Spit

Холодный мрак кабинета отца был нарушен лишь узкой полоской света из-под плотных портьер и настольной лампой, которую Хьюго зажег, едва переступив порог. Воздух пах старым деревом, дорогим табаком и властью — терпкий, подавляющий запах. Сердце билось так громко, что, казалось, эхо отдавалось от стен, увешанных дипломами и неясными фотографиями в дорогих рамах. Он действовал на автопилоте: отец, Сугимото, развлекал в главном зале каких-то важных, незнакомых Хьюго людей. Им срочно понадобилась папка с документами по текущим контрактам в Европе. Кто, как не сын, самый доверенный курьер? Но у Хьюго был свой план. Он знал, что в одном из сейфов, код от которого он подсмотрел год назад, лежат дела посерьезнее. Дела, связанные с «Кайдзен». Его пальцы, обычно такие ловкие, слегка дрожали, когда он набирал комбинацию. Тихий щелчок был громче выстрела. Взяв сверху нужную отцу папку, он погрузил руку глубже, нащупывая знакомую кожаную обложку с тисненым логотипом «Rising Maritime». Он вытащил ее и, присев на корточки у самого света лампы, начал лихорадочно листать. Здесь было всё: договоры о сотрудничестве, сухие отчёты, первые претензии «Кайдзена» по поводу брака. Хьюго сканировал глазами, выискивая ключевые слова. «Акт независимой экспертизы»… «Предварительные выводы»… Его дыхание перехватило. Согласно бумагам, первые экспертизы, проведенные по заказу «Кайдзена», указывали на производственный брак со стороны производителя. То есть, виноват был «Кайдзен». Это было то, что нужно. Если официальный вердикт будет таким, у Сугимото не будет формального повода для мести семье Фунудзуки. Ичиро, возможно, лишится должности, но они останутся живы. — Вы знакомы меньше месяца. Голос прозвучал прямо у него за спиной, тихо, но с ледяной чёткостью. Хьюго вздрогнул так сильно, что чуть не выронил папку. Он медленно, будто скрипучая кукла, повернул голову. В дверях, сливаясь с тенью, стоял Гео. Его лицо, обычно выражающее лишь скуку или раздражение, сейчас было каменной маской. В его тёмных глазах читалось всё: понимание, осуждение и предупреждение. — Говори тише, — прошептал Хьюго, — Или нам обоим попадёт так, что мало не покажется. — А что плохо, чтобы помочь другу? Вернее, подруге. Ей будет нечего бояться, если вина не на нашей стороне. Смотри. — Он показал брату строку в отчёте. Гео бегло скользнул взглядом по тексту, ни один мускул на его лице не дрогнул. — Ты понимаешь последствия? Если докажут, что виноваты мы, то семье Фунудзуки достанется по полной просто за то, что они осмелились копнуть. Если же правы они, — он кивнул на документ, — то худшее, что грозит её отцу — увольнение или понижение. Ты уже достаточно наворотил, вмешавшись. Отец уже волнуется, почему ты задерживаешься. Меня самого послали искать. Если охрана слышала наш разговор снаружи, ты — труп. — Но она ничего не сделала! — прошипел Хьюго, в его голосе впервые зазвучала не детская обида, а отчаяние взрослого человека, осознающего несправедливость системы. — Почему она должна страдать? И откуда ты вообще знаешь, что она дочь Фунудзуки? — Я делаю то, что должен — наблюдаю за окружением тех, с кем вынужден общаться, — холодно ответил Гео. — А теперь клади это на место. Сейчас. В этот момент Хьюго нащупал под несколькими листами ещё один документ, более тонкий. «Предварительное заключение комиссии «Кайдзен» по инциденту AS-447». Он дёрнул его, пытаясь разглядеть. — Нашел! — Болван! — Гео аж передёрнуло от его громкого шёпота. — Тише!! Только быстро. Я постою у двери. И это в последний раз, Хьюго. В последний. Хьюго не слушал. Он жадно вчитывался в строки. Заключение было двойственным: указывались возможные ошибки в логистике и хранении со стороны «Rising», но основной тон был в пользу брака на производстве. Это было хорошо. Это было спасение. Он судорожно сложил листы, стараясь запомнить детали, и сунул документ за пазуху, под свитер. Взял в руки нужную отцу папку. В этот момент в дверь постучали. Три чётких, профессиональных удара. Хьюго и Гео переглянулись. Гео молча кивнул к сейфу. Хьюго, двигаясь как во сне, закрыл его, провернул ручку. Гео открыл дверь. На пороге стояла Мао, личный помощник и, по слухам, нечто большее, их отца. Женщина лет сорока, в безупречном костюме, с лицом, не выражающим ничего, кроме вежливой эффективности. — Почему вы задерживаетесь? Господин Сугимото и гости ждут. — Я всё нашёл. Идём, — выдавил Хьюго, стараясь не смотреть ей в глаза. Мао кивнула, её взгляд на микросекунду задержался на его фигуре, будто сканер, замечая неестественную выпуклость под одеждой. Но она ничего не сказала, лишь сделала шаг назад, пропуская их. Они прошли по длинному, тёмному коридору к главному залу. Гео шёл чуть позади, его осанка была идеально прямой, лицо — пустым. Хьюго чувствовал, как документ жжёт ему кожу. Зал был залит мягким светом. Сугимото, крупный мужчина с седыми висками и пронзительными глазами, сидел в кресле у камина, беседуя с двумя европейцами. Разговор шёл