал, что настал его звёздный час. Пора отыграться за прошлые обиды. А ягнёнок, загнанный в угол, — отдельная личность, оставшаяся без всяческой поддержки, — идеальная цель для новых изысков в общении с недоброжелателями. Время, проведённое в небытие, где Сёмку наверняка пытали, должно было его сломить и заставить переосмыслить своё предыдущее поведение, но… — Что, Бяшка? — тихо, но с отчётливым сарказмом произнёс здоровяк. — Твой дружок, значит, не такой уж и крутой? А ты теперь без своей шестёрки останешься? И хорошо, а то вместе вы как педики смотрелись, чесслово. Бяша вздрогнул. Он не хотел вступать в конфликт, но его гнев нарастал с каждой секундой. — Заткнись, на, — прошептал бурят, не поднимая головы. — Не твоё дело. — А теперь как раз моё! — Семён усмехнулся. — Ты что, забыл? Ты теперь сам по себе. А я… я теперь буду главным. И ты будешь делать то, что я скажу. «Ебать, сколько же в тебе наглости осталось… Я уж думал, маньячелло всю дурь из тебя выбил, ан нет…» — пронеслось в голове у бурята, но вступать в открытую конфронтацию он не желал, зная, что карма всё равно существует. Бяша резко поднял голову, его тёмные, будто две морских впадины, глаза были полны ярости. Он так привык к тому, что Рома всегда был рядом, всегда защищал его. А теперь он был один. И ему нужно было что-то с этим делать. Срочно. Бяша смотрел на Семёна непоколебимо, и его взгляд был полон решимости. Он знал, что не сможет победить его в одиночку. Катя — та ещё мразь, вряд ли она станет омрачать свой «идеальный фасад» тёрками за гаражами. Полину просить было как-то стыдно, — понять неправильно может, девчонка, как-никак. Да ещё и пассия Романа-хулигана. Бывшая. А никого у него, забитого ныне бурятёнка, не осталось больше. Один он, в этой пучине бед, лжи и предательства, — от самого верного друга в первую очередь. Никого… кроме Антошки. Чёртов гений. Который в больничке, с разрезанным брюхом, валяется. Ужасная перспектива для молодого парня. Для… ребёнка, хлебнувшего горечи взрослой жизни слишком рано. — Я не буду твоей шестёркой, на, — выпалил Бяша, его голос дрожал, но он говорил твёрдо. — Я не буду таким, как ты. Я не буду как Рома. И я… я буду сам за себя. Каким-нибудь способом, может, самым подлым, но я, рано или поздно, отомщу за Ромку. И я… я сделаю всё, чтобы найти нашего зайца и вернуть его к жизни. Семён рассмеялся, услышав его слова. — Ну-ну, удачи, Бяшка. Ты сам-то в это веришь? Но Будаев не обращал на него внимания. Он смотрел в окно, и в его глазах блестели слёзы. Он был один, но должен был стать сильным любой ценой. Ради себя. И ради Ромы, который наверняка убить товарища был готов, если бы узнал, что тот преждевременно сдался. Опять эти убийства. Опять эта нестабильность. Хватит. Бяша, сам того не ожидая, произнёс слова, которые тут же заставили его пожалеть о них. Антон был их общим товарищем. Команда «Вольтрона», и без того неполная, дала неизлечимую трещину. Но гордость и страх не позволяли ему отступить. — И за Тоху, — сказал Бяша, стараясь говорить уверенно. — Я буду мстить. Я продолжу его дело, наше с Ромой дело после той потасовки в лесу неделю назад, на. То, что мы тебя, свинья, отпустили, не значит, что зассали перед отчислением. Мы тебе фору дали, на. Ромыч не зря угрожал тебе горло перерезать. Он пацанский кодекс чтит. Даже слишком, раз приревновал Полинку, на. Семён, услышав это, лишь громко расхохотался, но тут же закашлялся, — видимо, тоже был неслабо покоцан после встречи в лесу с кем бы то ни было. Вспомнить хотя бы пацанскую разборку, полную аморальных принципов… — Да что ты знаешь о пацанском кодексе, на? — сказал он. — Тебя, на, Ромка, как последнюю шестёрку, за собой водил, а теперь тебя и вовсе кинул. Бяша сжал кулаки. Ему хотелось ударить Семёна, — хотя бы за то, что этот гандон беспринципно использовал «запатентованную» частичку в своих мерзких предложениях, изъясняясь каким-то ломаным, русским языком. Но он знал, что не сможет. Он