Слаще сахара

      Дань Хэн любит готовить. Келус… любит за этим наблюдать. Готовка для него вовсе не что-то удивительное, он и сам умеет, просто за несколько лет жизни бок о бок Келус успел заметить, что любое дело в руках Дань Хэна становится прекраснее. Может, все дело в глупой влюбленности, когда обожаемый человек, кажется, даже дышит красивее других. А может, просто сам по себе Дань Хэн такой. Келус, лениво разлегшись на кровати, думает о том, какой это «такой», а в голове рождаются самые возвышенные определения: элегантный, грациозный, утонченный. И каждое из них, кажется, подходит Дань Хэну как нельзя кстати.       С особой любовью Келус спросонья смотрит на Дань Хэна, когда он делает все это в его комнате с утра. Есть в этом что-то интимное: Дань Хэн, не так давно нежившийся с Келусом в постели, в одном белье и фартуке на почти голое тело. И красивое тело. С широкими плечами, сильными руками и совсем чуть-чуть выпирающими лопатками. Еще сильнее Келус лелеет мысль, что сегодня на экспрессе остались лишь они вдвоем и Пом-Пом где-то на самом краю поезда — она им не помешает.       Утро, сладкая выпечка от Дань Хэна, уединение с ним… Что еще надо? Как бы сильно Келус ни любил приключения, новые впечатления и знакомства — им не заменить щемящее чувство покоя и удовлетворения, когда он проводит время с Дань Хэном и только с ним. Без лишних глаз и ушей, с возможностью быть искренним и настоящим. Вдвоем. Лишь друг для друга.       Келус скользит непринужденным взглядом от красующейся на обеденном столе вазы с цветами до венчика в тонкой руке Дань Хэна. Его всегда удивляло, как с такими худыми и почти аристократичными запястьями Дань Хэн имеет огромную физическую силу и выносливость. Да и он сам по себе очень стройный, хотя все же подтянутый. Особенно спина и плечи. Келус просто не может на них не засматриваться, до чего же они у него привлекательные…       От бесстыдного разглядывания Келуса отвлекает чуть сиплый после пробуждения голос, возмущающийся:       — Не хочешь помочь?       Келус цокает. Он вообще-то и сам бы догадался, если бы не отвлекся. Он что ли виноват, что Дань Хэн такой красивый и от него глаз не оторвать? Встает. Ленивыми шагами подходит ближе, протирает еще слипающиеся глаза, мычит:       — Только умоюсь, подожди… — и шуршит, двигаясь в сторону ванной.       Время по утрам идет так медленно, что невольно кажется, будто целая вечность проходит, прежде чем Келус успевает дойти до раковины. В этом есть, конечно, своя прелесть, ведь можно растянуть на подольше радостные моменты, в том числе счастливые минуты с любимым человеком. И все же утреннему наваждению так или иначе суждено быть смытым прохладной водой. Она освежает и будоражит, и Келусу кажется, будто вместе с ней с лица уходят последние остатки сонливости.       Возвращается он уже быстрее: активнее шевелится, достает из холодильника банку с газировкой, открывает резким движением. Стоит Келусу приложить к губам напиток, как он тут же слышит:       — Позавтракал бы сначала.       А затем улыбается:       — Ты занят, а без тебя рядом еда не такая вкусная, — и окидывает невинным взглядом кусочки теста на руках Дань Хэна.       — Так я рядом, — невозмутимо жмет плечами тот, явно не подозревая, сколько же нежности в его словах.       — Это другое! — Келус разводит руками, едва не выплескивая содержимое банки на пол. — Я имел в виду, когда мы вместе едим. Как закончишь, так и позавтракаем. Ставлю все свои запасы газировки, что ты тоже ничего еще не ел, — и осушает залпом остатки напитка. Сладкий.       — Вот как поможешь мне с тестом, быть может, я тоже поем… — заговорщически протягивает Дань Хэн и подсыпает еще муки в миску.       Эта мука уже блин везде! Странно только, что в трусах еще нет. Келус почесывает затылок, рассматривает обстановку с внутренним сетованием на то, что после этого амбассадора кулинарии здесь еще придется убираться — и выдыхает. Что ж поделать. Зато на завтрак (хотя, скорее, обед) будут вкусные… кто?       — А что ты вообще готовишь? — в ту же секунду выпаливает Келус, а затем добавляет: — Что мне делать-то? — потому что игнорировать уже вторую просьбу Дань Хэна о помощи (причем прямую и честную) как-то слегка не по-партнерски.       — Медовик. Я почти закончил с тестом, теперь его нужно разделить на части и каждую раскатать.       — Я не уверен, есть ли у меня вторая скалка… — хмурится Келус, опускается на корточки перед кухонным шкафом.       Дверки со скрипом распахиваются, и на его ногу падает сначала разделочная доска, а затем, как по заказу, деревянная скалка. Келус морщится от боли, но горевание идет недолго, потому что желаемое он все-таки получил. Дань Хэн лишь ворчит где-то сверху:       — Говорил же тебе, складывай все аккуратно, не влезает — не пихай.       — Отстань, ладно? — кривляется Келус, встает и наигранно стучит Дань Хэну по голове скалкой, на деле не касаясь даже волос. — Мог бы и пожалеть любимого.       — Моему любимому жалость не нужна, — протестует он и отдает Келусу один из кусков теста. Не требующим дальнейших пререканий тоном Дань Хэн объясняет: — Раскатать надо тонко: два-три миллиметра. Возьми пергамент.       Келус послушно выполняет все указания, кладет тесто на стол, раскатывает. Мягкое и эластичное. Дань Хэн вообще все умеет, как будто. Даже тесто идеально месить. Раскатывается легко и почти не липнет — Келус заканчивает быстро, формой вырезает круг и отправляет будущий корж на пергамент. Краем глаза смотрит на Дань Хэна: он выполняет ту же работу. Испачканные мукой руки; взгляд, устремленный прямо на рабочее место; чуть взъерошенные волосы… Сесть бы напротив и только смотреть. Смотреть и смотреть. Прекрасный. Красивый.       Может, и хорошо, что Дань Хэн позвал его помочь. Они стоят рядом, на одной кухне, почти плечом к плечу, и Келус чувствует, будто во всем этом есть нечто большее, чем просто совместная готовка. Это как делить одну ванну на двоих и ложиться вместе спать — как-то по-семейному, что ли. Не интимно и горячо, как если бы они делили один кислород или протяжный стон. Нежно, потому что они делят быт. Нежно, потому что они правда наслаждаются временем друг с другом. Нежно, потому что Дань Хэн тихо напоминает:       — Не забудь наколоть тесто вилкой, чтобы не вздулось.       А Келус кивает, передает корж и просит:       — Положи, пожалуйста, на противень.       И во всех этих мелочах, коротких фразах, брошенных во время работы, тихих смешках теплится что-то живое и настоящее. То, что обычно и называют «любовь». Простая и искренняя, без прикрас.       Келусу хочется, чтобы этот момент длился вечно, тянулся так долго, что витающие в стенах комнаты чувства осели бы на его коже и вонзились в сердце. Но не ножом, а таким желанным кислородом. Не будь у него Дань Хэна, Келус, наверное, ненавидел бы утро, но с ним — он наслаждается каждой секундой, каждым крошечным мгновением вместе. Бурным разговором с проблесками дискуссии и долгим безмолвием, когда руки работают вместо слов. Сосредоточенным выражением лица и непринужденной улыбкой. Мягким теплом и утренним холодком, гуляющим по комнате.       Это все, что Келусу нужно. Ни больше, ни меньше. Дань Хэн и эта даже слегка поэтичная дымка мыслей в голове. Она чуть пошатывается, когда Дань Хэн, только-только раскатавший последний корж, говорит:       — Я сделаю крем, а ты поставь выпекаться.       И Келус слушается. Отправляет противни в заранее разогретую духовку, скользит шагами к раковине, смывает с рук остатки теста и муки, разворачивается резким движением. А затем… смотрит на Дань Хэна. Довольно и удовлетворенно, но стоит лишь опустить взгляд, вновь рассмотреть широкую спину и то, как красиво фартук обтягивает тело — в глазах уже блестит огонек. Искра была изначально, в первые секунды, как Келус проснулся и вперил в готовившего Дань Хэна плывучий взгляд, но именно в эту минуту она разгорается сильнее. Почти в пожар, сжигающий легкие Келуса изнутри — ведь дышать ему становится тяжело.       