на английском, о фрахтовых ставках и политике в Южно-Китайском море. Хьюго, подав отцу папку, попытался отступить. — Хьюго, — голос отца остановил его, не повышая тона. — У нас важные гости. Будь любезен, присутствуй. Это был приказ, замаскированный под приглашение. Остаться означало рискнуть — бумага могла зашуршать, выпасть. Но ослушаться было нельзя. — Простите, отец, я… мне нужно в уборную. Срочно. Я вернусь через минуту. Сугимото слегка нахмурился, недовольный, но кивнул, не прерывая разговора. Для гостей это выглядело как мелкая бытовая неприятность. Хьюго выскользнул из зала и почти бегом бросился не в уборную, а в небольшую комнату для переговоров рядом с кабинетом. Дрожащими руками он достал документ, сфотографировал ключевые страницы на телефон, сунул его обратно за пазуху и, стараясь дышать ровно, вернулся в коридор. Охранник у кабинета отца, видя его решительный вид, лишь кивнул. Хьюго вошёл в кабинет, быстро положил документ на место в сейф и, закрыв его, прислонился лбом к холодному металлу. Глубокий вдох. Выдох. Он сделал это. Вернувшись в зал, он застал Гео, который вёл вежливый, отстранённый разговор об особенностях японского чаепития. Их взгляды встретились на секунду. В глазах Гео читалось: «Ну?» Хьюго едва заметно кивнул. Брат отвел взгляд. Кризис был на время отведён. *** Возвращение домой для Кико каждый день превращалось в испытание. Сегодня было особенно тяжело: шесть уроков, два часа с репетитором по английскому, час на дорогу в переполненной электричке. Сумерки сгущались быстро, окрашивая неблагополучный район, где стоял второй корпус, в грязно-серые и сизые тона. Она шла, уткнувшись взглядом в тротуар, чувствуя, как тяжесть учебников вливается в тяжесть в душе. Именно поэтому она не сразу заметила. Сначала это было смутное ощущение — чья-то тень, движущаяся в такт с ней на несколько шагов позади. Потом — звук шагов, не совпадающий с её ритмом, но постоянно присутствующий. Она ускорила шаг. Шаги ускорились. Сердце ёкнуло, в висках застучало. Она свернула в более узкий, плохо освещённый переулок, надеясь, что это совпадение. Нет. Тень упорно следовала за ней, теперь уже ближе. Паника, холодная и липкая, поднялась по горлу. Она бросилась бежать. За спиной раздался тяжёлый топот — её преследователь тоже побежал. В глазах потемнело от ужаса. Она резко свернула за угол покосившегося гаража, в узкую щель между заборами, куда вряд ли пролез бы взрослый мужчина, и прижалась к холодному кирпичу, затаив дыхание. Тяжёлые шаги промчались мимо, не замедляясь. Человек, видимо, не заметил её манёвра. Она стояла, не двигаясь, пока звуки не затихли вдали. Только тогда позволила себе выдохнуть, и из груди вырвался сдавленный, хриплый звук, похожий на плач. Всё тело тряслось от адреналина. Она осторожно выглянула, убедилась, что переулок пуст, и почти бегом, оглядываясь через плечо, добралась до своего дома — огромного, холодного, чужого особняка в элитном квартале. Войдя, она не услышала привычной тишины. Из гостиной доносились смех, звон бокалов, громкие голоса. Запах дорогого коньяка и сигар. Родители снова принимали кого-то. Кико почувствовала тошнотворную волну отвращения. Её убежище, и без того ненадёжное, снова было захвачено чужими, шумными, самодовольными людьми. Она мельком увидела в проёме двери Масли, которая с подносом, полным пустых бутылок и блюдечек, пыталась пройти с каменным лицом, игнорируя шутливый щипок одного из гостей за талию. У Кико сжались кулаки. Бессильная ярость закипела внутри. Она проскочила наверх, в свою комнату, и захлопнула дверь, как будто это могло отгородить её от всего: от преследователей, от пьяного гвалта, от страшной тайны, давящей на плечи. Она сбросила сумку и рухнула на стул за столом, намереваясь взяться за уроки, чтобы хоть как-то отвлечься. Голова гудела. Она опустила лоб на прохладную столешницу. В этот момент зазвонил телефон. Кроу. Она смотрела на подсвеченное имя, чувствуя, как вина примешивается к усталости. Он звонил всё чаще. Он заметил. Конечно, заметил. — Привет, — её голос прозвучал сипло. — Кико. Ты дома? — голос Кроу был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Да. Только пришла. — Нам нужно поговорить. Лично. Она закрыла глаза. Ему не нужны были подробности по телефону. Он хотел разговора глаза в глаза, того самого, взрослого и серьёзного, где уже нельзя будет отшутиться или сказать «потом». — Кроу, давай не сейчас? — она попыталась, но в её голосе не было сил даже для нормальной убедительности. — Я только с репетиторов, уроки горой, и я еле на ногах стою. Я очень хочу просто отдохнуть. Пожалуйста. Я потом перезвоню. Пока. Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Потом. Всегда «потом». Потом, когда разберусь. Потом, когда перестану бояться. Потом, когда пойму, кто друг, а кто враг. Опустив голову на руки, она снова почувствовала приступ паники. Преследователь. Кто это был? Просто грабитель? Или… человек Сугимото? Предупреждение? Она не могла молчать. Ей нужно было кому-то сказать. Родители? Они сейчас в другом мире, мире переговоров и коньяка. Кроу? Он начнёт задавать вопросы, от которых нет спасения. Оставался только один человек, давший ей обещание защиты. Она набрала Хьюго. Тот ответил почти сразу. — Кико? Что случилось? — Хьюго, меня преследовали. Только что. По дороге домой. На той стороне повисла короткая пауза. — Чёрт. Слушай, это серьёзно. Но сейчас я не могу говорить. Мы обязаны встретиться. Завтра. На крыше. В школе. И… Кико, Сол должен быть там. Он должен всё знать. Понимаешь? Иначе мы ничего не сможем сделать. Она хотела возразить. Втягивать Сола? Подвергать его ещё большей опасности? Но в голосе Хьюго звучала неоспоримая логика и та же усталая решимость, что и у неё. — Хорошо, — тихо согласилась она. — Завтра. На крыше. Она отключилась, откинулась на спинку стула и просто смотрела в потолок. Мысли путались, смешиваясь с обрывками английских текстов и формул по химии. Усталость накрыла её с головой, прежде чем она успела переодеться или умыться. Она рухнула на кровать, и мгновенно провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, где за ней бежали тени без лиц, а Сол стоял вдалеке, неподвижный, с горящими в темноте разноцветными глазами, и не протягивал руку. *** Её разбудил настойчивый, почти отчаянный стук в дверь. Голос Масли, высокий и взволнованный, пробивался сквозь дрему: «Miss Kyoko! Miss Kyoko, please! Driver is waiting! You will be late!» Кико открыла глаза. Свет раннего утра резал глаза. Она проспала. Вскочив с кровати, она с ужасом поняла, что даже не переодевалась. Быстрыми, автоматическими движениями она натянула чистую униформу, сгребла в сумку учебники, на ходу почистила зубы и, хлебнув воды прямо из-под крана, слетела вниз. В большой гостиной царила мёртвая тишина и стоял стойкий запах вчерашнего пиршества. Родителей, видимо, ещё не было. Весь день в школе прошёл как в тумане. Она механически отвечала на вопросы, писала в тетради, но её мысли были на крыше. Она ловила себя на том, что сканирует коридоры в поисках знакомой чёрно-зелёной шевелюры или яркой бирюзовой макушки, но ни Сол, ни Хьюго не попадались на глаза. Как будто они испарились. Она избегала столовой, питаясь парой бутербродов, купленных в автомате, и пряталась в самых дальних углах библиотеки, где её терпеливая союзница, миссис Крэн, лишь кивала, видя её бледное, испуганное лицо. Кроу и компания несколько раз пытались её поймать. Она видела, как Бритни с Джесс перешёптывались, глядя на неё через столовую. Видела, как Дерил что-то оживлённо говорил Кроу, жестикулируя в её сторону. Гео просто наблюдал своим тяжёлым, нечитаемым взглядом. Она отворачивалась и уходила. Ей было не до их радостей, переживаний и школьных драм. На кону была её жизнь. И, как она всё больше осознавала, возможно, жизнь её родителей. Смс от Хьюго пришло как раз в начале большой перемены. Коротко и ясно: «Крыша. Сейчас». Сердце заколотилось. Она почти бегом преодолела лестницы и выскользнула через технический люк на плоскую кровлю. Ветер тут, как всегда, гулял свободно, срывая с трубы клубы пара. В дальнем углу, прислонившись к парапету, курили парочка мальчишек-девятиклассников, но, увидев её, быстро скрылись. А у вентиляционной шахты, в том самом месте, где они собирались в прошлый раз, стояли двое. Хьюго, как обычно, говорил. Он что-то оживлённо объяснял, размахивая руками. Сол стоял, скрестив руки на груди, его голова была немного наклонена в сторону Хьюго. Он не перебивал, лишь изредка кивал или задавал короткий, отрывистый вопрос. Но по его позе, по тому, как он был целиком сфокусирован на рассказчике, было видно — тема поглотила его полностью. — Что вы обсуждаете? — спросила Кико, подходя. Они оба резко обернулись. На лицах мелькнуло смущение, виноватость, быстренько прикрытые масками. По этому взгляду, по тому, как Хьюго вдруг замолчал на полуслове, она всё поняла. — Ты ему всё рассказал? — спросила она, глядя прямо на Хьюго. Тот вздохнул, почесал затылок. — Извини. Но он должен был знать. Ты не представляешь, как он меня доставал эти две недели! Думал, мы с тобой… ну, ты поняла. — Я не «доставал», — тихо, но с уколом сказал Сол, не отрывая взгляда от Кико. В его глазах плескалась целая буря: ревность, обида, что его оставили в неведении, и глубокая, неподдельная тревога. — Мне просто было непонятно. Почему вы вдвоём. Почему без меня. Я думал… — он не договорил, но и без слов было ясно, какие мучительные картины рисовало его воображение. — Что мы встречаться начали? — Хьюго фыркнул, пытаясь снять напряжение. — Не, рановато ещё. Хотя кто его знает… — Хьюго, — голос Сола прозвучал низко, почти рычаще. В его разноцветных глазах вспыхнули те самые «ревнивые огоньки», холодные и опасные. Хьюго тут же поднял руки в защитном жесте. — Шучу, шучу! Остынь, готик. Кико не хотелось углубляться в эту тему. Её грызло что-то более острое. — Я хотела поговорить о другом. За мной следят. Она выложила