Брак по обману

Айлина

Тишина, повисшая после того звонка, была густой и липкой, как смола. Она впитала в себя весь теплый воздух нашего коттеджа, превратив его в ледяной склеп. Даррен стоял ко мне спиной, его плечи были напряжены до каменной твердости. Я видела, как под материалом его свитера играют мышцы. Он не просто получил напоминание о вылете. Он получил приказ. И этот приказ выбил из-под его ног почву, которую мы так осторожно выстраивали все эти дни. «Ничего важного. Отец. Напоминает о вылете». Ложь. Прозрачная, как лед на озере, и такая же холодная. Я не дура. Я годами училась различать оттенки лжи в голосах окружающих. Его тон был сдавленным, оборонительным. Он не смотрел на меня. Отвернулся, словно боялся, что я прочту правду в его глазах. Какая-то часть меня, та самая, что оттаяла здесь, у камина, кричала от обиды. Доверие — хрупкий цветок. Мы только что его полили, а он уже взял и затоптал его одним неловким движением. Но моя натура бойца взяла верх над обидой. Хорошо. Если он снова надевает маску, мне придется надеть свою. Более прочную. Более красивую. И более смертоносную. Мы молча пошли обратно. Он пытался сохранить подобие нормальности, указывая на следы зайца на снегу, но его голос звучал фальшиво. Я откликалась, мои ответы были легкими и беспечными. Внутри же все кипело. Что могло быть настолько важным? Новый виток давления со стороны отца? Угрозы? Или... или он просто испугался? Испугался той близости, что возникла между нами? Побелевшие костяшки его пальцев, сжимавших телефон, говорили скорее о страхе, чем о злом умысле. Вернувшись в коттедж, я принялась за packing с показным энтузиазмом. — Боже, как я соскучилась по своему гардеробу! — воскликнула я, закидывая в чемодан свитер. — И по горячей воде, которая течет дольше пяти минут. Ты не представляешь! Я наблюдала за ним краем глаза. Он складывал свои вещи с неестественной, почти болезненной аккуратностью. Каждую футболку, каждый носок. Как будто пытался упорядочить не только вещи, но и свои мысли. Мне вдруг дико захотелось подойти, обнять его сзади, прижаться щекой к его спине и сказать: «Не бойся. Что бы ни случилось, мы вместе». Но я сдержалась. Слишком велик был риск быть оттолкнутой. Его стена снова была возведена, и штурмовать ее в лоб было бесполезно. Вечером мы сидели за ужином — нашим последним ужином в этом странном убежище. Я налила ему вина. — Знаешь, несмотря ни на что... спасибо, — сказала я, поднимая бокал. Я смотрела ему прямо в глаза, стараясь пробиться сквозь броню. — За эти дни. Они были... настоящими. Он встретил мой взгляд, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то теплое, знакомое. Тот самый Даррен, что смеялся над подгоревшими тостами. — Да, — его голос дрогнул. — Спасибо и тебе. Он хотел сказать что-то еще, но слова застряли у него в горле. Он просто покачал головой и отпил вина. В этом жесте было столько непроговоренной тоски, что у меня сжалось сердце. Нет, это не был расчетливый обманщик. Это был загнанный в угол человек. — Завтра все вернется на круги своя? — спросила я мягко. — Светские рауты, улыбки для камер, наши... роли? — Не знаю, — честно ответил он, глядя на вино в бокале. — Я не знаю, смогу ли я. Эта искренность обезоружила меня сильнее любой лжи. В ней была та самая правда, которой я от него жаждала. — Может, не стоит пытаться вернуться к тому, что было? — рискнула я. — Может, стоит попробовать найти что-то новое? Вместе. Он поднял на меня глаза, и в них я увидела настоящую панику. — Айлина, ты не понимаешь... есть вещи... обязательства... — Обязательства перед кем? — настаивала я. — Перед нашими отцами, которые устроили нам эту жизнь? Или перед самими собой? Он резко встал, отодвинув стул с оглушительным скрежетом. — Хватит.Не надо этого.Не сейчас! Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня с таким отчаянием, что мне стало по-настоящему страшно. Не за себя. За него. Что-то — или кто-то — держало его в такой железной хватке, что даже намек на свободу вызывал у него ужас. — Хорошо, — тихо сказала я, опуская глаза. — Хорошо, Даррен. Не сейчас. Я не стала давить. Это было бы жестоко. Вместо этого я поняла главное: его ложь и его отстраненность были не нападением. Они были защитой. Отчаянной, неумелой, но защитой. От чего? Это был вопрос на миллион долларов. Ночь я провела в тревожных раздумьях. Я перебирала все наши разговоры, все его взгляды, все недомолвки. Упоминание о матери, которую он потерял. Его ненависть к контролю отца. Его мечта о простой жизни где-то у моря. Из этих кусочков складывался портрет человека-заложника. И если это было так, то наша свадьба была для него не инструментом, а такой же тюрьмой, как и для меня. Утром, по дороге в аэропорт, он был молчалив и мрачен. Я сидела рядом и смотрела на его профиль, резко очерченный в свете зимнего утра. Мое сердце разрывалось между обидой и странным, щемящим чувством жалости. Я хотела ткнуть его носом в его же ложь, заставить признаться. Но более сильная часть меня хотела... помочь. Вытащить его из той трясины, в которой он увязал. Когда самолет взлетел, и коттедж скрылся из виду, словно декорация из другого сна, он закрыл глаза. Его лицо было бледным и напряженным. — Даррен, — тихо позвала я. Он открыл глаза. В них была усталость. — Что? — Что бы ни ждало нас там, — я осторожно положила свою руку поверх его сжатого кулака, — помни, что здесь, в этом самолете, есть я. И то, что было между нами в том доме, было настоящим. Никто не может этого отнять. Он смотрел на мою руку, лежащую на его, как будто видел ее впервые. Потом его пальцы разжались, и он медленно, неуверенно переплел их с моими. Его ладонь была горячей и влажной. — Я помню, — прошептал он. — Боже, я помню. В этот момент я приняла решение. Я не знала, что скрывается за его страхом. Может, ничего хорошего. Но я была Айлина Уоллес. Я не бегала от сложностей. Я их разруливала. И если Даррен Уоллес был моей самой главной сложностью на данный момент, то я собиралась разобраться и с ним. Но не как с врагом. Как с союзником. Пусть даже невольным. Когда мы приземлились и вышли из самолета, нас ждал наш привычный мир. Яркий, глянцевый, пахнущий деньгами и лицемерием. На лимузине нас повезли в особняк. Даррен снова надел свою маску. Его лицо стало гладким и невыразительным. Но теперь-то я знала, что скрывается за ней. Не злодей. А испуганный мальчик, играющий во взрослого. В особняке нас ждала идеальная чистота и гробовая тишина. Мы стояли в прихожей, как два призрака, вернувшихся в свой склеп. — Ну, что ж... добро пожаловать домой, — сказала я с горькой иронией. Он молча кивнул, его взгляд скользнул по моему лицу и ушел в сторону. — Мне нужно... мне нужно в агентство. Разобраться с отложенными делами. Еще одна ложь. Но на этот раз я не стала ее оспаривать. Я просто смотрела, как он поднимается по лестнице, пряча глаза. Пусть бежит. Пусть прячется. У меня теперь был весь временный запас. Я осталась одна в огромной гостиной. Тишина давила на уши после шума ветра и треска камина в коттедже. Но внутри меня царила не тишина, а ясность. Игра изменилась. Раньше мы были двумя враждующими сторонами. Теперь я видела третью сторону — того, кто дергал за ниточки и Даррена, и, по большому счету, меня. И чтобы выиграть эту войну, мне нужно было сначала вытащить своего номинального мужа из-под обломков его собственной жизни. А для этого требовалось терпение, хитрость и, как ни странно, та самая доля сострадания, которую я обнаружила в себе в горах. Я подошла к окну и посмотрела на сверкающий город. Где-то там был он. Загнанный, напуганный. И где-то там был его отец. Тот, кто держал его на коротком поводке. Что ж, посмотрим, кто из нас лучше дергает за ниточки. Я улыбнулась. Охота действительно начиналась. Но моей добычей был уже не Даррен. Моей добычей была правда. И я была намерена ее добыть.

