Брак по обману

Даррен

Я ехал домой сквозь вечерний город, и каждый огонек рекламы, каждый силуэт прохожеза казался мне укором. Они были свободны. Они могли идти, куда хотят, любить, кого хотят. А я возвращался в свою золотую клетку, неся в себе бомбу, которая должна была разнести вдребезги все, к чему я начал привязываться. Пакгауз. Холодный голос отца. Документы. Слово «Майами» звенело в ушах, как погребальный звон. Он все продумал. Бал. Публичное мероприятие. Я должен был улыбаться, танцевать с Айлой, пока в это же самое время из-за моей спины наносился бы смертельный удар по ее семье. Цинизм этой затеи был настолько чудовищным, что меня подташнивало. Я припарковался у особняка и несколько минут сидел в машине, глядя на освещенные окна. За одним из них была она. Та, чье доверие я должен был предать. Та, чья рука в моей руке всего несколько дней назад казалась единственным якорем в бушующем море. Я вошел внутрь, ожидая встретить тишину или, в лучшем случае, ее холодное молчание. Но дом был наполнен звуками. Тихая, меланхоличная музыка лилась из динамиков, пахло чем-то вкусным — не вычурным блюдом от повара, а чем-то простым, домашним. Айла сидела в гостиной у камина, спиной ко мне. На ней были простые лосины и большой свитер, сползший с одного плеча. Волосы были собраны в небрежный пучок. Она смотрела на огонь, и в ее позе не было ни капли того напряжения, что разрывало меня изнутри. — Вернулся, — сказала она, не оборачиваясь. Ее голос был спокойным, ровным. Это было не то, чего я ожидал. Никаких упреков, никаких колкостей. Просто... констатация факта. — Да, — я снял пальто, чувствуя себя нелепо в своем деловом костюме в этой уютной атмосфере. — Агентство. Бесконечные встречи. Она наконец повернулась. Её лицо было безмятежным, но в глазах — тех самых бездонных голубых глазах, что видели меня беззащитным, — я прочитал нечто иное. Не подозрение. Не гнев. Была какая-то глубокая, сосредоточенная ясность. Как у хирурга перед сложной операцией. — Голоден? — спросила она. — Я сварила суп. Грибной крем-суп. По рецепту нашей экономки из коттеджа. Получилось... съедобно. Она улыбнулась. Легко, без напряжения. И это сбивало меня с толку сильнее любой истерики. Она вела себя так, будто между нами ничего не произошло. Будто не было того неловкого молчания после звонка отца, не было моей паники. — Суп? — я пробормотал, чувствуя себя полным идиотом. Мой мозг, еще несколько минут назад занятый схемами корпоративного разрушения, отказывался перестраиваться на бытовые мелочи. — Да. Пища для простых смертных. Пойдем, пока не остыл. Она развернулась и пошла на кухню. Я, как загипнотизированный, последовал за ней. На кухонном столе действительно стояли две тарелки с дымящимся супом. Просто. По-домашнему. Мы сели. Я молчал, переваривая происходящее. Она ела с аппетитом, изредка бросая на меня задумчивые взгляды. — Ну как? — спросила она, заметив, что я почти не притронулся к еде. — Хуже, чем моя овсянка? — Нет, — я сделал глоток. Суп был действительно хорош. — Вкусно. — Рада, что тебе нравится, — она отложила ложку. — Знаешь, пока тебя не было, я съездила к отцу. У меня перехватило дыхание. Ложка чуть не выпала у меня из пальцев. — К... отцу? Зачем? — Соскучилась, — она пожала плечами, но ее взгляд был пристальным. — И решила поинтересоваться, как дела в компании. После нашего внезапного отъезда и твоих срочных дел. Показалось, что все немного... напряжены. Я чувствовал, как кровь отливает от лица. Она что-то знает? Нет, не может. Она просто проверяет почву. Это ее способ вести разведку. — И что он сказал? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — О, обычные отцовские речи. «Не лезь не в свое дело», «занимайся семьей», «все под контролем», — она произнесла это с легкой, почти незлой иронией. — Но знаешь, что я поняла? — Что? — мой голос прозвучал хрипло. — Что он напуган. Не показательно, нет. Но он напуган. И когда человек напуган, он совершает ошибки. — Она отпила воды, ее взгляд скользнул по моему лицу. — А еще я поняла, что он мне не доверяет. Считает меня глупой девочкой, которую нужно держать в неведении. В ее словах не было обиды. Была констатация факта. Холодного и безжалостного. — Может, он просто хочет тебя уберечь, — глупо выпалил я. Она рассмеялась. Сухо, беззвучно. — Уберечь? От чего? От правды? Правда — это единственное, что может нас уберечь, Даррен. Ложь... ложь всегда находит выход. И всегда ранит сильнее. Мы смотрели друг на друга через стол. Игра была тонкой, и я не понимал, кто в ней ведет. Она говорила о своем отце, но каждое слово будто бы было обращено ко мне. Она выстраивала какую-то свою, сложную партию, и я был в ней либо пешкой, либо... союзником? — А ты? — не выдержал я. — Ты напугана? Она задумалась, ее палец обвел край тарелки. — Нет. Сейчас — нет. Сейчас я зла. И решительна. Когда моей матери было страшно, она сбежала. Оставила меня. Я не собираюсь сбегать. Я собираюсь выяснить, что происходит. И если кто-то думает, что может играть мной или моей семьей, он жестоко ошибается. Она произнесла это тихо, но с такой стальной уверенностью, что по моей спине пробежали мурашки. Это была не та Айлина, что смеялась в сугробе. Это была наследница Уоллесов. Хищница, почуявшая угрозу. — И что ты собираешься делать? — спросил я, чувствуя, как учащается пульс. — Пока? — она снова улыбнулась, и в этой улыбке была опасная прелесть. — Жить. Как мы и договорились. Просто жить. Ходить на работу, ужинать вместе, готовиться к тому балу в Майами. — Она произнесла «Майами» так естественно, будто это была просто следующая веха в нашем светском календаре, а не место моего будущего предательства. — А там... посмотрим. Информация имеет свойство всплывать. Главное — быть готовым ее поймать. Она встала, взяла свою тарелку и отнесла к раковине. Она вела себя так, будто между нами была полная идиллия. Но каждый ее взгляд, каждое невинное, на первый взгляд, слово, было ходом в игре. Игре, правила которой я не понимал. — Айла, — позвал я ее, когда она уже собиралась выйти из кухни. Она остановилась в дверях и обернулась. — Да? Я хотел сказать ей все. Выложить правду об отце, о пакгаузе, о «Дженове». Попросить прощения. Упасть на колени. Но слова застряли в горле, перекрытые страхом и многолетней привычкой к послушанию. — Ничего, — выдохнул я. — Просто... спасибо за суп. Она кивнула, и в ее глазах на мгновение мелькнуло что-то... похожее на разочарование. Как будто она ждала чего-то большего. — Всегда пожалуйста. Спокойной ночи, Даррен. — Спокойной ночи. Я остался сидеть за столом, в полной тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов. Она все знала. Не детали, нет. Но она чувствовала угрозу. И вместо того чтобы паниковать, она взяла ситуацию под свой контроль. Она делала вид, что ничего не происходит, вынуждая меня играть по ее правилам. Она заманивала меня в ловушку нормальности, в которой каждое мое слово, каждый взгляд становились частью ее расследования. И самое страшное было то, что часть меня отчаянно хотела в эту ловушку попасть. Хотела снова стать тем «просто Дарреном», который ел ее комковатую овсянку и смеялся до слез. Но этот человек был обречен. Он был призраком, которого я должен был уничтожить собственными руками. И Айлина, сама того не зная, готовила ему пышные похороны под жарким солнцем Майами.

