Марионетки

Я не помню, как мы переместились с пола на какой-то старый матрас, заваленный пыльными папками. Не помню, кто с кого сорвал одежду первым. Помню только его запах, его вкус, его руки, которые то вцеплялись в меня, словно хотели разорвать на части, то гладили так нежно, что сердце пропускало удары. Мы целовались, пока на это хватало воздуха. А когда не хватало — отрывались друг от друга на секунду, чтобы глотнуть пыльного, спёртого воздуха подвала, и снова бросались в эту пропасть, заново. Его губы были мягкими и настойчивыми, язык скользил по моему нёбу, дразнил, вызывая дрожь, которая шла от позвоночника к самым кончикам пальцев. Я отстранился первым, уперевшись лбом в его лоб. Мы дышали одинаково — часто, прерывисто. В тусклом свете единственной лампы его глаза казались двумя синими провалами, полными чистого безумия. — Ты уверен? — прохрипел я. Голос опять садился уже окончательно, но мне было плевать. — Чуя… последний раз спрошу. Если ты сейчас скажешь «нет», то я уйду.  Он усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у меня подкашивались колени. И ответил не словами — снова притянул меня за шею и укусил. Прям за ухо, сильно и до крови. Я вздрогнул и выдохнул что-то нечленораздельное. — Идиот, — прошептал он мне в ухо. — Ты ведь уже не уйдешь, так ведь? Все предохранители слетели окончательно.  Я рванул его водолазку вверх, оголяя бледную, гладкую кожу. Он помог мне стянуть её через голову, и волосы рассыпались по плечам рыжим пламенем. Я смотрел прямо на него —  на каждую родинку, на каждый шрам, на синяки рассыпание по его спине и ключицах. Мои пальцы прошлись по этим меткам, и он вздрогнул.  — Больно? — Нормально, выдохнул он. Я наклонился и поцеловал эти синяки. Медленно, нежно, проводя языком по краям, ощущая солоноватый привкус его пота и железа от старой крови. Он выгнулся подо мной, словно струна, и его пальцы вцепились прямо в матрас.  — Дазай… — с его губ вырвался тихий стон. — Осаму, — поправил я, не отрываясь от его шеи.  — Осаму… — повторил он послушно, и это имя в его устах звучало как молитва и проклятие одновременно.  Я спустился ниже. Ключицы, грудь. Каждое прикосновение моих губ вызывало у него новый звук — то стон, то всхлипы вперемешку с ругательствами. Когда мои губы коснулись соска, он вскрикнул и выгнулся так сильно, что мы едва ли не скатились с матраса.  — Чёрт… — прошептал я, отстраняясь. — Ты всегда был таким чувствительным?  Он ответил мне пощёчиной. — Заткнись и продолжай. Я улыбнулся — и тут же подчинился. Я дразнил его языком, покусывал, дул на влажную кожу, а он извивался подо мной, вцепившись в мои волосы, и стонал уже в голос, не сдерживаясь. В пустом подвале эти звуки отражались от стен эхом, многократно усиливаясь, и это было пьянящее, дикое безумие. Взявшись за его ремень, пальцы дрожали — чёрт, Как у подростка на первом свидании. Он помог мне, приподняв бёдра, и я стянул с него брюки вместе с бельём одним резким движением.  Он лежал передо мной, полностью обнаженный. Бледный, как Луна, с мелкой россыпью веснушек на плечах и груди. Его член стоял ровно, упираясь в живот, набухший и влажный на кончике. Он был прекрасен. До боли. Я провел кончиком пальца по внутренней стороне бедра, и он вздрогнул.  — Посмотри на меня. Он поднял глаза, затуманенные, влажные, с расширенными зрачками. В них не было ни ненависти, ни злости.  Только всепоглощающее желание.  — Ты даже красивее, чем в моих снах.. — Он хотел что-то ответить, но я уже опустился ниже и взял его в рот.  Резкий вздох разорвал тишину подвала. Я сосредоточился на нём полностью, забыв о себе. Каждый его звук был наградой для меня, каждой дрожью его тела я напивался, словно наркотиком. Брал я его настолько глубоко, насколько мог, чувствуя, как головка упирается мне прямо в нёбо. Он вцепился в мои волосы — притягивая ещё ближе. — Осаму… О-Осаму… — его голос уже потихоньку срывался на хрип. — Я сейчас… Я отстранился, оставляя его на грани, что вызвало у него тихий, жалобный скул.  Затем, мои пальцы потянулись в карман пальто за смазкой, которую я до этого предусмотрительно сунул в карман перед выходом. Чуя открыл глаза, увидел это, и фыркнул. — Подготовился? — усмехнулся он.  — Ну ты же ведь знаешь, я оптимист, — ответил я, выдавливая гель на пальцы. Он раздвинул бёдра шире, подтянув колени к груди. Вид был открытым и уязвимым… у меня перехватило дыхание. Я коснулся его промежности сначала пальцем, провёл по колечку мышц, чувствуя, как он напрягается. Я произнёс, шёпотом: — Расслабься… Доверься мне… Чиби наконец выдохнул и последовал моему совету. Я ввёл один палец, наблюдая за его выражением лица. Он закусил губу, брови сошлись на переносице, но не отстранился. — Так… нормально, — выдохнул он. Я начал двигаться. Тыльной стороной свободной руки гладил его по бедру, успокаивая. Когда напряжение в его мышцах полностью спало, я добавил второй палец. Его тело обдало дрожью, и он охнул. Я медленно продолжал ножницами раздвигать пальцы внутри него, подготавливая.  