всё. Вчерашнюю погоню, страх, переулок, тень, промчавшуюся мимо. Рассказывала тихо, монотонно, глядя куда-то мимо них, на серые крыши соседних домов. Когда она закончила, на крыше повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только ветром. Сол выпрямился. Все его мускулы напряглись, как у хищника, уловившего запах опасности. — С сегодняшнего дня я тебя провожаю. До самого дома. Каждый день. — Нет, — сразу отказалась Кико. — Это.. слишком опасно. Для тебя. — Для меня опаснее знать, что за тобой кто-то охотится, а я ничего не могу сделать, — отрезал он. В его тоне не было места для споров. Хьюго, тем временем, думал. Его лицо потеряло всю свою привычную легкость. — Кико… то, о чём ты сейчас рассказала… это переводит всё на другой уровень. Это не просто корпоративные игры. Это прямая угроза. — Он сделал паузу, выбирая слова. — Я давно хотел спросить. Ты боишься нас? Того, что мы… что Сол и я, можем быть теми, кто придёт за тобой, если Сугимото разозлится? Вопрос висел в воздухе, острый и неудобный. Кико посмотрела на них обоих. На Хьюго с его открытым, сейчас серьёзным лицом. На Сола, чьи глаза, полные боли и решимости, были прикованы к ней. Она медленно кивнула. — Да. Боюсь. Потому что я не знаю, кто вы на самом деле. Вы говорите, что не причастны к большим делам. Но как я могу в это поверить? Твой отец — Сугимото. Сол — твой близкий друг. А вчера за мной гнался какой-то человек. И я не знаю, что думать. Хьюго обменялся взглядом с Солом. Казалось, они без слов договорились о чём-то. — Нам нужно прояснить ситуацию. Раз и навсегда, — сказал Хьюго. — Да, мой отец — тот самый Сугимото. Но я не он. И Сол — не его солдат. Мы… мы решаем мелкие проблемы. Долги, угрозы, небольшие «недопонимания» на улицах. Мы как… дворники в этом криминальном мире. Убираем мусор. Никогда — не участвуем в войнах «больших боссов». Отец держит нас подальше от этого, но и использует, когда нужно кого-то «пощупать» на низком уровне. Мы не в курсе его планов по «Кайдзену». До вчерашнего дня. Он вытащил телефон, нашёл фотографии документов. — Я пробрался к его бумагам. Вот. Предварительные выводы комиссии. Основная вина пока что ложится на «Кайдзен». На производственный брак. Если окончательный вердикт будет таким же, твоему отцу, скорее всего, просто предложат уйти. Без скандала. Без.. физических последствий. Кико с жадностью вглядывалась в экран. Слова «вероятный производственный дефект», «недостаточный контроль качества» слали крошечный лучик света в её кромешной тьме. — Значит… есть шанс? — Есть, — твёрдо сказал Хьюго. — Но это пока только предварительно. Всё может измениться. И тот факт, что за тобой уже следят… — Он замолчал, снова обменявшись взглядом с Солом. — Это значит, что кто-то хочет надавить. Или предупредить. Или просто держать ситуацию под контролем. Сол шагнул вперёд, сократив дистанцию между ним и Кико до минимума. — Неважно, что там в документах, — произнёс он, и его голос был тихим, но каждое слово било точно в цель. — Пока я жив, никто к тебе не подойдёт. Никто. Хьюго будет копать информацию. А я буду здесь. Рядом. Он не протянул руку, не попытался её обнять. Он просто стоял, смотря на неё, и в его взгляде была та самая абсолютная, безумная и безрассудная преданность, которая одновременно пугала и согревала душу. Это была не романтика из книжек. Это была клятва солдата, решившего защищать свой последний оплот. Хьюго вздохнул, глядя на них. — Ладно. План такой. Сол начинает тебя сопровождать. Тенисто, чтобы никто не заметил. Я продолжаю мониторить ситуацию дома, насколько это возможно. Ты, Кико, делаешь вид, что ничего не знаешь. Ведешь себя как обычно. Никаких разговоров с родителями, тем более с Кроу и его компанией. Чем меньше людей в курсе, тем лучше. — А если… если это был человек Сугимото? — спросила Кико. — Тогда, — лицо Хьюго потемнело, — нам придётся играть очень осторожно. Но если это был его человек, значит, он ещё не принял окончательного решения. Иначе… тебя бы уже не было. От этой мысли по спине Кико пробежали мурашки. Звонок с урока, пронзительный и требовательный, донёсся сюда, снизу. Перемена заканчивалась. — Всё, разбегаемся, — сказал Хьюго. — Кико, ты не одна. Запомни это. *** Тишина в коридоре второго корпуса была особенной — не мирной, а уставшей, придавленной годами неудач и плохой вентиляцией. Кико шла рядом с Солом, и это соседство создавало вокруг них странный, почти осязаемый пузырь спокойствия. Шаги Сола были неслышными, он двигался как тень, но его присутствие ощущалось физически — как барьер между ней и остальным миром. Он не спрашивал ни о чём. Не требовал объяснений её молчаливости за завтраком, не пытался развеять её задумчивость пустой болтовней. Он просто шёл, изредка бросая быстрый, оценивающий взгляд по сторонам, сканируя пространство на предмет угроз с привычной, животной внимательностью. Эта молчаливая бдительность была новым уровнем их странной связи. Раньше это молчание было о взаимном