Phobia

***

С того дня, когда глаза его опалило дикое, беспощадное пламя, что пожирало всё на своём пути в Скалице, прошло немало времени. С тех пор, скитаясь от двора к двору или ночуя в захудалой корчме — как метко любил подмечать пан, — Индро не раз замечал мужчин, чьи сны обращались в кошмары. И сам он, пожалуй, того не осознавая, из ночи в ночь просыпался в липкой ознобной влаге. Ведь немногим дано избавиться от столь тяжёлых воспоминаний. Но с появлением Яна здесь внутри стало будто тише. Раньше, казалось бы, и повода жаловаться не находилось, однако теперь нескончаемый натиск демонов прошлого и вовсе словно отступал. Даже здесь — в месте с таким недобрым, почти хульным названием, как Чертово Место. Проблема же, как назло возникшая в самое неподходящее для иных дум время, оказалась в другом: сам Ян спал беспокойно. И кто мог знать, не сам ли Господь даровал сыну кузнеца чуткий сон и самообладание — лишь для того, чтобы оберегать того даже ночью? Иначе чем объяснить тревогу, что поднималась в груди всякий раз, когда сквозь тьму удавалось заметить, как тот щурится, словно обожжённый? Тогда тело само рвалось подняться. Не раз Индро видел, как губы Яна сжимались в тонкую ниточку и вдруг раскрывались — на безмолвный, сбивчивый вдох. Сердце уходило в пятки, и вот уже спустя миг Птачек вскакивал, стрелой покидал комнату, не удосужившись накинуть и клочка лишней одежды. В те минуты снаружи ещё не успевало рассвести, и, должно быть, воздух был едва не леденящий. Индро лишь зажмуривался, делая вид, что снова спит: сил идти следом в нём не находилось. И пока Ян не возвращался — не распахивал ставни настежь и не укладывался на постель тяжёлым телом, но уже с ровным дыханием и спокойной грудью — сон не приходил и к нему. Наутро всё будто обращалось вспять. Птачек становился весёлым, готовым без устали сыпать глупостями, лишь бы не сидеть целый день на одной лавке. Порывался заняться чем угодно и мягко улыбался на любой ответ своего оруженосца. Но в голове крутились вопросы: как давно этот груз нестерпимой тяжести лежал у него на груди? Неужели в плену случилось нечто, что и теперь не давало ему покоя? Или, быть может, ещё раньше? Почему же тогда не сказал? На то были причины? Чувства в Индро метались: от бестолкового желания помочь — до злости на самого себя за то, что не мог ничего понять. И всё же открытое настежь окно, встречавшее каждым утром — несмотря на прохладные августовские ночи, — бесспорно свидетельствовало: это нельзя оставлять без внимания. — Как тебе в Чертовом Месте? — спросил он однажды, почти уверенный, что дело, должно быть, именно в нём. Ян вдруг сделался куда серьёзнее, чем в тот миг, когда ещё минуту назад насмешливо вспоминал ублюдка фон Бергова. Его ответ прозвучал коротко, почти отрывисто: — Лучше, чем плен в Малешове. Но тоже тесно… Глаза Яна тогда упёрлись в собственные сапоги, как будто он погрузился в неприятные воспоминания, и потому Индро даже пожалел, что задал злосчастный вопрос. «Тесно»… вот в чём дело. Он и прежде упоминал это слово. То отказывался идти через подземный лаз, то, вспоминая Небаков, рассказывал, как оцепенел под завалами. Перед мысленным взором встал образ: пан, сидящий в углу темницы, потерянный, сломленный. Тогда Индро ещё не понимал, что хочет помочь, — лишь ощущал где-то глубоко горечь своей беспомощности. Надеялся только на чудо, что их обоих вот-вот отпустят, отмахнувшись, как бывало прежде. И случай действительно спасал. Тогда — тоже, но слишком медленно. Сквозь колотящееся отчего-то сердце, оруженосец слушал неспешную, будто с трудом подобранную речь, внимая каждому несмелому слову. Но спустя несколько искренних, почти доверчивых фраз Ян уже снова шутил: про строительство новой крепости, по возвращении в Ратае. А Индро, уступая, отпустил неприятную тему и всерьёз задумался: бывают ли на свете такие замки, где стен почти нет? Разве что храмы — просторные да светлые. И, представив на миг Птачека в монашеской рясе, не удержался — хохотнул тихонько в кулак. После же, всё встало на круги своя: снова болтовня, весёлые истории, а под вечер — пара чарок вина в сытых до отвала желудках. Вечер выдался шумный. Сидя слишком близко, Индро изо всех сил старался подавить желание заговорить о том, что могло бы вновь испортить едва налаженное настроение. Слова то и дело застревали в горле. Но нужда обмолвиться чем-то важным не покидала мыслей. И когда выпадал удобный миг наклониться ближе, шепнуть что-то на ухо — слишком тихо, слишком, будто бы, пьяно, — всё рушилось с появлением кого-нибудь столь же болтливого, как Брабант. Может, оно и к лучшему, думал кузнец. Как помочь человеку, которому всюду становится тесно, он не знал. Но, будто добровольно повесив себе на шею тяжёлый булыжник, понимал: Ян для него давно уже не просто человек. — Чего ты нахмурился? — спросил тот, поблёскивая глазами в мягком, тусклом свете и было неясно, как тот пан, которого он видел по ночам и этот — могли быть одним целым. — Выпей ещё, расслабься… Индро вдруг ощутил, как грудь застыла на полувдохе. Сердце болезненно сжалось — и только спустя несколько мгновений пошло снова, разливая кровь по всему телу и так не вовремя подгоняя её к лицу, становясь жгучим румянцем. Ян был слишком близко. — Только с тобой, — нашелся с ответом, не понимая сам зачем, и тут же усилием воли призвал голос к спокойствию. Краем уха он слышал, как Вукля вновь надрывался в своих бесконечных, всем уже наскучивших рассказах. А пан в это время, видно следуя своему собственному совету, расслабленно закинул руку ему на плечо. И Индро показалось, что пол медленно уходит из-под ног, а шум корчмы тонет, словно под водой. Должно быть, напился. Но отпрянуть не хватило ни совести, ни сил. Спустя час-другой, раззадорившись и захмелев так, точно сидели не среди военных с их хитрыми планами, а на свадебном пиру, Индро подхватил пана под бок. Тот плёл ногами, но поднялся легко — сам бы справился, наверняка, не так уж и много выпил. И всё же что-то внутри жадно просило помочь хоть чем-то. Позаботиться. Не отпускать, может. С того самого мгновения, как чужая рука легла на плечо, казалось, она приросла к нему на весь вечер. И даже поднимались они наверх в той же позе — будто и сам Птачек не возражал, а, напротив, искал опоры. До знакомой двери оставалось всего несколько шагов. Ночная прохлада уже успела пробраться под рубаху, трезвя маревное тело. Индро на миг замедлил шаг, сбился, и Ян, будто заметив это, поднял лицо. — Я так рад… что мы снова рядом, — дыхание его коснулось кожи и та вспыхнула призрачным жаром. — И мне спокойнее, — пробормотал Индро, язык чуть заплетался, но он всё же пытался спрятать собственное волнение за привычной формой. — Когда ваша светлость не в чужом замке взаперти… Пан ведь давно не позволял себе расслабиться. Ни капли в рот не брал, уходил спать раньше всех — и эта странная привычка не укрылась от внимательного взгляда кузнеца. Ян будто повзрослел, стал не таким беспечным и праздным, каким прежде казался. И мысль об этом болезненно отзывалась под ребрами: слишком многое пришлось ему снести за прошедший месяц. Теперь же он впервые позволил себе отдохнуть. С тех пор — с самой темницы. И, может быть, лишь вино сумело на миг заглушить тревогу. — Что же, я виноват, что неприятности сами липнут ко мне? — пробурчал он, прижимаясь щекой к лицу оруженосца. Короткая щетина показалась бархатной. Индро, вовсе не желая избавиться от прикосновения, а наоборот, лишь удержать, подтянул его чуть выше, чтобы тот встал крепче. Он и не заметил, как они застряли у самой двери, а Ян почти обнял его за шею. — Моя вина, — вырвалось признанием. — Такого больше не будет… Слова