Игра на выживание

От лица Глеба Письмо Соколовой застало меня за составлением заявки на исследовательский грант. Текст был выверенным, почти дипломатичным, но за ним я видел всё ту же дерзкую натуру, что когда-то шантажировала меня. «Вне рамок университета, как коллега». Чертовски умный ход. Я должен был отказаться. Всё было кончено. Она победила, я признал поражение. Логика требовала прекратить все контакты. Но я ответил согласием. Почему? Анализ. Всегда анализ. Гипотеза 1: Профессиональный интерес. Её статья и впрямь была блестящей. Орлов не разбрасывается похвалой. Курировать такое — престижно. Гипотеза 2: Чувство долга. Я довёл её до этой статьи, теперь должен довести до достойного представления. Гипотеза 3: (наиболее вероятная, и потому неприемлемая): Мне было интересно. Слишком интересно. Я ждал её в кабинете, чувствуя себя идиотом. В 18:05 она вошла. В тёмном деловом платье, с планшетом в руках, собранная и невероятно далёкая от той пьяной девчонки в голубом платье. И одновременно — та самая. –Глеб Александрович, спасибо, что согласились, — её голос был ровным, взгляд прямым. Ни тени былой неуверенности или вызова. Профессионал. Это бесило. –Садитесь, Соколова. Покажите, что у вас есть. Она села, включила планшет и начала презентацию. И… чёрт возьми, это было великолепно. Она учла все замечания Орлова, углубила аргументацию, добавила свежие кейсы. Её речь была отточенной, уверенной. Она была не студенткой, а коллегой, как и просила в письме. Я слушал, и во мне боролись два начала. Преподаватель во мне ликовал: я видел результат своих, пусть и извращённых, методов. Она выжгла из себя всё лишнее и стала тем, кем должна была стать — блестящим специалистом. А мужчина… мужчина видел перед собой женщину, которая не просто бросила ему вызов, но и выиграла. Которая сейчас, в моём кабинете, доказывала своё право на это место. И это сводило с ума. –Здесь, — я прервал её, указывая на слайд, — не хватает ссылки на последнее решение Верховного суда по делу «К. против медиахолдинга». Без этого ваш аргумент о судебном прецеденте висит в воздухе. Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло не раздражение, а… азарт. Тот самый. -Вы правы. Я его изучала, но сочла недостаточно релевантным. Почему вы думаете, что он укрепит позицию? Мы погрузились в дискуссию. Голоса повышались, мы спорили, парировали, бросали друг другу вызовы. Это был не урок, не наставничество. Это был поединок равных. И в этом поединке я снова почувствовал то, чего мне так не хватало все эти дни — вкус жизни. Острый, как удар током. Внезапно я осознал, что мы сидим слишком близко. Я чувствовал лёгкий запах её духов — не тех, что были тогда, в клубе, а других, тонких и дорогих. Видел, как вздымается её грудь в такт дыханию от жаркого спора. Видел огонь в её глазах. И тогда я совершил ошибку. Рациональную, просчитанную и совершенно безумную. –Конференция в Питере, — сказал я, отодвигаясь и ломая возникшее между нами напряжение. — Орлов прислал программу. Ваш доклад в первый день. Я буду присутствовать. В качестве вашего руководителя. Она замерла, глаза расширились. –Я…не думала, что вы поедете. Это не обязательно. –Напротив, обязательно, — мои слова повисли в воздухе, тяжёлые и многозначительные. — После вашего выступления запланирован ужин для участников. Я буду вашим сопровождающим. В рамках… профессиональной этики, разумеется. Я смотрел на неё, давая понять, что это не предложение. Это — новое условие. Новый виток. Но на этот раз — добровольный. С её стороны и с моей. Она медленно кивнула, не сводя с меня глаз. В них читалось понимание. И принятие. –Хорошо,— сказала она так же, как когда-то согласился я на её шантаж. — Как коллега. Она собрала вещи и ушла. Я остался сидеть в опустевшем кабинете, смотря на дверь. Логика кричала, что я свожу на нет всю свою победоносную капитуляцию, что лезу в петлю добровольно. Что эта девушка опасна для моего рассудка как никто другой. Но впервые за долгие годы мне было наплевать на логику. Я снова чувствовал азарт. Предвкушение. И тот самый чёртов интерес, который грозился перерасти во что-то гораздо более серьёзное. И самое ужасное — я этого хотел.