принятии. Сейчас — о защите. И Кико, парадоксальным образом, в этой новой роли чувствовала себя… безопаснее. Пусть мир рушится, но рядом есть кто-то, кто молча встанет между ней и обломками. Она мысленно возвращалась к утреннему разговору на крыше. Слова Хьюго о документах, о производственном браке, крутились в голове, смешиваясь с холодным ужасом от вчерашней погони. «Есть шанс», — сказал он. Хрупкий, бумажный шанс. И солдатом, охраняющим этот шанс, был мрачный парень с разноцветными глазами, шагающий в полушаге от неё. Ирония судьбы была настолько чёрной, что её хотелось цитировать в учебниках по абсурду. Они повернули за угол, и перед ними открылся длинный коридор, ведущий к кабинетам искусства. И у одного из этих кабинетов, прислонившись к стене и явно кого-то поджидая, стоял Кроу. Кико почувствовала, как внутренне вся сжалась. Она забыла ему перезвонить. Забыла ответить на десятки не заданных, но висящих в воздухе вопросов. Вчерашний вечерний звонок был финальной каплей в чаше его терпения, и теперь он ждал. Его осанка, как всегда, была безупречной, но в скрещенных на груди руках читалось напряжение. Его взгляд, встретившись с её, не выразил ни укора, ни гнева. В нём была усталая, почти клиническая констатация факта: «Ты избегаешь меня». Старое, знакомое чувство вины, острое и едкое, подступило к горлу. Она хотела остановиться, сказать что-то — что угодно. «Извини», «я не могу сейчас», «позже». Но слова застряли. Любое объяснение повлекло бы за собой вопросы. А вопросы требовали ответов, которые она не могла дать. Не смела. Каждый, кто знал правду, автоматически попадал в зону риска. Кроу, с его принципиальностью, с его желанием всё исправить, нырнул бы в эту трясину с головой. И утонул бы первым. Поэтому, глядя прямо перед собой, Кико прошла мимо. Не замедлив шага, не кивнув, не моргнув. Она сделала вид, что не заметила его. Самый трусливый, самый подлый поступок в её жизни. Она почувствовала, как взгляд Кроу просверлил ей спину. Не гневный, а… раненый. И от этого стало ещё хуже. Рядом с ней Сол, шедший чуть сзади, на мгновение замедлился. Его взгляд скользнул по фигуре Кроу, и Кико уловила в нём что-то — не торжество, не злорадство, а странное, тёмное удовлетворение. Краешек губ Сола дрогнул в едва уловимой, почти несуществующей ухмылке. Он видел этот разрыв, эту пропасть, и, будучи ревнивым стражем, воспринимал её как укрепление своих позиций. Как будто Кико, пройдя мимо Кроу, молча подтвердила свой выбор. Выбор в его пользу. Этот беглый, мрачный триумф Сола заставил её содрогнуться. Насколько же всё запуталось. Они вошли в кабинет рисования, где уже царила творческая, слегка безалаберная атмосфера. Пахло краской, скипидаром и древесной пылью. Мольберты были расставлены парами. Их уголок в самом конце, за гипсовой головой Аполлона, уже ждал их — два незанятых мольберта стояли друг напротив друга, как немые свидетели их первых неловких, а теперь таких важных бесед. Мистер Аббати, учитель с вечно перепачканным красками халатом, кивнул им: — Бругмансия, Фунудзуки, ваши холсты ждут. Месяц до сдачи, не забывайте. Мне нужны не фотографии, а характеры! Они молча заняли свои места. Действия были отработаны до автоматизма: разложить краски, приготовить палитру, закрепить на мольберте полуготовый холст. На холсте Кико угадывались первые, робкие контуры его лица — линия скулы, размытый абрис тех самых чёрных с зелёным волос. У Сола на холсте было ещё меньше — несколько смелых, нервных угольных линий, обозначавших её позу, склонённую над альбомом. Они погрузились в работу. Тишина снова опустилась на них, но сегодня она была другой. Не спокойной, а насыщенной невысказанным. Кико водила кистью по палитре, смешивая оттенки кожи, но видела не краски, а лицо Кроу в коридоре. Его молчаливый укор. — Эй, Кико! Голос заставил её вздрогнуть и обернуться. Позади неё стояла девушка с каштановыми волосами, собранными в небрежный пучок, — Мия, её бывшая одноклассница из средней школы. Они не были друзьями, но и врагами тоже не были. Просто делили одно пространство несколько лет. — Привет, — с некоторым усилием ответила Кико, заставляя губы сложиться в подобие улыбки. — Давно не видела! Слышала, ты перевелась сюда. Ну как, выживаешь? — Мия говорила громко, слишком громко для кабинета, привлекая внимание. — Да… более-менее. — Ну, держись там. — Мия неловко похлопала её по плечу и, бросив любопытный взгляд на Сола, который даже не поднял головы, ушла в дальний угол кабинета, к своей группе подруг. И сразу же началось. Приглушённый шёпот, краем глаза уловимые взгляды в их сторону, сдержанные хихиканья. Старая, знакомая, как зубная боль, мелодия. Кико почувствовала, как по её шее разливается жар. Она сжала кисть так, что тонкая ручка чуть не треснула. Не сейчас. Не сегодня, когда в её жизни и так хватает настоящих опасностей, чтобы переживать из-за этих куриц. Сол поднял голову. Он следил за кистью, а не за ней, но, видимо, уловил изменение в её дыхании