прозвучали как-то слишком по-детски, и хотелось прикусить себе язык. Но в то же время отчаянно хотелось, чтобы хоть раз все обещания сбывались — даже те, что были сказаны на горячую голову. Птачек хохотнул, и всё же обхватил его плечи, будто не устояв на ногах. Те едва заметно вздрогнули — от неожиданности или от долгожданного тепла. В темноте улыбка блеснула ласково, почти умиротворяюще. Подобное случалось и прежде: Ян не раз доказывал — странным, почти неосознанным образом, — что не брезгует близостью своего пажа. В редкие минуты уединения он порой становился чрезмерно тактильным. Только раньше это не вызывало в Индро той внезапной, ниоткуда взявшейся оторопи. Поколебавшись лишь мгновение, он убедил себя, что так будет надёжнее. И опустил руки, ухватив того за талию. Даже сквозь слои ткани стало очевидно, насколько изменилась его фигура. Ян не лгал, когда говорил о проклятом Бергове и про мор голодом. Но рассказывал об этом так, будто то была не пытка, а всего лишь чужая неудачная шутка. В этом весь он. Чуть что мелкое — и он уже трубил во все стороны, ругался надменно, мог и вспылить, и разныться. Но когда выпадало на долю нечто по-настоящему серьёзное, тяжкое — пробрасывал мимоходом, отмахивался, сам не рассказывал. Чёртов благородный рыцарь. Нежное, мучительное чувство окутало Индро изнутри и снаружи. Поддавшись, он не сдержал звучного выдоха. Ян, точно от этого, прильнул ближе, обвивая его и едва заметно проводя пальцами — сочувственно, будто и к себе самому, и к нему. — Не зарекайся… — шепнул он, и ладони его скользнули по спине, прижимая их ещё ближе друг к другу. Запах, прежде едва уловимый, теперь накрыл слишком явно. Уютное тепло окутывало лёгкие, и тревоги постепенно отступали. Казалось, время остановилось. В памяти осталось лишь размеренное дыхание у шеи, тепло объятий и звёзды, застывшие на небосводе яркими, золотыми точками. В ту ночь Птачек не вскочил ни свет ни заря. Но ранним утром, когда Индро содрогнулся от страха проспать, он заметил снова: брови Яна были всё так же нахмурены, а с губ срывались приглушённые, мучительные звуки. Будто бы даже тяжелее прошлых. Вино сыграло злую шутку, оставив его один на один с тревогой во сне. Стараясь избегать скрипучих половиц, которые сам же зачем-то запомнил, Индро в тишине добрался до окна и отворил как можно шире. Прохладный утренний воздух обдал лицо — и самому стало чуть легче дышать. Тяжёлый стон позади заставил сердце осесть тонким уколом. Не раздумывая, он шагнул к панской кровати и опустился на колени подле. Острая, почти нестерпимая необходимость прикоснуться к побледневшему телу вылилась в осторожно сжатую ладонь на плече. Индро не знал, стоит ли будить или попытаться помочь иначе. Но чем ближе склонялся, будто прислушиваясь к рваному дыханию, тем сильнее хотелось — как вчера — просто заключить его в объятия. — Тише… тише… — прошептал он. — Всё будет хорошо. Ладонь медленно соскользнула с плеча на грудь, лёгким движением кончиков пальцев поглаживая, будто стараясь разгладить тревогу под кожей. Опустилась целиком, повторяя ритм дыхания, заставляя его идти ровнее, тише. Складка меж бровей чуть разгладилась, глаза под веками перестали метаться. Казалось, помогало. — Я рядом, — шепнул Индро, так близко, что почти касался чужого уха. — Хонза… Пан глубже вдохнул, грудь его расправилась, а лицо стало немного спокойнее. Резко схлынувшее волнение, сменилось чем-то большим, почти любовным. И словно по наитию губы коснулись скулы — едва заметно, но достаточно, чтобы дыхание сбилось уже у самого Индро. Он отшатнулся, чувствуя, как кровь грохочет в висках. С заполошенно бьющимся сердцем покинул комнату — раньше, чем крикнули первые петухи. Но объяснить свой поступок он уже не мог. Снять кошмар — да. Унять тревогу — может быть. Поцеловать… этого он себе не простит.