Он замирает. Тут же одергивается, сбрасывает с кожи наваждение и подходит ближе. Руки сами тянутся к Дань Хэну, просто невозможно не коснуться его, когда он весь такой домашний, сосредоточенный и с тем до безумия любимый. Келус невесомо опускает ладони на талию, будто еще только пробует на вкус реакцию. Дань Хэн же вздрагивает, но ничего не говорит и никак не сопротивляется. Ну еще бы. Ему все нравится, если это Келус, потому что ни для кого не секрет, что Дань Хэн — влюбленный по уши придурок, притворяющийся умным и серьезным.       Келус не останавливается — целует в затылок, скользит к шее, целует ее. И еще раз. И еще. Этого достаточно Дань Хэну, чтобы сдаться, потому что он выдыхает почти со стоном и разворачивается лицом. Но этого чертовски мало Келусу, потому что Дань Хэн ему нужен всегда и как можно больше. Внимание ему он готов отдать все, но порой так хочется его в ответ…       А Дань Хэн знает это. Улыбается даже как-то ехидно, кладет чуть испачканные пальцы на подбородок, притягивает к себе. Между ласковыми поцелуями шепчет:       — Ты меня отвлекаешь.       Келус, не отстраняясь, улыбается:       — Ты сам отвлекаешься на меня, — и подается вперед с новым поцелуем. Нежным и мягким, лишь легкими касаниями по поверхности губ и чуть проскользнувшей вверх, к лицу, ладонью. От них сводит конечности и почти тянет внизу живота. Так хорошо.       Дань Хэн упирается поясницей в стол, настолько ноги подкашиваются от удовольствия, Келус — следом нависает над ним. Руки приходится опустить, дабы схватиться за столешницу и не упасть. Отмечая явное неудобство Келуса, Дань Хэн пятится назад, раздвигает ноги и усаживается прямо на стол, чуть не задевая рукой миску с кремом. Она действует подобно сигналу, потому что Дань Хэн сразу же трезвеет и возвращает себе прежнюю ответственность. Не слезая со стола, он тычет пальцем в духовку:       — Они выпекаются всего пять минут, выключай уже.       Келус разочарованно выдыхает, разворачивается и выполняет все указания: выключает, достает коржи и выкладывает их на стол остудиться. Дань Хэн, в свою очередь, все-таки заканчивает с кремом, несмотря на то, что руки его судорожно трясутся.       Надолго их работоспособности не хватает, потому что стоит только всем коржам оказаться на столе, а крему приобрести нужную консистенцию, подобие медовика (разве что по запчастям) становится никому не интересным. Келус устраивается между ног Дань Хэна, тянется руками от коленей к бедрам, на что тот стискивает зубы и склоняется ближе за очередным поцелуем. Как же ему нравится. Келус улыбается. Целует. Чуть прикусывает нижнюю губу. Дань Хэн обвивает руками чужую шею, прижимаясь как можно ближе всем телом, шумно дышит между поцелуями — так сильно хочет ласки.       У Келуса будто голова кружится от одной мысли, что Дань Хэн может быть с ним таким. Не просто нежным и любимым, а нуждающимся в нем. Это чувство ценности так переполняет, что Келус даже не пытается затягивать с поцелуями — наконец проталкивает язык прямо в рот и бесстыдно опускает руку на внутреннюю сторону бедра. Дань Хэн лишь молча поддается и целует в ответ. Снова и снова. До тех пор, пока губы обоих не опухают и не начинают болеть.       Наконец Келус отстраняется полностью. Дышит шумно и прерывисто, с какой-то тяжестью в груди — не болезненной, скорее ожидающей и желающей. Рук он не убирает. Касаться Дань Хэна хочется всегда. И не важно: погладить перед сном, взять за руку или сжать бедра от бешеного возбуждения. Случаи-то разные, а вот любовь — одна. Одна на двоих, потому что с такой же Дань Хэн приобнимает его за плечи и цепляется пальцами за футболку.       — Даже не знаю, что лучше, — наконец прерывает молчание Дань Хэн, — сжечь медовик или меня.       