или напряжение в позе. — Что? — тихо спросил он, всё ещё глядя на свой холст. — Ничего. Просто старая знакомая. — Она тебя обидела? — Нет. Просто напомнила кое-что.. Он положил кисть, отложил палитру и посмотрел на неё прямо. Его взгляд требовал объяснения. Он видел её гнев, её унижение, и ему было непонятно: простое приветствие не могло вызвать такую реакцию. Кико вздохнула. Ей не хотелось ворошить прошлое, но молчание Сола, его внимательность, были как открытый шлюз. С ним можно было говорить о боли. Он не стал бы её жалеть. Он просто… поймёт. — В старой школе, — начала она, глядя на тюбик умбры, — меня не травили. Не били, не отбирали вещи. Со мной просто не общались. Я была пустым местом. Ну, почти. Учителя считали меня странной, молчаливой, проблемной. Одноклассники… я была для них кем-то вроде призрака. Невидимой. Пока не нужно было кого-то обсудить. Тогда вспоминали. «Смотри, опять сидит одна», «наверное, психическая», «папа-мама богатые, купили ей место, а сама тупица». — Она говорила ровно, без дрожи в голосе, констатируя факты. — Кроу был единственным, кто ко мне подошёл. Не как к проекту по социализации, а просто так. Он пытался меня ввести в их круг. Но они его отговаривали. Говорили, что я «не нашего поля ягода», что потяну его на дно. Он их не послушал. Она посмотрела на Сола. Он слушал, не двигаясь, его глаза были прикованы к её лицу. — Он для меня как брат. Единственный человек, который был рядом, когда всё было совсем плохо. Кто видел меня в самых ужасных состояниях и не убежал. Сол медленно кивнул. Его лицо, обычно такое закрытое, выражало теперь сложную гамму чувств. Ревнивое удовлетворение, которое она видела в коридоре, растаяло, сменившись чем-то вроде уважения? Понимания? Он смотрел на Кроу другими глазами. Не как на соперника, претендующего на её внимание, а как на часть её истории, на опору, которая была там, когда его ещё не было. И это понимание, казалось, заставило его внутренне скорректировать свою позицию. Кроу был не враг. Он был союзник из прошлого. Но это порождало новый вопрос. — Если вы так близки, — тихо спросил Сол, его голос был грубоватым от нечастой речи, — почему ты проигнорировала его? И в последнее время ведёшь себя отстранённо? Я видел, как он на тебя смотрит. Вопрос был прямым и неудобным. Кико отложила кисть, полностью отвернувшись от мольберта. Она обернулась, убедившись, что шептуньи в углу слишком заняты собой, и посмотрела в его разноцветные глаза — сейчас они казались особенно глубокими, вбирающими в себя весь свет и всю тьму комнаты. — Потому что я хочу его обезопасить, — честно сказала она. — Если я ему расскажу про всё, что происходит, про отца, про Сугимото, про угрозы, он не останется в стороне. Кроу такой. Он почувствует ответственность. Он попытается что-то сделать. Влезет. И тогда он станет мишенью. Так же, как я. А он не должен страдать из-за меня, из-за амбиций моего отца. У него своя жизнь, свои проблемы с семьёй. Я не могу его в это втягивать. Она видела, как он переваривает её слова. Его взгляд стал пристальным, аналитическим. — Ты защищаешь его, — констатировал он, и в его голосе не было ни одобрения, ни осуждения. Было понимание стратегии. — Держишь на расстоянии, чтобы не подставил себя под удар. — Да. — Разумно, — тихо произнёс он, и это прозвучало как высшая похвала от него. Но потом его брови слегка сдвинулись. — Но он страдает от этого. Думает, ты его отвергаешь. — Я знаю, — прошептала Кико, и в голосе её прорвалась настоящая боль. — И мне от этого ужасно. Но это меньшее из зол. Лучше пусть он думает, что я стерва, которую он недооценил, чем случится что-то худшее. Сол молчал, глядя на свои руки, запачканные краской. Он что-то взвешивал. Потом его взгляд снова поднялся на неё. — А меня? Почему меня не боишься втянуть? Хьюго? Это был ключевой вопрос. Тот, на который у неё не было логичного ответа. Только эмоциональный. — Вы уже в этом, — сказала она неуверенно. — Вы рядом с этим миром. Хьюго — сын Сугимото. Ты его друг. Вы знаете правила. Вы можете постоять за себя. Кроу, .. он из другого мира. Чистого. Ну, относительно. Он не должен пачкаться в этом. — Чистого, — Сол повторил это слово с лёгкой, горькой усмешкой. — Интересное разделение. — Он помолчал, снова глядя в пространство между ними. — Значит, мы — грязные. Поэтому нам можно. — Я не это имела в виду! — вспыхнула Кико, но он поднял руку, останавливая её. — Я знаю, что ты имела в виду. Ты права. Мы — из того мира, где за углом может ждать нож. А твой Кроу — из мира, где за углом ждёт разочарованный репетитор или недовольный отец. — Он говорил это беззлобно, просто как о погоде. — Ты пытаешься сохранить его в его мире. Это… благородно. Глупо, но благородно. Он взял кисть и снова обратился к холсту, но было ясно, что разговор не окончен. Он просто давал ей передышку. Кико наблюдала, как он уверенными, точными мазками начинает прописывать фон — тёмный, глухой, с редкими прорывами странного, ядовито-зелёного