***

Весь следующий день Индро изводил себя работой: таскал вёдра, разделывал тушу, проверял запасы в сумках и слишком долго вглядывался в собственное предательское отражение в бадье. Но сил хватило ненадолго: выдохся он куда раньше, чем подобало человеку, который ещё вчера мог двое суток быть на ногах и глазом не моргнуть. Ян пытался заговорить пару раз, но довольно скоро смирился с его односложными ответами и ушёл по своим внезапным делам. Не столько обиженный, сколько понурый. Индро не находил слов, чтобы объяснить: бежал он вовсе не от него и, Господи упаси, не от вчерашних объятий. Не мог же он так прямо и сказать, что беспокойство грешным образом привело его к осознанию чего-то странного, жгучего. Даже от привычного «важного разговора» — вечерней попойки — пришлось отказаться. Странное, дурное предчувствие взывало к разуму и просило не пить сегодня. А лучше — и вовсе никогда, покуда они с паном не окажутся в разных покоях. — Ты сегодня рано, — бросил Ян, стоя на балконе второго этажа. Поясницей он облокотился о перила, делая вид, будто это вовсе не вопрос, а простое утверждение. — На жаре весь день носился, — пробормотал Индро, почесав затылок и переводя взгляд к двери. — Напекло, верно… Птачек хмыкнул, приподнял подбородок. Словно вспомнив о незавершённых делах, шагнул в сторону. — Отдыхай тогда, — сказал он, опуская ладонь на плечо. Хотел, видно, похлопать, но движение вышло неловким, смазанным. Ладонь мягко скользнула вниз, будто проглаживая. Точно он и сам что-то углядел в чужом увиливании. Но он и не подозревал, как сильно в тот миг вросли в пол ноги оруженосца. Индро лишь улыбнулся уголком губ, коротко кивнул — и с титаническим усилием скрылся за дверью. Предчувствие не обмануло. Он крутился с боку на бок, битый час пытаясь найти оправдание собственному поступку, и всё же уснул раньше, чем вернулся пан. Надо было взять на заметку: вкалывать весь день и валиться без задних ног — не такая уж плохая идея. Из забытья его вырвал оглушительный хлопок двери. Такой громкий, что в первое мгновение показалось, что то и впрямь был Перст Божий, расколовший стену на множество частей. Индро вскочил, убеждённый, что вместо двери увидит одни лишь щепки. Яна в комнате не оказалось. Снова кошмар? Полусонный, он не успел даже натянуть сапоги. Будто облитый ледяной водой, выскочил наружу. Сердце сковала та же невыносимая беспомощность: Птачек никогда прежде не был столь шумен — значит, на этот раз всё было куда хуже. С балкона он заметил, как светлая фигура, освещённая сияющим лунным светом, спешно уходила в сторону поля, запинаясь о собственные шаги. Индро чуть не окликнул его, но здравый смысл удержал: кто-нибудь мог проснуться, и это не принесёт никому облегчения. Запомнив направление, он спешно спустился вниз. Дыхание сбивалось, волнение росло. И в тот миг, когда ноги коснулись утоптанной земли, он уже не выбирал — бросился вдогонку. «Может, стоило взять лошадь?» «А если он свернул в другую сторону?» «Что, если я не успею?» Впервые найдя в себе силы последовать за Яном, Индро вдруг понял, что совершенно разучился думать складно. Ни плана, ни понимания, чем он вообще может помочь — только рвущийся из груди страх. Чем дальше он бежал, тем сильнее раскалялось дыхание, и на холодном ночном воздухе оно превращалось в клубящийся пар. Замёрзнуть кузнец не успевал, так же как и заметить, когда утоптанная колёсами дорога сменилась поросшим полем. Ноги сами несли, несли, несли быстрее. И вот взгляд зацепился за фигуру. Несколько мгновений она стояла неподвижно — окаменевшая, точно статуя. Затем исчезла в ночной тьме, будто провалившись под землю. — Ян! — вырвалось из груди, словно тот мог в ответ откликнуться. Странный, липкий страх захлестнул всё естество: а вдруг он и впрямь исчезнет? Пальцы занемели, глаза