Келус фыркает с легкой улыбкой и прижимается лбом к чужому. Прежде чем он успевает ответить, Дань Хэн вплетает ладонь в и без того растрепанные волосы и шепчет:       — Какой же ты… — зная, что Келус ждет чего-то легкого вроде «дурак», Дань Хэн тут же меняет интонацию, — непредсказуемый.       — Это плохо? — сразу же реагирует тот.       — Нет, но мы чуть не сожгли медовик, — Дань Хэн легкомысленно жмет плечами и отводит взгляд в сторону. Келус тут же заставляет посмотреть на себя, растягивает по губам улыбку и признается:       — Да и черт с ним. Все равно я тебя хочу, а не его.       Дань Хэн реагирует быстро. Видно, как его лицо заливается краской почти до самых кончиков ушей, потому он судорожно выдыхает и тут же прикрывает глаза, дабы вызывающий взгляд напротив не смущал его еще сильнее. Келусу от этого еще веселее, он касается горячих щек Дань Хэна и целует вновь. А тот и не против: поддается без единого колебания, целует в ответ, стоит только Келусу хоть немного отстраниться. Дыхания будто нет. Но оно и не нужно, ведь дышат они друг другом.       Руки Дань Хэна не церемонятся: нагло залезают под футболку и почти истерично очерчивают линии лопаток. Келус чуть дергается: он очень чувствителен к касаниям. А Дань Хэн это знает. Даже непонятно, хорошо это или плохо. Потому что он касается мягко, кончиками пальцев, отчего вся кожа кроется мурашками.       Келус краснеет, но вида не подает. Целует и целует, будто специально отводит внимание от собственного смущения. Нескромно ведет рукой по внутренней стороне бедра, заставляя Дань Хэна простонать прямо в губы. Горячо. Горит даже не лицо, а все тело. И от желания, и от нескрываемого удовольствия.       Самое веселое во всем этом для Келуса: сколько бы он ни пытался соблазнять и дразнить, все в итоге всегда сводится к нежности. Ну не бывает у них по-другому. Даже если Келус однажды захочет сказать что-то вроде: «Трахни меня как можно грубее», — вырвется все равно: «Я так люблю тебя, иди ко мне». Это уже аксиома.       Аксиома нежности?       Наверное, так и есть. Потому что Келус склоняется к шее, оставляет на ней влажные поцелуи, чуть прикусывая. А Дань Хэн обнимает как можно крепче, касается волос, перебирая их дрожащими кончиками пальцев. Каждый выдох кажется оглушительным, даже если это лишь тихий звук где-то на поверхности сознания. Сознания, которое целиком и полностью принадлежит другому. Сознание Дань Хэна — Келусу. Сознание Келуса — Дань Хэну.       Кажется, оно совсем перестает работать, ведь неожиданно Дань Хэн шепчет:       — Любимый мой Келус, — и целует в макушку.       А тот приподнимается. С удивленными, но горящими глазами. Тут же улыбается ярко, почти ослепительно, и протягивает руку вверх, к щеке Дань Хэна, поглаживая ее большим пальцем.       — Ты вроде еще не ел торт, чтобы говорить такие сладости, — Келус тянется за новым чмоком. Даже не поцелуем — легким, едва ощутимым касанием губ.       — Это необязательно, я просто констатирую факт, — невозмутимо жмет плечами Дань Хэн и наблюдает, как его тут же перекривляют.       — Тебе просто крышу от любви снесло, — протягивает Келус, накрывает губами чужие, не желая слышать дальнейшие опровержения, и спускает руки обратно. Касается напряженного пресса, скользит пальцами под резинку белья…       Дань Хэн мычит что-то невнятное в поцелуй, но все же не отстраняется. Чуть сводит брови к переносице от того, как сильно касания щекочут и оголяют все чувствительные точки, заставляя Дань Хэна практически дрожать. Келус и хотел бы, наверное, тянуть и поддразнивать, но просто не может. Он слишком любит. Он слишком хочет. Он слишком готов отдать Дань Хэну все, если тот только попросит… Да даже если просить не будет, все равно отдаст.       Келус спускает руки на ягодицы, притягивает горячее тело к себе совсем близко, дышит в шею. Утыкается в нее носом, оставляет влажный поцелуй, от нежности которого почти сводит челюсть. Это даже не секс. Эротика с помесью слишком невинной любви. Дань Хэн выгибается, случайно сжимает чужие волосы сильнее, но тут же виновато одергивает руку и поглаживает по голове, будто извиняясь. Глупенький. Келус даже не собирался злиться.       