Даррен

Особняк поглотил нас, как хищник. Тишина здесь была иной — не мирной, как в горах, а зловещей, полной невысказанных угроз и призраков прошлого. Я стоял в своей комнате и смотрел на идеально заправленную кровать. Она казалась мне саркофагом. Воздух пахло лаком для пола и тоской. Все здесь, каждая вещь, напоминала мне о моей роли. О долге. О лжи. Прикосновение Айлины в самолете все еще жгло мою кожу. «Помни, что здесь, в этом самолете, есть я». Эти слова были одновременно бальзамом и ядом. Они дарили безумную надежду и в тысячу раз усиливали боль от предстоящего предательства. Она видела мою панику. Она пыталась до меня достучаться. А я... я снова отгородился стеной. Самую малость, на один слой кирпича тоньше, но все же. Мой телефон завибрировал, вырывая из раздумий. Без номера. Я знал, кто это. — Алло? — Пакгауз. Через час. Не опаздывай. — Голос отца был ровным, металлическим. Линия отключилась. Я медленно опустил телефон. Час. У меня был всего час, чтобы собрать волю в кулак и снова надеть маску бесчувственного солдата. Я подошел к зеркалу. На меня смотрел тот самый человек — с идеальной прической, в безупречном костюме. Но глаза... глаза выдавали все. В них читалась усталость до самого дна. И страх. Я вышел из дома, не прощаясь с Айлиной. Я боялся встретиться с ее взглядом. Боялся, что одно ее слово заставит меня развернуться и бежать. Пакгауз на 12-й улице был неприметным серым зданием на окраине промышленного района. Ни окон, ни вывесок. Только огромные ворота и камеры наблюдения. Я припарковался, заглушил двигатель и несколько секунд сидел, глядя на руль. Последний глоток свободы. Внутри пахло пылью, маслом и холодным металлом. Пространство было огромным и пустым, лишь в центре, под одинокой лампой, стоял стальной стол и два стула. За одним из них сидел мой отец. Рассел Уильямс. Он не повернулся, услышав мои шаги. Он изучал какие-то бумаги, разложенные перед ним. — Ты опаздываешь на сорок секунд, — произнес он, не глядя на меня. Его голос гулко отозвался под сводами. — Пробки, — буркнул я, подходя. — Оправдания — удел слабых. Садись. Я сел на холодный стул напротив. Свет лампы бил прямо в лицо, слепил. Отец оставался в тени. — Ну что, — он наконец отложил бумаги и уставился на меня. Его глаза, маленькие и пронзительные, как у хищной птицы, казалось, видели меня насквозь. — Повеселились? Наигрались в счастливую парочку? Я сжал кулаки под столом. — Мы делали то, что велела пиар-команда. Охлаждали ситуацию. Он усмехнулся. Короткий, сухой, беззвучный смешок. — Не обманывай того, кто платит за твое вранье, сынок. Я получал отчеты. Фотографии. Вы выглядели... умилительно. — Он произнес это слово с таким презрением, что мне захотелось врезать ему. — Держаться за руки. Смеяться. Очень трогательно. Надеюсь, ты не забыл, что это всего лишь роль? Я молчал, чувствуя, как гнев и отчаяние поднимаются по горлу комом. — Я не забыл, — сквозь зубы выдавил я. — Надеюсь. Потому что фаза «притирки» окончена. Начинается фаза действий. — Он отодвинул от себя папку и толкнул ее ко мне через стол. — Это следующий этап. Я открыл папку. Внутри лежали финансовые отчеты, схемы движения активов, конфиденциальные протоколы заседаний совета директоров Уоллесов. Все, что я по крупицам собирал все эти недели, притворяясь послушным зятем. — Я уже передал тебе все, что было, — сказал я, стараясь не смотреть на документы. Они жгли пальцы. — Это было разведкой. Теперь — диверсия. — Он указал толстым пальцем на один из документов. — Через неделю совет директоров Уоллесов голосует по слиянию с азиатской корпорацией «Дженова». Это даст им недостающий капитал и выведет из кризиса. Мы не можем этого допустить. Я смотрел на бумаги, и буквы расплывались перед глазами. Я видел не цифры и графики. Я видел лицо Айлины. Ее отца, который, несмотря на все свои недостатки, доверял мне место в своем бизнесе. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — мой голос прозвучал хрипло. — Все просто. В день голосования ты обеспечишь «утечку». — Его губы растянулись в безрадостной улыбке. — Конкурентам «Дженовы» станут известны... скажем так, «спорные» моменты в их финансовой отчетности. Сделка сорвется. Акции Уоллесов рухнут. И мы будем рядом, чтобы скупить их по цене песка. Империя Джонатана начнет рассыплется, как карточный домик. Это был уже не просто шпионаж. Это было целенаправленное уничтожение. Холодный, расчетливый поджог. — Отец... — я попытался найти слова. Любые слова. — Это... это уже слишком. Слишком рискованно. Меня заподозрят первым делом! — Риск — дело благородное, — отрезал он. — А подозрения... с ними мы разберемся. У тебя будет железное алиби. В день голосования ты и твоя очаровательная жена будете присутствовать на благотворительном балу в Майами. Публичное мероприятие, сотни свидетелей. Идеально. Майами. Бал. Он все просчитал. Он всегда все просчитывал. Я был всего лишь пешкой на его шахматной доске. — А если я откажусь? — прошептал я, уже зная ответ. Отец медленно поднялся из-за стола. Его тень накрыла меня. Он казался гигантом в полумраке пакгауза. — Откажешься? — он наклонился ко мне, и его дыхание, с запахом дорогого виски и сигар, обожгло мое лицо. — Тогда я расскажу твоей милой женешке очень интересную историю. Историю о том, как ее муж все эти месяцы вынюхивал секреты ее семьи. Как он притворялся, лгал, играл в любовь. Думаешь, она простит тебя? Думаешь, ее отец простит? — Он помолчал, давая словам впитаться. — Но это еще не все. Я уничтожу тебя, Даррен. Твою карьеру. Твое имя. Ты останешься ни с чем. Как тот бродяга, которым ты и должен был стать. Он выпрямился и снова сел, принимая прежнюю позу хозяина положения. — Так что выбор за тобой, сынок. Или ты выполняешь свою работу и становишься наследником всего этого, — он широким жестом обвел пустое пространство пакгауза, как будто это был его тронный зал, — или тебя стирают в порошок. Все просто. Я сидел, не в силах пошевелиться. Его слова висели в воздухе, как приговор. У меня не было выхода. Не было. Я был в ловушке, которую он построил для меня с самого детства. — Хорошо, — выдавил я. Слово было горьким и безжизненным. — Я сделаю это. — Вот и славно, — отец удовлетворенно кивнул. — Материалы для «утечки» тебе передадут в Майами. Все инструкции будут там же. А теперь иди. И проведи остаток дня с женой. Сыграй свою роль. Как настоящий актер. Я встал. Ноги были ватными. Я повернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Его взгляд жгол мне спину. — И, Даррен? — его голос остановил меня у самых дверей. — Что? — я не обернулся. — Не смей раскисать. Сентименты погубили не одну империю. Не позволяй им погубить тебя. Я вышел на улицу, и слепящее зимнее солнце ударило мне в глаза. Я стоял, прислонившись к холодной стене, и пытался отдышаться. У меня кружилась голова. Я только что подписал смертный приговор всему, что начинало иметь для меня значение. Доверию Айлины. Ее семье. Призраку той нормальной жизни, о которой мы говорили у камина. Я сел в машину и долго сидел, глядя в пустоту. Потом я резко завел двигатель и рванул с места. Мне нужно было куда-то ехать. Двигаться. Любой ценой заглушить голос внутри, который кричал, что я — самое ничтожное существо на свете. Я ехал по городу без цели, и перед глазами стояли то документы из папки, то лицо Айлины, когда она сказала: «Помни, что здесь есть я». Я представлял, как это лицо исказится от ненависти и боли, когда она все узнает. И я знал, что никогда не смогу простить себе этого. Даже если мне удастся свергнуть отца, даже если я получу все, что он обещал, я буду носить это предательство в себе, как раскаленный уголь. И этот уголь будет жечь меня изнутри до конца моих дней. Я был не солдатом. Я был палачом. И самой моей первой жертвой стал тот человек, которым я мог бы стать, если бы у меня хватило смелости сказать «нет».