широко раскрылись. Болезненный ком в горле застрял, когда он наконец добрался до пана, упавшего в траву. Тот тяжело, загнанно дышал — и точно не от бега. — Ты… — он едва выговорил, — чего пришёл?.. Голос его звучал тихо, надломленно, словно кошмары вытянули из него все оставшиеся силы. Это был совсем не тот пан, что днём хохотал до хрипоты. Уязвимый, раненый, он откинулся в сырую траву и будто не находил в себе воли даже взглянуть прямо. От этого вида глаза нещадно защипало. Индро опустился рядом и, словно не замечая собственного страха, протянул к нему руку. — Давно должен был, — с горечью произнёс он, чувствуя, как боль в груди нарастает. — Потерпи. Он лёг рядом, в холодную сырость, стараясь не смотреть на искажённое лицо. Ладонь осторожно легла на беспокойную грудь — как вчера ночью. Подвинувшись ближе, он выдохнул тихо, почти в самое ухо: — Я рядом, — пальцами поглаживая по рёбрам. — Всё хорошо. Ян, будто испугавшись неожиданной заботе, перехватил его запястье и судорожно втянул воздух. Его рука была холодной, холоднее утренней росы. Но — не колкость, не отстранённость. Вместо того, чтобы оттолкнуть, он лишь крепче прижал чужую ладонь к груди, тщетно стараясь выровнять дыхание. Индро не осмеливался придвинуться ближе. Боялся: вдруг станет хуже, вдруг того вновь задушит теснота. Он мог лишь ждать, повторяя вполголоса, что скоро станет легче. Не давя — и не отпуская. Сосредотачиваясь всем своим естеством на одном не просто человеке. Спустя какое-то время — неважно, сколько именно, — Ян всё же раскрыл веки. Сердце его уже билось ровнее, но голову он не повернул. Взгляд застыл, направленный ввысь, отражая чистое иссиня-чёрное небо, усыпанное сверкающими золотыми точками. Индро не мог отвести глаз. Даже если небосвод на самом деле оказался бы тусклее, он готов был верить собственному воображению. А может, это влажные глаза пана видели звёзды ярче — так же, как он сейчас видел его самого. Тишина не тяготила, напротив — успокаивала. И всё же Ян разомкнул губы: — Я будто… умер тогда, — выдавил он, подбирая слова так тяжело, словно складывал мысль впервые даже внутри себя. — На чёртовой виселице… — сглотнул, точно подавляя боль. Пальцы Индро чуть сильнее прижались к его груди, готовые успокоить снова. — И потом… под завалами… Оруженосец не осмелился вымолвить ни слова. Не сейчас, когда пан решился на откровенность; не сейчас, когда между ними было столько правды, что хотелось самому дать волю слабости. Он ждал. — И после плена… — Ян помедлил, а Индро тяжело нахмурился, мысленно пообещав никогда больше не допускать подобного. — Мне почти каждый день видится одно и то же… Он заметил, как тонкая капля скатилась по чужому виску. Вторая рука сама собой коснулась его плеча — осторожно, будто сообщая о присутствии, о том, что он слышит. — Словно стены давят на рёбра, словно… — Ян заговорил быстрее, перебирая, мельтеша, в его голосе слышалось и смятение, и злость на самого себя за ничтожную жалость, — словно я задыхаюсь, как будто меня закопали живьём… — Ян… — шепнул Индро, не удержавшись и подвинувшись ближе. Трава тихо зашелестела, и Птачек напрягся, но остался на месте. — Я каждый раз не уверен, — наконец выдохнул он, поворачивая голову и глядя на кузнеца растерянным, болезненно честным взглядом, — что я не в чёртовом Чистилище. Сердце его, укрытое ладонью, ударило бойче, и Индро на миг испугался, что леденящий страх снова охватит чужое нутро. — Это не так, — вырвалось у него, вперед мыслей. Перебарывая собственные сомнения, он придвинулся вплотную и, обхватив Яна второй рукой под спину, потянул на себя. — Ты здесь. Я здесь. Ты жив… мы… Слова путались, но он говорил их, а когда язык отказался повиноваться, попытался доказать иначе. Крепкие руки прижали Птачека к себе сверху, не давая ни упасть, ни