Он лишь шепчет почти срывающимся голосом:       — Дань Хэн…       — Да?       — Люблю тебя. Очень.       Дыхание на секунду замирает. А ответит ли Дань Хэн? А что он вообще ответит? Спустя несколько лет отношений это давно уже должно было стать обыденностью и перестать волновать, но… нет. Келус рассыпается от своих слов на мириады звезд каждый раз, как в первый. И собирается заново, когда Дань Хэн все-таки отвечает:       — Я тоже люблю, Келус.       Это имя с его губ звучит незаконно красиво. И это просто невозможно терпеть. Им не всегда нужны ответные признания, но по какой-то причине они порой все равно дают их друг другу. Не ради того, чтобы что-то ответить, а чтобы признаться с той же искренностью. И эта искренность скребет где-то под ребрами, заставляя хотеть кричать от эмоций. Особенно сейчас, когда Дань Хэн называет по имени, так по-человечески настояще и естественно, но все равно завораживающе. Келусу кажется, будто Стелларон в его теле не просто греется, а находится на грани взрыва. Потому что кровь словно кипит, а кожа покрывается приятно-колючим слоем мурашек. Он протягивает руки вперед, обнимает. Это все, что им сейчас на самом деле нужно. Быть рядом.       Не обязательно снимать одежду, чтобы обнажить душу. Не обязательно доводить до оргазма, чтобы доказать любовь. Они могут продолжить, а могут остановиться здесь и сейчас — решительно ничего не изменится. Физические желания всегда на втором месте, на первом — эмоциональная близость. Рядом с Дань Хэном ее одной достаточно для удовлетворения.       Но Келус и Дань Хэн никогда не решают что-то, не учитывая мнение друг друга. Они никогда не думают лишь о себе.       — Чего бы тебе хотелось? — вопросительно склоняет голову Келус, чуть подаваясь назад, дабы видеть лицо Дань Хэна.       И, естественно, то, как он краснеет. На это невозможно смотреть без улыбки. Как же он все-таки хочет! И каким же Дань Хэн порой бывает стеснительным. Келус скользит руками к чужим щекам и трепетно поглаживает их пальцами, будто без слов говоря: «Не волнуйся так». Дань Хэн выдыхает и смущенно отводит взгляд.       — Мне кроме тебя ничего не нужно.       И почему Дань Хэн такой? Романтичный, нежный… А внешне ведь и не скажешь, что он способен говорить такое. Тем не менее ему всегда хочется отвечать. Искренность и открытость Дань Хэна дорого стоят, нельзя оставить это вот так просто.       — Дань Хэн, — Келус утыкается носом в изгиб шеи и судорожно выдыхает. Секунду назад от этих слов ему было весело, но как только их смысл доходит до него в полной мере… становится невыносимо. Келус касается горящими губами кожи. Слова будто выветриваются из головы. Насовсем. И как отвечать? Как продолжать уже сказанное? Дань Хэн ведь хочет слышать продолжение…       Приходится брать себя в руки, буквально возвращать разум в привычное русло, развеивая пелену бешеных чувств, властвующих над мозгом.       — Ты даже не представляешь, как мне с тобой хорошо. И вообще я тебя люблю. И вообще… — тараторит Келус на одном дыхании до тех пор, пока откуда-то сбоку не раздается смешок. Мягкая рука моментально ложится на россыпь серых волос, и по всей голове вновь пробегает волна мурашек. — И вообще, ты самый лучший у меня и самый любимый, — кое-как выдавливает Келус, срываясь на шепот.       Дань Хэн поглаживает по голове. Келус не чувствует, но уверен, что его рука дрожит. Не видит, но так же уверен, что его глаза блестят. Не сможет узнать, но уверен, что его сердце на грани разрыва. И прежде чем оно разорвется полностью — от щемящей и ничуть не надоевшей за эти минуты самой обычной любви — Дань Хэн говорит:       — Мне и правда кроме тебя никто не нужен.       Молчание.       — Любовь моя.       И разрыв.       