света. Как будто он рисовал не просто портрет, а её среду обитания. — А почему ты? — вдруг спросила она, сама удивившись своей смелости. Вопрос висел в воздухе всё это время, с тех пор как Хьюго на крыше обмолвился об их «мелких делах». — Как ты… попал в это? В криминал, в дела Хьюго? Ты же… не похож. «Не похож» было слабым словом. Сол, со своей хрупкой внешностью, творческими наклонностями и болезненной чувствительностью, казался полной противоположностью бандита. Сол замер. Кисть в его руке остановилась на полпути к холсту. Он не посмотрел на неё. Его взгляд утонул где-то в воспоминаниях, и всё его тело стало каменным. Долгие секунды он просто сидел, и Кико уже начала жалеть, что спросила. Но потом он медленно, очень медленно, положил кисть. Вытер ладони о джинсы — нервный жест, который она уже начала замечать. — Чтобы понять, нужно начать с начала, — произнёс он так тихо, что ей пришлось наклониться. — А начало было… обычным. Пока не стало ненормальным. Он начал рассказывать. Голос его был монотонным, лишённым эмоций, как если бы он зачитывал протокол. — Мой отец, он никогда не хотел ни семью, ни детей. Женился на маме, потому что она забеременела. Относился к нам как к обузе. Не бил, нет. Он игнорировал. Приходил поздно, уходил рано. Если говорил, то только чтобы покритиковать. Маму — за беспорядок, за простую еду. Меня — за тишину, за книги, за «странный» вид. Он считал, что мужчина должен быть грубым, громким, заниматься спортом. А я был ему противен. Кико слушала, затаив дыхание. Она представляла маленького мальчика с уже, наверное, слишком внимательными глазами, съёживающегося в углу, чтобы не раздражать отца своим существованием. — Потом он нашёл другую. Моложе да и без ребёнка. И ушёл. Просто собрал вещи в один день и ушёл. Мама плакала неделю. А потом встала и пошла работать. На трёх работах. Уборщицей, официанткой, кассиром в ночную смену. Денег не хватало. Ни на что. На еду, на мои учебники, на тёплую куртку зимой. Он сделал паузу, его пальцы снова забегали по колену. — Мне было двенадцать, когда я решил, что с меня хватит. Что я не могу смотреть, как она убивается. Я начал подрабатывать. Разносил газеты, мыл машины во дворе, собирал бутылки. Потом… потяжелее. Нелегальная работа на стройке, где платили копейки, но брали всех. Потом стал принимать ставки на подпольных собачьих боях для одного местного дельца. Просто бегал с записками и деньгами. Это была первая по-настоящему «грязная» работа. Но платили в пять раз больше, чем за мытьё машин. Он наконец поднял на неё взгляд, и в его глазах была не боль, а пустота выжженной земли. — Я не горжусь этим. Но тогда для меня это были просто цифры: столько — мама может купить лекарства, столько — мы заплатим за квартиру, столько — у неё будет один выходной. Я был рациональным. И очень, очень злым на весь мир. — А мама? Она знала? — Догадывалась. Сначала ругалась, плакала. Потом… смирилась. Когда я принёс первую крупную сумму и мы смогли купить ей новое пальто, потому что старое уже не грело, она просто обняла меня и расплакалась. Не от счастья. От безысходности. — Он сглотнул. — Мы никогда об этом не говорили. Но она знала. И я знал, что она знает. И это было самое тяжёлое. Кико представила эту немую сцену: измождённая женщина и её слишком взрослый сын, стоящие в обнимку в бедной квартирке, купленное на «грязные» деньги пальто висит на стуле как обвинительный приговор и награда одновременно. Ей стало физически плохо от этой картины. — А Хьюго? Как вы встретились? — На одной из этих подпольных точек, — уголок губ Сола дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Ему тогда было лет четырнадцать. Он пришёл не как работник, а как… наследник. Присматривался. Увидел меня — тощего, злого, считающего деньги с таким видом, будто от этого зависит жизнь. Начал приставать с вопросами. Я его послал. Он не обиделся. Начал приходить снова и снова. Приносил еду. Говорил, что я выгляжу голодным. Он был… навязчивым. И единственным, кто не боялся моей «жуткости». Рассказ стал оживать, в нём появились краски. — Потом случилась история. Один из «клиентов» решил, что я обсчитал его. Парень был вдвое старше и втрое шире. Хотел преподать урок «сопляку». Хьюго оказался рядом. Он не дрался. Он просто назвал имя своего отца. И этого было достаточно. Парень побледнел и сдулся. После этого Хьюго сказал: «Видишь? Иногда имя значит больше, чем кулаки. Давай работать вместе. У меня — имя и прикрытие. У тебя — мозги и отсутствие страха». — Сол пожал плечами. — Это была деловая сделка. Я получил защиту и более высокий «оклад». Он получил человека, который мог решать проблемы тихо и эффективно, не привлекая внимания взрослых. Мы стали… партнёрами. — И ты делал для него что-то? — спросила Кико, боясь ответа. — Всё, что требовалось. «Убеждал» людей вернуть долги. Выяснял, кто сливает информацию. Обеспечивал безопасность на мелких сделках. Никогда — наркотики, никогда — похищения, никогда — против женщин