Айлина

Он ушел, не попрощавшись. Я слышала, как хлопнула входная дверь, и в доме воцарилась мертвая тишина. Та самая, что давила на виски и заставляла сердце биться чаще. Он уехал «в агентство». Очередная ложь. После тех дней в горах я научилась читать его, как открытую книгу. Его отстраненность, его побелевшие костяшки пальцев, его взгляд, полный паники... Это был не просто стресс от работы. Это был страх. Я стояла посреди гостиной, и мой твердый, отточенный годами в семье Уоллесов характер, проснулся, вытеснив остатки сентиментальной дурочки, в которую я пыталась превратиться в горах. Хорошо. Если он не хочет говорить, я найду информацию сама. И начать следовало с самого очевидного места. Я поднялась в свою гардеробную и выбрала костюм. Не тот, что для светских раутов, а деловой, строгий, облегающий, чёрный , с идеальными линиями. Я сделала макияж — подчеркнула скулы, сделала губы яркими, а взгляд — непроницаемым. Я смотрела на свое отражение и видела не невесту, не влюбленную дуру, а наследницу. Тот самый стальной стержень, что всегда держал меня на плаву, вернулся на свое место. Я не стала звонить предупреждать. Я просто села в свою машину и поехала в офисный центр, где располагался головной офис Уоллес Энтерпрайзис. Меня пропустили без вопросов. Мое лицо, моя фамилия — это был пропуск везде, даже в святая святых моего отца. Секретарь, молодая девушка с испуганными глазами, попыталась было остановить меня, но я прошла мимо нее, как танк, распахнула тяжелую дверь кабинета и вошла внутрь. Отец сидел за своим массивным дубовым столом и разговаривал по телефону. Увидев меня, он не выразил ни удивления, ни радости. Он лишь поднял бровь и жестом показал, чтобы я садилась. — ... Да, Артур, я понял. Мы обсудим это на совете директоров. Договорились. — Он положил трубку и уставился на меня. Его взгляд был тяжелым, оценивающим. — Айлина. Не ожидал тебя видеть. Что случилось? Даррен не устроил очередной скандал? Его тон был ровным, но в нем я уловила легкую нотку раздражения. Он был занят. Дела империи не ждали. — Со мной все в порядке, папа. И с Дарреном тоже. Мы вернулись. — Я в курсе, — он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. — Так в чем дело? Приехала доложить о успехах в супружеской жизни? Я проигнорировала его сарказм. Я приехала не для перепалки. — Мне интересно, как у нас обстоят дела. В компании. После нашего отъезда. Отец на мгновение замер. Его глаза сузились. Он был как старый волк, почуявший незнакомый запах. — Дела? — он растянул слово. — Дела идут, дочка. Как всегда. Почему интересно? Я сделала вид, что рассматриваю картину на стене — какую-то абстрактную мазню, стоившую, вероятно, миллионы. — Просто интересно. Даррен что-то пробормотал про срочные встречи, дела... Я подумала, что, возможно, возникли какие-то сложности. Может, с предстоящим слиянием с «Дженовой»? Я произнесла это как бы невзначай, но следила за его реакцией в отражении в полированной поверхности стола. Его пальцы, сложенные домиком, слегка пошевелились. Мельчайшая реакция, но для меня, выросшей рядом с ним, она была красноречивее крика. — Какие у тебя могут быть дела до «Дженовы»? — его голос стал чуть более жестким. — Твоя задача — налаживать отношения с мужем и не позорить фамилию. С бизнесом я разберусь сам. Обычно его покровительственный тон выводил меня из себя. Но сейчас я была к нему готова. — Фамилия Уоллес — это и мой бизнес, папа. Или ты забыл? Я не просто украшение. Я наследница. И