исчезнуть. — Ты жив, — повторил он, ладонями проводя по влажной рубахе, чувствуя, как под тканью дрожит тело, будто от холода. — Иначе не вымок бы так посреди поля, в росе. Тело его сначала застыло, и Индро уже решил, что перегнул, что сделал лишнее. Ещё можно было оправдаться, ещё можно было отстраниться. Но следом Ян — как тогда, когда был пьяным, — обнял за шею, будто ища в нём опору. Тихий, нервный смешок сорвался с его губ и внезапно окончился несдержанным всхлипом. Пан дрогнул всем телом, точно сам испугался этого звука. Индро лишь крепче обнял его, позволяя опереться, не смея сказать «плачь, если хочешь», хоть сердце рвалось именно к этим словам. Вместо них губы в отчаянии коснулись чужого виска. — Ты жив. Я рядом, — выдохнул кузнец, пальцами проводя по чуть спутанным волосам. Ян будто обмер в его руках. Прежде слишком холодный, озябший, он постепенно согревался, и оставалось лишь надеяться, что ледяная земля не сведёт его после с лихорадкой. Своё здоровье сейчас казалось без надобности. — Ты здесь. Пусть обиженный судьбой, пусть с тяжестью на сердце, — говорил Индро, словно заворожённый, подтягивая его выше, обхватывая под лопатками и всматриваясь в небо, розовеющее на самом краю. — Но клянусь тебе: ты живее всех живых. На этих словах объятия чужих рук стали удушающе крепкими — будто с ними к Яну возвращались и силы. Индро благодарно прикрыл глаза и с облегчением улыбнулся. Если пан задушит его прямо сейчас, но сам придет в норму — у него не останется возражений. — Спасибо, — послышался шепот куда-то в шею, и следом мягкое касание обожгло кожу. Индро невольно напряг все мышцы, изо всех сил стараясь не реагировать так остро. Это ничего не значит, сказал он себе. Просто благодарность. Он втянул носом воздух — и как назло, это был именно тот запах: тёплый, знакомый, его. Ладони сжались сильнее. Лишь теперь он осознал, в какой непосредственной близости они оказались. Грудь прилегала к груди, руки вжимали с мягкой силой, ноги очевидно переплелись. Ян обвивал бедро слишком плотно, не думая даже о том, чем грозит другому эта поза. И всё же Индро упрямо не позволял себе шагнуть дальше. Ему открылись, доверились — и он, как самый близкий сейчас человек, помог. Этого должно быть достаточно. — Помнишь… — заговорил Ян, и дыхание его вдруг стало жарче. — Как на пути в Небаков мы гнались наперегонки… Господи… Индро почти физически ощутил, как тот едва заметно притёрся бедром. — Да, — откликнулся он шёпотом, и, будто боясь, что его не услышат, ещё и кивнул. — Мне… — Ян стушевался, проглотил слово за словом, не находя силы собраться. Но, будто не желая останавливаться, пальцы его скользнули выше, зарылись в короткие волосы. — Мне нужно… почувствовать… Птачек заколебался. Тело его становилось неспокойнее — но теперь иначе: нетерпеливым, напряжённым. В голове вспыхнул образ той гонки и невыговоренная сейчас фраза: «мне нужно почувствовать себя живым». Индро зажмурился до яркой вспышки под веками, словно перед прыжком в бескрайнюю бездну, и слегка качнулся вперёд — будто угадывая чужое желание. И если Ян имел в виду нечто иное — охоту или же поединок, — всегда можно было отступить, притвориться. Но в тот самый миг, когда его бёдра подались навстречу, Птачек стиснул прядки на затылке кузнеца до лёгкой боли — и сладкий, потворствующий стон сорвался с его губ. Пальцы Индро тряхнуло от неконтролируемого трепета. Преодолевая каждый из внутренних барьеров, он опустил ладонь ниже, к пояснице, забираясь под полы влажной рубахи. С неистовым, запретным восторгом ощущая, как кожа под его пальцами покрылась мурашками. — Хорошо, — прошептал он, оглаживая с той нежностью, на какую только был способен. Птачек, будто негласно отвечая, слегка прогнул поясницу, становясь до невозможности близко. Дыхание его сбилось, бёдра