Айлина

Утро началось с запаха кофе. Настоящего, свежесваренного, а не того, что я в одиночестве пыталась приготовить вчера. Я спустилась вниз, все еще ощущая на себе холодную броню решимости, которую надела накануне. Я была готова к новому дню битвы, к новым попыткам вывести его на чистую воду. И застряла на пороге кухни. Даррен стоял у плиты. На нем были те самые простые серые спортивные штаны и футболка, в которых он был в горах. Он помешивал что-то на сковороде, и его профиль, освещенный утренним солнцем, казался удивительно мирным. Он услышал мои шаги и обернулся. И улыбнулся. Не той натянутой, светской улыбкой, а той самой, настоящей, что озаряла его лицо у озера. — Доброе утро, — сказал он. Его голос был мягким, без следов вчерашней хрипоты и напряжения. — Я готовлю яичницу. Надеюсь, не подгорит. Я стояла, как вкопанная, чувствуя, как все мои тщательно выстроенные планы и подозрения начинают трещать по швам. Этот человек, стоящий у плиты в моей кухне, был тем самым Дарреном. Не марионеткой Уильямса. Не напуганным заложником. А тем, с кем я делила тишину у камина. — Доброе... утро, — наконец выдавила я, заставляя ноги сделать шаг вперед. Мы сели завтракать. Яичница была идеальной. С хрустящими краями и нежным желтком. Он налил мне кофе и отодвинул сахарницу. — Помнится, ты говорила, что не любишь сладкий кофе. Он помнил. Такую ерундовую, бытовую деталь. Мое сердце сделало что-то странное, болезненно сжавшись в груди. Это была атака. Но какая... теплая атака. — Спасибо, — прошептала я, опуская глаза в чашку. — Слушай, насчет вчерашнего... — он начал, и его голос снова стал серьезным. Я подняла на него взгляд, снова насторожившись. Вот оно. Начинается. — Я вел себя как последний идиот, — он сказал это просто, без оправданий. — Эта встреча в агентстве... там был один старый клиент. Очень влиятельный, очень... токсичный. Отец настаивал, чтобы я сам все уладил. Была угроза срыва крупного контракта. Я просто... запаниковал. Не хотел грузить тебя своими проблемами. Он смотрел на меня, и в его синих глазах читалась такая искренняя усталость и раскаяние, что мое собственное недоверие начало казаться мне мелочным и жестоким. — Ты мог просто сказать, — тихо ответила я, чувствуя, как защитная стена внутри меня дает первую трещину. — Знаю. Знаю сейчас. Но тогда... — он провел рукой по волосам. — Я привык все решать сам. Вернее, мне всегда говорили, что я должен все решать сам. Или молчать. Прости. Правда. Слово «правда» прозвучало так естественно. Он не оправдывался громкими словами, не перекладывал вину. Он просто признавал, что был неправ. И это было похоже на правду. — А паника? — не удержалась я, все еще цепляясь за остатки бдительности. — Ты выглядел так, будто видел призрака. Он тяжело вздохнул. — Этот клиент... он связан с людьми, которые когда-то работали на моего отца. Не с самой лучшей стороны. Увидев его, я вспомнил кое-что из детства. Не самые приятные воспоминания. — Он посмотрел куда-то мимо меня, и в его глазах промелькнула та самая, знакомая боль. — Иногда это накрывает. В самый неподходящий момент. И снова все сошлось. Его страх перед отцом. Его подавленность. Его нежелание впутывать меня. Это была не ложь. Это была его травма. Травма, с которой он пытался справиться в одиночку. Во мне что-то перевернулось. Вся моя ярость, все подозрения растворились, уступив место чему-то теплому и щемящему. Жалости? Нет. Гораздо большему. Пониманию. Мы были так похожи. Оба — продукты своих семей, несущие на себе груз их грехов и амбиций. — Даррен... — я осторожно протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. — Тебе не нужно молчать. Не со мной. Мы... мы