Келус, кажется, умирает. А Дань Хэну весело. Дурак. Келус растягивает широкую улыбку под стать чужому настроению и отвечает:       — Кто бы сомневался, — но все-таки наклоняется и просто целует. В уголок губ, легким, едва ощутимым чмоком. — И все-таки… — тянет он и двусмысленно ведет дорожку пальцами от щеки к шее, — скажи конкретно.       Дань Хэн вдруг стушевывается. Ну еще бы. Его тут просят желания напрямую высказать. Он чуть ерзает, мнется, нервно тянет руку к пальцам Келуса и шепчет:       — Просто тебя хочу… — отводит взгляд, нерезко прижимает к себе, заставляя чувствовать его возбуждение, накрывает губы своими. Не целует, просто касается. И отвечает губы в губы: — Сделай с этим что-нибудь. Пожалуйста.       Келус чуть ли не хнычет. Какой же нежный и нуждающийся. Как же он его любит! Келус цепляет подбородок пальцами, мягко возвращая на себя взгляд. Вновь улыбается:       — Какой же ты красивый у меня, — и осторожно спускает руки к бедрам. Чуть подается лицом вперед, касаясь носом чужого. Хочется продолжать. Даже не заниматься сексом, а просто… быть.       Келус сжимает бедра, заставляя Дань Хэна случайно простонать. Тут же ловит яркий звук губами. Целует. Бесконечно много. Скользит пальцами под резинку белья. И в этот раз не отвлекается. Дань Хэн хочет этого. И Келус хочет, конечно же. Но… на столе? Прям вот так? Это точно удобно?..       В минуту, когда веревочки фартука соскальзывают вниз, Келус выпаливает, словно боясь передумать:       — Может, на кровать все-таки?..       — Тебе неудобно? — тут же отзывается Дань Хэн. Вот всегда он так. Никогда о себе не подумает. Зная, что Дань Хэн в жизни не признается, что ему что-то не так, Келус все же решает списать все на личное недовольство:       — Ну… как-то не внушает доверия, — прекрасно. Вот бы он всегда умел так хорошо слова подбирать.       Дань Хэн понимает. Кивает с одобрением и тут же вздрагивает, когда его внезапно подхватывают. Тут же успокаивается. Это ведь Келус. Просто Келус. Ну, и его сильные руки, разумеется — всегда восхищали. Хочется в них утонуть. Спрятаться и больше никогда ни о чем не переживать. Дань Хэна опускают аккуратно, а вот назад откидывается уже он сам. В надежде, что Келус все поймет. И просто обнимет.       И… разве когда-то бывало иначе? Чтобы Келус не знал каждую частичку души Дань Хэна, его желания все до одного? Нет.       Он действительно двигается следом, нависает сверху, обвивая любимое тело руками. Прижимается совсем близко. Кровать уже прохладная, но, честно, это совсем не волнует. Им вполне достаточно друг друга, чтобы согреться. На самом деле, даже сгореть… Особенно Келусу: ему всегда казалось, что жар Стелларона в такие минуты зашкаливает, а Дань Хэн чувствует дискомфорт. Келус думал так вплоть до той минуты, пока Дань Хэн не сказал, что ему это на самом деле нравится. Тонуть в горячих объятиях и чувствовать себя защищенным.       Как неожиданно и чуть печально было узнать, что самые сильные и стойкие «защитники», вроде Дань Хэна, в глубине души тоже хотят защиты.       Келус мотает головой, отгоняя неприятные мысли. Не время раскисать: Дань Хэн с ним, под защитой и в окружении мягких подушек. Что может быть лучше?       Опираясь на одну руку, Келус спускает другую ниже. Касается. И тут же целует, принимая стон губы в губы. Дань Хэн ерзает, подается вперед, прямо в ладонь Келуса, трется об нее. Вот же ненасытный. Это редкость для Дань Хэна. Очень приятная редкость. Он тянет руки к шее, обвивает ее, целует сам. Келус не отстраняется: мучить Дань Хэна не хочется. Слишком любит, чтобы вредничать.       Келус не наращивает темп, не превращает нежные поцелуи в судорожные стоны, не входит внутрь. Просто касается. Просто обнимает.       Дань Хэн и не требует: дышит прерывисто, с легким наслаждением и полным спокойствием. Не горячо, а тепло. Ему и правда нравится вот так, просто.       А друг с другом им всегда просто.       Келус чуть приподнимается, влюбленно смотрит в глаза и спрашивает:       — Продолжим или все еще думаешь про недоделанный медовик?       А Дань Хэн отвечает с улыбкой:       — Я думаю только о тебе.