порывисто искали движения — и всё же он словно удерживал себя. — Всё хорошо, — Индро закрыл глаза, отдаваясь близости, и сделал первый по-настоящему открытый шаг: коснулся солоноватой скулы несмелым поцелуем. — Расслабься… Он говорил это Яну и сам не понимал, откуда в нём столько смелости. Вчера ещё он решался лишь на украдку — а теперь убеждал, будто в этой близости не было ничего дурного. Вобрав в себя несколько последних капель решимости, Индро прижал пана крепче, но всё же оставил пространство для отступления — и мягко толкнулся навстречу. Чужой дрожащий стон ударил в нутро, скрутил его горячей нитью прямо в клубок, проникая душу. Ян стиснул его бедро своими, будто пытался вжаться в него всем естеством, и на миг застыл. Сложно было не заметить, как сам он уже потерял равновесие в этой близости. Как давно налившееся возбуждение упиралось в него выше бедра. И мысль о том, что он не один такой — что Ян ощущает то же самое, — сметала остатки рассудка. — Мнн… — тот качнулся вновь, прокатываясь всем телом, уже позволяя себе больше. Одно его колено упёрлось в землю, давая чуть больше свободы, и в тот миг Индро выдохнул низко, срываясь на стон. Вдруг Ян отпрянул, упершись в траву позади чужой головы. Меж их телами проскользнул неприятный, рассветный воздух, даря, как ни странно, бодрящее ощущение реальности. Индро в это мгновение пришлось заново учиться дышать. Его пан смотрел так открыто, что это завораживало. Уши его пылали ярче неба за спиной, а глаза будто сверкали золотистыми искорками. Он был точно фантазия, как чудо, как живой сон. Губы чуть приоткрылись, и, проведя пахом несколько робких линий, он мягко улыбнулся — будто растворяясь в том же самом, от чего сейчас обливалось горячей кровью сердце Индро. Потрясённый до глубины души, он встретил его лицо своим. Ян мазнул губами вскользь — почти, недостаточно, и всё же этот нежный поцелуй запечатлелся обещанием чего-то слишком важного в самом уголке нетронутых губ. Дальше всё смешалось: движения, дыхание, обрывки звуков. Жаркие толчки, неловкие касания — в этом безумном, почти запретном упоении было что-то от горячечного бреда. Индро дышал сбивчиво, уткнувшись в чужую шею, и двигался размеренно, вытягивая из обоих изнывающие, божественно тихие стоны. Короткие ногти Яна вонзались в его затылок — так приятно, что приходилось закрывать глаза и вновь открывать, моргая от нахлынувшего удовольствия. Истома становилась невыносимой, скапливаясь от движений в их слишком тесном переплетении. Каждый рваный, сладкий толчок заставлял наращивать ритм и подводил всё ближе к краю. Индро так и не понял, кто из них сорвался первым. Но когда горячая влага просочилась сквозь ткань брэ, и дыхание Яна окропилось пронзительным стоном, он был уверен: и его собственная одежда уже пропитана тем же безудержным, вымученным восторгом. Птачек, и без того лежавший сверху обмякшим, разнеженым телом, впечатался ещё сильнее. Его вес приятно растекался теплом — напоминая, что всё это произошло наяву. Что он жив. Что они оба живы. И пусть впоследствии можно будет списать всё на помутнение от замешательства, Индро теперь не жалел ни о чём. Разве что о том, что так и не решился коснуться чужих губ. Рассвет уже вступал в свои права: небо наливалось лазурью, а первые лучи окрашивали траву золотистой пылью, встречая новый день нежными красками. Будто смывая остатки сомнений и былых кошмаров. Ладони мягко скользнули вдоль спины, как прощальный штрих. И пока им обоим не хотелось покидать этого места, не поворачивая лица, Индро прошептал то немногое, что имел право сказать: — Я всегда буду рядом. Ян стиснул пальцами ворот рубахи, будто хотел возразить, отшутиться, сказать снова своё «не зарекайся». Но пальцы разжались, и из груди вырвался только расслабленный, позволяющий верить выдох: — Да.