в одной лодке, помнишь? Он посмотрел на наши руки, потом на меня. И его лицо преобразилось. Словно с него сняли тяжелую маску. Он перевернул ладонь и сжал мои пальцы. Его рука была твердой и теплой. — Я помню, — он прошептал. — Боже, Айлина, я помню. Мы сидели так, держась за руки, и завтрак остывал. Впервые за долгое время в доме была не просто тишина, а мир. Настоящий, хрупкий, но такой желанный мир. Весь день прошел в каком-то странном, непривычном ритме. Он не пошел в агентство. Он сказал, что отложил все дела. Мы бездельничали. Смотрели старый фильм, валяясь на диване. Он обнял меня за плечи, и я прижалась к нему, чувствуя, как его тепло проникает сквозь ткань свитера. Это было так естественно, так правильно. Он шутил. Смеялся. Говорил о пустяках. И с каждым его словом, с каждой улыбкой, моя уверенность крепла. Я все перемудрила. Я, с моим вечным поиском подвоха, с моей паранойей, унаследованной от отца, увидела врага там, где его не было. Его отец, да, был монстром. Но Даррен... Даррен был жертвой. Такой же, как я. Вечером мы снова оказались на кухне. Готовили ужин вместе. Он резал овощи, а я стояла рядом и смотрела на него. На его сосредоточенное лицо, на мышечную память в его руках. Это был не тот человек, который способен на грандиозное предательство. Это был просто уставший мужчина, который искал покоя. — Знаешь, — сказала я, пока он помешивал соус. — Я, наверное, слишком много от тебя потребовала. Сразу после возвращения. Ты был под давлением, а я... я набросилась на тебя с вопросами. Он обернулся ко мне, и в его гладах светилась такая нежность, что у меня перехватило дыхание. — Ты имела право. После всего... после той близости, что была между нами, я должен был быть честен. Я испугался. Испугался, что если ты увидишь мою слабость, мои демонов... ты отвернешься. — Я не отвернусь, — вырвалось у меня, и я сама испугалась искренности этих слов. — Мы все носим в себе каких-то демонов. Главное — не позволять им управлять нами. Он отложил ложку, подошел ко мне и взял меня за руки. — Ты не представляешь, как много для меня значат эти слова. Он наклонился и поцеловал меня. Это был не страстный, требовательный поцелуй. Он был мягким, почти нерешительным. Исследующим. Как будто он проверял, не оттолкну ли я его. Я не оттолкнула. Я ответила. Потому что в этот момент я верила. Верила ему. Верила в то, что наша история, несмотря на все уродливое начало, может быть не просто грустной. Может быть... настоящей. Это был наш первый, искренний поцелуй. Позже, лежа в его объятиях в моей постели, я слушала его ровное дыхание и чувствовала странное, почти болезненное счастье. Я позволила себе расслабиться. Позволила себе поверить в его раскаяние, в его страх, в его травму. Я отбросила все подозрения об отце, о «Дженове», о пакгаузе. Это были просто призраки моего собственного больного воображения, порожденные годами жизни в атмосфере лжи. Он прижался ко мне, и его губы коснулись моего плеча. — Все будет хорошо, Айла, — прошептал он сквозь сон. — Я обещаю. И я поверила. Я так отчаянно хотела верить. Я закрыла глаза и уткнулась лицом в его шею, вдыхая его запах. Все будет хорошо. Он постарается. Мы постараемся. Мы справимся со всеми демонами, вместе. Это была слабость. Самая страшная слабость — надежда. И я, Айлина Уоллес, всегда такая твердая и непреклонная, позволила ей себя сломить. Я купилась на его утреннюю яичницу, на его искренний взгляд, на его поцелуй. Я захотела верить в сказку. И это было самой большой ошибкой в моей жизни. Потому что где-то там, в тени, уже готовилась ловушка. А я, ослепленная надеждой, добровольно делала в нее последний, решающий шаг.