или детей. У меня были свои правила. Хьюго их принял. Мы решали проблемы низшего звена. Как дворники. Как он тебе и говорил. Он снова взял кисть, будто этот рассказ истощил его, и ему нужно было вернуться к чему-то осязаемому, к краскам и холсту. — Мы не часть большой империи Сугимото. Мы — побочный продукт. Полезный инструмент, который держат под рукой для мелких дел. Отец Хьюго почти не обращает на нас внимания, пока мы не создаём проблем. И мы стараемся их не создавать. Кико молчала, переваривая услышанное. История Сола была историей выживания. Без пафоса, без романтики. Голый, циничный расчёт ребёнка, взявшего на себя ответственность за взрослого. И Хьюго, со своим шумным поведением и показной беззаботностью, оказался не просто другом, а стратегическим партнёром, спасательным кругом в бушующем море. — А теперь… теперь ты здесь. Из-за меня, — тихо сказала она. Сол посмотрел на неё. В его глазах не было ни сожаления, ни героизма. — Теперь ты здесь, — поправил он. — И я здесь. Потому что хочу. Не из долга. Не из сделки. Просто хочу. Он снова отвернулся к холсту, давая понять, что разговор окончен. Он выложил ей свою историю, грязную и некрасивую, как старый шрам. И теперь ждал её вердикта. Примет ли она его таким — не романтичным изгоем, а бывшим мальчиком на побегушках у криминала, нынешним «дворником» теневого мира? Кико смотрела на его профиль, на нервно подрагивающую бровь, на тонкие, сжатые губы. Он ждал её отторжения. Ждал, что её иллюзии разобьются о суровую правду его жизни. Но вместо отвращения она почувствовала странное, глубокое понимание. Его история не пугала её. Она была слишком знакомой. Не в деталях, а в сути: бессилие, боль, необходимость надевать маску, чтобы выжить, принятие мира, который никогда не будет справедливым. Он был таким же, как она. Просто его битва велась на улицах, а её — внутри собственной головы и в гостиных родителей. Оба они были солдатами, призванными на войну, которую не начинали. — Спасибо, — прошептала она. Он вздрогнул, как от удара, и медленно повернулся к ней. В его глазах читалось недоверие. — За что? — За то, что рассказал. За доверие. Он смотрел на неё, пытаясь найти в её взгляде ложь, жалость, отдаление. Не нашёл. Увидел только принятие. И что-то в его каменной маске дрогнуло. Он быстро отвернулся, снова уставившись в холст, но его ухо, та самая мочка с перевёрнутым крестом, заметно покраснела. — Не за что, — пробормотал он, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала неуверенность, почти застенчивость. Они снова погрузились в работу, но атмосфера между ними изменилась. Стала глубже, плотнее. Он не просто рисовал её портрет. Он рисовал девушку, которая теперь знала его историю. И она не просто позировала. Она смотрела на парня, который только что доверил ей свою самую тёмную тайну. И в этом молчаливом обмене не было ни страха, ни брезгливости. Было лишь тихое, обоюдное признание: «Я вижу тебя. И я не отворачиваюсь». Когда прозвенел звонок, они оба вздрогнули, будто вынырнув из глубины. Вокруг засуетились, начали убирать краски. Кико увидела, как Кроу, быстрым, экономным движением сложив свои вещи, вышел из класса, не глядя в её сторону. Укол боли был острым, но теперь он был частью общей картины, которую она должна была вынести. Сол молча помог ей собрать её вещи, его пальцы случайно касались её пальцев, и эти прикосновения теперь несли в себе новый вес. Они были прикосновениями союзника, который знал цену предательству и одиночеству. Выйдя в коридор, они снова оказались рядом. Хьюго, видимо, поджидал их, прислонившись к стене напротив. Увидев их, он оттолкнулся и подошёл. — Ну как, нарисовали шедевр? — спросил он с привычной ухмылкой, но его глаза были серьёзны. — Работаем, — коротко бросил Сол. Хьюго посмотрел на Кико, потом на Сола, и, кажется, понял, что между ними что-то произошло. Что-то важное. Он кивнул, не задавая лишних вопросов. — Ладно. По плану. Сол, ты её до метро. Я вечером позвоню. И снова эта их слаженность, это немое распределение ролей. Кико чувствовала себя частью какого-то странного, опасного, но надёжного механизма. По дороге к выходу они снова прошли мимо Кроу, который на этот раз стоял с Бритни и Джесс, обсуждая что-то. Он намеренно не посмотрел в её сторону. Бритни, заметив Кико, лишь слегка приподняла бровь, а Джесс тут же опустила взгляд. Гео, стоявший поодаль, наблюдал за этой сценой со своим обычным невозмутимым выражением, но его взгляд, скользнув по Солу, задержался на нём на долю секунды дольше обычного. Сол шагал рядом, его присутствие было плотным, как щит. И Кико, глядя в спину Кроу, понимала, что, возможно, чтобы защитить один свет, ей пришлось впустить в свою жизнь тьму. Но эта тьма, как оказалось, не была пустой. В ней была своя честь, свои правила и своя, странная, искривлённая преданность. И сейчас, когда её собственный мир трещал по швам, именно эта тёмная, опасная преданность казалась единственным, что удерживало её на плаву.