если что-то угрожает нашей империи, я имею право это знать. Мы смотрели друг на друга через весь кабинет — два хищника, оценивающих друг друга. В воздухе запахло напряжением. — Ничто не угрожает империи, — наконец произнес он, отводя взгляд к бумагам на столе. Признак слабости. Он что-то скрывал. — Слияние с «Дженовой» — это стратегический ход. Он выведет нас на новый уровень. Все под контролем. — А Уильямсы ? — встряла я, как отточенный кинжал. — Они тоже «под контролем»? Рассел не из тех, кто сидит сложа руки, пока мы укрепляем свои позиции. Отец резко поднял на меня голову. В его глазах вспыхнул настоящий гнев. — Хватит, Айлина.Я не собирался обсуждать с тобой детали корпоративной стратегии! Твоя роль в этой партии сыграна. Ты вышла замуж. Теперь сиди в своем особняке, занимайся благотворительностью и рожай наследников. Не лезь не в свое дело! Его слова прозвучали как пощечина. «Твоя роль сыграна». «Не лезь не в свое дело». Так вот как он меня воспринимал. Разменной монетой. Бесполезным придатком. Я медленно поднялась. Моя осанка была безупречной, взгляд — ледяным. — Хорошо, папа. Как скажешь. Я не буду мешать тебя заниматься «стратегией». — Я сделала паузу у двери. — Но, пожалуйста, помни. Я не мать. Я не сбегу и не сломаюсь. И если эта империя, чьей наследницей ты меня назвал, начнет рушиться, я буду там. Не как украшение. А как единственный человек, которому можно доверять. Потому что чужие люди, — я кивнула в сторону пустого кресла, где обычно сидел Даррен, — предают. А семья — нет. По крайней мере, должна. Я вышла, не дожидаясь ответа. Я шла по коридору офиса, и сотрудники расступались передо мной, чувствуя исходящую от меня волну холодной ярости. Я была не просто обижена. Я была унижена. И разгневана. Отец что-то скрывал. Что-то большое. И это что-то было связано со слиянием и, возможно, с Уильямсами. А Даррен был тем самым «срочным делом», которое вырвало его из нашего шаткого перемирия. Вернувшись в особняк, я не стала рыдать или ломать что-то. Нет. Я пошла в библиотеку, включила компьютер и начала копать. Я не была финансовым гением, но у меня было достаточно связей и денег, чтобы нанять лучших. Я отправила несколько сообщений, сделала пару звонков. Мне нужна была информация. Любая информация о «Дженове», о текущем положении дел Уоллес Энтерпрайзис, и, что самое главное, о последних движениях Уильямс. Пока я ждала ответов, я сидела в кресле у камина и смотрела на огонь. Во мне боролись два чувства. Одно — рациональное, холодное — говорило, что Даррен — пешка в игре своего отца, и его паника была паникой загнанного в угол зверя. Но мой твердый характер диктовал третий путь. Не жалеть и не обвинять. Действовать. Если Даррен был пешкой, то его можно было перевернуть. Переманить на свою сторону. А для этого нужно было понять, что за сила держала его в ежовых рукавицах. Что держало над ним угрозу. Я вспомнила его рассказ о матери. О том, как его сломал отец. Это был ключ. Не бизнес. Не деньги. Что-то более личное. Что-то, что заставляло его подчиняться. Когда в дверях послышались шаги, я не обернулась. Я знала, что это он. Я сидела, уставившись в огонь, и ждала. Пусть он сделает первый шаг. Пусть попытается снова солгать. На этот раз я была готова. На этот раз я была не наивной девчонкой, верящей в сказку, а Айлиной Уоллес. Игрище только начиналось. И на кону стояло уже не мое разбитое сердце, а нечто гораздо более важное — выживание. И я была намерена выжить. Во что бы то ни стало.