Третий палец вошёл уже тяжелее. На этот раз, с губ Чуи сорвался всхлип — по всей видимости, его тело уже откликалось на каждое движение моей руки. Я нашёл тут точку внутри него, от которой его выгнуло дугой, и вдавил в неё подушечкой пальца, массируя.  — А-а-ах!.. — протяжно выдохнул он, и его член дёрнулся, выпустив прозрачную каплю.  — Здесь? — спросив, я аккуратно надавил во второй раз, снова. — Да, да… О-Осаму, прекрати… или я..! Вскоре, вытащив пальцы, я поднялся на колени между его разведённых, худощавых ножек. Чиби смотрел на меня, тяжело дыша, щеки уже пылали, как печка. — Если ты прямо сейчас остановишься, — прохрипел он. — я убью тебя собственноручно.  В ответ на это я лишь усмехнулся. — Обещал уже. Одев презерватив (ещё одна предусмотрительная мера) и хорошенько нанеся смазку, я замер, чтобы ненадолго восстановить дыхание. Взгляд Чуи тем временем скользнул вниз, его глаза расширились.  — Осаму, ты.. Моё лицо зарылось в изгиб его шеи, обдувая дыханием его бледную кожу. И мягко, я прошептал ему на ухо, приставляя головку к его входу. — Потерпи ещё немного… Я буду медленно.  Я толкнулся. Внутри него было так тесно, влажно и тепло, что на секунду, моё дыхание пропало. Мышцы сжались, пытаясь вытолкнуть меня, но я продолжал давить, медленно, миллиметр за миллиметром продвигаясь глубже. Его пальцы вцепились в мои предплечья, оставляя красные полосы. — Ааа… блять… — с его губ сорвался непроизвольный стон, глаза на секунду закатились. — Всё в порядке, просто дыши… — Уже наполовину внутри, я пытался успокоить и всячески отвлечь его от ощущения сдавленности. Дышал он приоткрытым ртом, часто, грудь вздымалась, а на щеках уже появлялась легкая испарина. Я не торопился и ждал, при этом пожирая его глазами всё больше с каждой секундой.  Наконец, он кивнул. Я вошёл до конца. В этот момент, Чиби вскрикнул и зажал себе рот ладонью, негромко выдыхая. Но я отвёл его ладонь в сторону.  — Не сдерживайся.  Посмотрев на меня с вызовом, он убрал её. — Двигайся уже давай, — тон голоса был приказной.  Я начал двигаться. Медленно сначала, плавно, давая ему привыкнуть к ощущению этого всепоглощающего растяжения и давления. Он закрыл глаза, откинув голову назад, и издавал низкие, грудные стоны, которые безумно быстро сводили меня с ума.  — Быстрее, — прошептал он, когда я нашёл тот ритм, который заставлял всё его тело вздрагивать в унисон с моими толчками.  Ускорившись, мои бёдра шлёпали по его ягодицам, и этот влажный, хлюпающий звук смешивался в своеобразное амбре с нашими стонами и криками. Я входил в него с каждым толчком грубо, глубоко, практически выскальзывая наружу и снова вонзаясь, и с каждым моментом, он сжимался вокруг меня сильнее.  Он обхватил меня ногами за талию, притягивая ближе, и я опустился на локти, нависая над ним. Наши лица были в сантиметре друг от друга, и я смотрел прямо в эту бездонную синеву в его глазах — яростную и страстную.  — Осаму… — прошептал Чуя. — Осаму, я… я люблю… я ненавижу… чёрт… Он не мог связать и двух слов, что несказанно было прекраснее любых признаний. Поцелуй, который последовал далее, был жадным, до такой степени, что его губа начала слегка кровоточить. Он ответил с таким же энтузиазмом и мы целовались, не прекращая наших движений. Моя ладонь уже поползла вниз и обхватила его член, проводя в ритме толчков, и он снова закричал — намного громче, и отчаянней, чем раньше. Тело содрогнулось в конвульсиях и он кончил мне на живот, на грудь, на подбородок, и его мышцы сжались вокруг меня так сильно, что я потерял остатки своего самоконтроля окончательно. — Чуя, я… Ах! Я кончил с глухим хрипом, буквально вгрызаясь в Чуино плечо. Внутри него всё сжалось и пульсировало вместе с моими судорогами, и мы замерли, сплетенные в единое, липкое от пота и спермы целое. Прошло минут 10. Или больше. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось. Мои пальцы запутались в его рыжих локонах, гладили его спину, плечи с лопатками. Он же обнимал меня, уткнувшись носом в шею, и иногда вздрагивал. — Ты укусил меня. — Знаю я, знаю. — рассмеялся я.  — Ну и сволочь же ты, Дазай. — Осаму.  Чиби замолчал на какое то время, и потом снова тихо прошептал моё имя на своих губах: — Осаму… Чувствовалось только в одном произношении моего имени столько боли, столько лет одиночества, и давно похороненного, запретного, что у меня горло начало сдавливать.  Обняв его крепче, я укутал его в свои объятья, словно в кокон. Вокруг нас летали мелкие частички пыли, книги с папками попадали на пол. Лёгкая сырость и мрак.  — Так, и… что теперь? — спросил он, не поднимая головы.  Я взглянул в его синие глаза. Вся ненависть в них испарилась, сменившись усталостью. — Теперь, продолжим искать это ублюдка. А когда найдём — прикончим его раз и навсегда.  Чуя только фыркнул и стал собирать разбросанную на полу одежду, сброшенную нами в пылу момента.  Пока мы пытались одеться и привести себя в порядок, он посмотрел на меня, с приподнятыми уголками губ, явно пытаясь сдержать смех.  — У тебя сперма на подбородке, лошара.  Я сконфузился, и быстро вытер её рукавом. — Она твоя, между прочим. В тот момент, над улицами Йокогамы уже занимался алый рассвет.