Даррен

Тот звонок отца прозвучал в ушах весь вечер, как набат. Его голос, холодный и методичный, выстраивал в моей голове четкий, безжалостный план. «Она начала тебе доверять. Это хорошо. Но доверие — инструмент. Теперь нужно закрепить результат. Сблизься. Стань для нее не тюремщиком, а убежищем. Пусть она почувствует себя в безопасности. Рядом с тобой. Тогда, когда все рухнет, удар будет сокрушительным». Каждое слово было ударом хлыста. Я сидел в своей комнате, уставившись в темноту, и чувствовал, как меня тошнит от самого себя. Эти несколько дней в горах... они были кражей. Я украл у нее моменты покоя, я украл ее улыбки, ее доверие. И теперь мне предстояло превратить эту кражу в оружие. Я должен был сблизиться с ней. Не для того, чтобы спасти нас, а для того, чтобы окончательно ее уничтожить. Отец был прав. Если она будет ненавидеть меня сейчас, как в начале, удар будет болезненным, но она выстоит. Ее характер, ее стальная воля позволили бы ей подняться. Но если она позволит себе расслабиться, поверить, что у нас может быть что-то настоящее... тогда падение с такой высоты сломает ее. Полностью. И именно этого добивался мой отец. Не просто победы. Полного уничтожения. Всю ночь я строил в голове стратегию. Каждую улыбку, каждый жест, каждую фразу. Я должен был быть идеальным. Теплым, раскаивающимся, уязвимым. Я должен был сыграть на ее жалости, на ее собственном желании вырваться из одиночества. Я должен был стать тем, в ком она так отчаянно нуждалась. Когда первые лучи солнца упали на пол, я чувствовал себя не человеком, а монстром, отряхающим с себя прах собственной души. Но иного пути не было. Страх перед отцом, груз многолетнего подчинения, давящая тяжесть мести за мать — все это было сильнее приступов моей совести. Я был в этой игре слишком глубоко, чтобы выйти из нее. Я пошел на кухню. Надел те самые штаны и футболку, в которых был в горах. Начал готовить завтрак. Яичницу. Я помнил, как она однажды обмолвилась, что любит, когда желток остается жидким, а края белка хрустящими. Эта маленькая деталь, подмеченная тогда, в моменты настоящей близости, теперь становилась частью моего гнусного плана. Когда она вошла, я обернулся и улыбнулся. Я вложил в эту улыбку все, что мог — тепло, облегчение, надежду. Я видел, её удивление, и замешательство в глазах. И чувствовал, как внутри меня что-то умирает, наблюдая за этим. За завтраком я разыграл целый спектакль. Я говорил о вчерашнем дне. Я не оправдывался — я каялся. Я сделал себя уязвимым, придумав историю про «токсичного клиента» и «воспоминания из детства». Это была ложь, приправленная крошечной долей правды — моим настоящим страхом перед отцом. Я видел, как она ведется. Как ее подозрения тают под напором моего притворного раскаяния. Когда я взял ее руку, мои пальцы горели от стыда. Ее ладонь была такой маленькой и доверчивой. А я держал ее, зная, что готовлю ей гибель. Весь день я играл роль влюбленного, вернувшегося мужа. Я отложил все дела. Мы смотрели фильм, и я обнял ее, чувствуя, как ее тело расслабляется рядом со мной. Каждое ее довольное вздоху, каждый ее тихий смех были для меня ножом в сердце. Я разговаривал, шутил, старался быть тем человеком, с которым ей было хорошо. И с каждым часом моя внутренняя пустота росла, заполняясь ледяным ужасом от того, что я творю. Вечером, на кухне, когда она сказала: «Я, наверное, слишком много от тебя требовала...», у меня перехватило дыхание. Она не просто поверила мне. Она винила себя. Она, жертва моего заговора, извинялась за свою бдительность. Это было верхом цинизма и моего падения. Я подошел и поцеловал ее. Это был самый отвратительный, и в то же время самый лучший поцелуй в моей жизни. Я притворился нежным, испытующим, боящимся быть отвергнутым. А она ответила мне. Искренне. Ее губы были мягкими и доверчивыми. В этот момент я возненавидел себя так, как никогда раньше. Позже, в ее постели, я держал ее, пока она засыпала. Ее дыхание было ровным, ее лицо — безмятежным. Она нашла в моих объятиях покой. А я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как тяжесть моего предательства давит на грудь, не давая дышать. «Все будет хорошо, Айла, — прошептал я в темноту, и слова эти были горше полыни. — Я обещаю». Я обещал. Обещал разрушить ее мир. И я сдержу это обещание. Ради мести. Ради того, чтобы однажды смотреть в глаза моему отцу и знать, что я отнял у него все, как он когда-то отнял все у меня. Но лежа рядом с ней, слушая ее сонное дыхание, я понимал одну страшную правду. Чтобы сокрушить ее, мне придется сокрушить и того человека, которым я стал рядом с ней в горах. Того, кто умел смеяться и варить кофе. Того, кто держал ее за руку на льду. Мне придется убить его в себе. Окончательно и бесповоротно. И когда все случится, от меня не останется ничего. Ничего, кроме пустоты и вечного стыда. Эта мысль была утешением и проклятием одновременно. Я закрыл глаза, пытаясь заглушить голос совести, который кричал внутри, умоляя остановиться. Но было уже поздно. Маховик был запущен. И я был всего лишь шестеренкой в чудовищном механизме, который должен был перемолоть нас обоих.