был один. Подсознание велело ему быть сильным и продолжать дело, которое они с Ромой начали. Даже если это будет означать, что ему придётся идти наперекор всем, даже полусгнившей, школьной системе, у которой они все были невольными рабами. — Иди нахуй, Сём, — процедил сквозь немногочисленные зубы Бяша, вспоминая блестящий ответ Петрова свинье. Этот «ботаник» даже не побоялся дать отпор самому Бабурину. Семён же не шелохнулся. К нападкам одноклассников он давно привык, и удивить его мог только застенчивый новенький в очках. — Да-а, Игорёш, не та интонация. Плохо играешь, не получишь ты «Оскара», — съязвил здоровяк. — Тут мне нашептали проверенные люди, что вы с блондинчиком этим и Ромкой недо-спектакль учинить вздумали. Мол, Тоха — маньяк, у которого Ромыч девку отбивать должен был. Тебя, значит, тёлочкой заделали. Тоха — маньячелло, забавно. Ну, да, заячью маску, дранную эту, надел и всё — герой, то есть, враг народа. Хуйня ваша постанова, под стать Жулькиному дерьму. А ради чего это всё? Ответ прост: По-ли-ноч-ка. Не нужно было быть Коломбо, чтобы догадаться, кто именно наябедничал Сёме про сорвавшийся спектакль. Однако Бяшке понравилось временно исполнять обязанности «красивой тёлочки, которая просто гуляла». А Антошик пообвыкся с ролью маньяка в маске, даже сам предложил для виду топор раздобыть, зная, что это всего лишь игра. Но перед влюблённым до одури Ромео он зассал. И ведь действительно, — кто бы не обосрался, если бы на него бросились с острым ножом, угрожая расправой за свою девочку, даже не видя ещё сцены «совращения»? Хотя Тоша оправдывался, что проводил время с дедом Полины, Харитоном, — ведь старик, прикованный к инвалидной коляске, с порога начал плести однокласснику своей ненаглядной внучки байки о лесе и его обитателях, — отделаться от хулигана объяснениями того, что он просто угощался тортиком, лично разрезанным чудаковатым дедком, и слушал легенды, не получилось. Харитон был единственным родственником Полины, и она, мечтая сбежать от этой жизни в город, истерично молила Антона в ту ночь забрать её с собой. Тогда Тоха, конечно, зассал и не согласился. А ведь, может быть, и зря. С Полиной бы Ромка его не тронул. Но, к сожалению, стальная «бабочка», «летящая на стук сердца», вонзилась аккурат ниже жизненно важного органа, проткнув печень. Вследствие чего бедолага потерял много крови, уже мысленно прощаясь с жизнью и жалея об упущенных возможностях двадцать первого века, который для Антона мог бы никогда не наступить. Бяша был рад, что не видел тот жестокий акт мести. Рассказов Ромы про Чёрный гараж и чудом спасённую Катю ему хватило сполна. Ромка любил приукрашивать, рассказывая, как вытащил её из «глотки огроменной мясорубки», хотя Антон постоянно его одёргивал, напоминая, что это был всего лишь гараж, а не чудовище. Бурятёнок, едва найдя Смирновский кошелёк, буквально поседел от скрежета и лязга металла появившегося из ниоткуда гаража. Это было в точности, как рассказывал Рома. И, не по-детски зашуганный Ромиными ужастиками, Бяша рванул прочь, на мгновение прослыв в глазах друга последним трусом. Но теперь уж точно роли поменялись. Несмотря на отважное спасение, Катя Смирнова продолжила свои подколы и козни. Вместо благодарности она поддерживала Сёму, чудом вырвавшегося из плена злодея, жалея его после «унижения» в лесу. До Ромы ей не было дела, а над Игорем, который теперь остался совсем один, было легко издеваться. Хулиганы семидесятой школы стали другими. Семён, ранее притесняемый, теперь стал лидером, как бы напоминая, что тоже имеет некий авторитет и вес. Про вес, по-моему, слишком очевидно. А Бяша, всегда бывший в тени Ромочки, как его всегда дразнила надменная староста, теперь был вынужден отвечать за свои поступки в одиночку. Но явно уже не перед директором, ибо на хулиганские выходки у парня не оставалось никаких сил.

«Взгляни в глаза мне.

Соври, что всё в порядке,

что все люди счастливы,

и что жить здесь так сладко.»