Паладин/Ведьма

Коли судьба дозволяла бы выбирать стезю в этом бренном мире, Райдэн без сомнений избрала бы путь, что вёл подальше от лесного безумства в обличье кицунэ. Любого иного спутника — хоть самого завзятого гуляку из таверны, хоть ворчливого мельника — вынести было бы легче, нежели Яэ Мико, ведьму, чей язык подобен ветру в бурю, не умолкающий ни на миг. Каждое её слово, каждая насмешка, каждый взмах пушистых ушей требовали от Райдэн «необходимых остановок», дабы не дать гневу паладина вырваться наружу, подобно молнии из туч. Дождь, предвестник вечерней грозы, ронял первые капли на раскисшую тропу, где копыта тощей кобылы Мико хлюпали в грязи, а хвост её дёргался, будто в танце с ветром. Райдэн, восседая на крепкой гнедой кобыле, чья грива струилась, как знамя храма, сжимала узду. Её доспехи, потускневшие от трёх месяцев скитаний, тихо звенели под плащом. Лес вокруг сгущался в полумраке, листья шуршали под мягким ветром, а далёкий вой — то ли волка, то ли твари позловеще — вплетался в мелодию, что Мико насвистывала уже дюжину раз, доводя паладина до белого каления. — Неужто твой язык не ведает покоя? — проворчала Райдэн. Её голос, холодный, как сталь клинка, резал сырой воздух. — Или он заколдован, дабы терзать всех, кому не повезло оказаться рядом с тобой? Мико, откинувшись в седле, показала язык. Её лисьи уши дёрнулись, ловя шорох ветвей. — Не ворчи, о суровый паладин, — хмыкнула она, её голос звенел, как колокольчик на ярмарке. — Мой свист разгоняет тоску унылого пути. Иль тебе милее ехать в гробовой тишине? — Что дурного в тишине? — спокойно вопросила Райдэн, подтягивая поводья, чтобы кобыла шла ровнее, как подобает её всаднице. — Тишина — спутница разума. А твои песенки годны лишь для увеселения пьяных селян на ярмарке. — С твоей физиономией, — Мико зевнула, поджимая пушистые уши, — тишина становится столь же пугающей, как твоё ночное бормотание. Кобыла споткнулась о ветку, и Мико, хихикнув, потрепала её по шее. — Ай-ай, ровнее, подружка! — Осторожнее, — тихо, но строго сказала Райдэн, перехватывая узду обеими руками. Её доспехи звякнули, а сама она дрогнула, выдавая беспокойство. — Спокойно, спокойно, стражница добродетели! — Мико рассмеялась, улыбнувшись и погладив кобылу по загривку. — Всё под моим чутким контролем. Райдэн сжала губы. Её сердце, вопреки воле, забилось чуть быстрее, но лик остался недвижим, как каменные статуи храма. Она лишь бросила взгляд на кицунэ, чья ухмылка сияла ярче, чем огоньки вдали, знаменующие Тихий Луг. — Слушай, ведьма, — сказала Эи, её голос смягчился, но не утратил холода. — Ещё раз заулыбаешься без причины — и я заставлю тебя шагать пешком, дабы унять твой нрав. — О, тогда я буду свистеть ещё громче, — весело откликнулась Мико. — И не только дабы тебя раздражать, хотя, признаю, это доставляет особую радость, но и чтобы кобыла не теряла меня из виду. Лошади шли всё быстрее, фыркая в туманную сырость; земля под копытами хлюпала, уставшая от дождей. Лес вокруг сгущался, будто задумал удержать их: ветви срастались в надземный свод — тёмный, изысканный, словно сошедший с гобеленов о Громогласном. Капли стекали с листвы тяжёлыми жемчужинами на потрёпанные накидки. С каждой минутой становилось всё неуютнее: даже птицы, казалось, следили за ними, затаив дыхание. Сквозь вязкую серость впереди замерцал свет. Из тумана медленно проступили очертания трактира — старое здание с покосившейся вывеской, где когда-то, быть может, и вправду дремал кот. Теперь же она покачивалась от ветра, готовая вот-вот сорваться и исчезнуть. — «Спящий кот», — тихо прошептала Мико, щурясь. — Название, знаешь ли, подозрительно мирное для такого места. Райдэн не ответила. Лишь устало вздохнула, покачала головой и подтянула поводья, выезжая вперёд. Где-то за лесом глухо прозвучал колокольчик — тонкий, неясный, отдалённый зов. Может, стадо. А может, нечто иное, что жители этого поселения тщательно прячут от путников, берущихся за подобные поручения. Староста из ближайшего посёлка — с лицом, сморщенным, как сушёное яблоко, — говорил им: охотники пропадали здесь один за другим, словно растворялись в воздухе. Добровольцев, искавших пропавших, было много, да только все они потерпели неудачу. Мико усмехнулась, вспомнив его рассказ. — Ну хоть работа оплачиваемая, — бросила она, пряча тревогу за ленивой ухмылкой. — И, может, наконец поедим чего-нибудь, кроме лесных корешков да горелых зайцев. Райдэн кивнула, но глаза её оставались сосредоточенными. Для неё это было не задание и не прихоть — испытание. В сердце её горел долг ровным пламенем, не оставляя места страху. Она — паладин, и не важно, какой век на дворе: честь и достоинство её фамилии стояли выше любых желаний. Даже если бы за это поручение не полагалось ни доброго слова, она всё равно не прошла бы мимо. Не оставила бы селян в беде. — Что там бормотал тот старец? — В этом поселении пропадают путники, — ответила Эи, голос её был холоден и спокоен. — Только чужаки. А местные, по словам старосты, бед не ведают. — Хм, клянусь своими ушами, — хмыкнула Мико, качнув пушистыми ушками, — те охотники, поди, и до деревни не доезжают. Поглотил их лес али тварь какая. — И я о том же думаю, — кивнула Райдэн. Её взгляд устремился к тёмным кронам, где шуршали листья под ветром. — Но опросить местных надобно. Коли в этих чащах обитает чудовище, их языки выдадут правду. — Не верю я в их болтливость, — фыркнула Мико. — Коли лесной дух тут правит, селяне, поди, возносят ему хвалу да святилища строят. Не выдадут его, хоть мечом стращай. — Люди путают богов с тварями магическими, — сухо сказала Райдэн и сжала узду. — Возводят алтари лесным духам, что по сути своей лишь звери с чарами, а не божества. — Ох, и что же, о праведная? — Мико рассмеялась так звонко, что у паладина тотчас заболела голова. — Пойдёшь вбивать им веру истинную? Освятишь их дубы да пни молитвами Громогласного? Райдэн стиснула зубы. Виски её заныли, будто от удара молота. — Милость Громогласного — в свободе выбора, невежественная, — отчеканила она, но голос дрогнул от раздражения. — Вера не навязывается мечом, она приходит к тем, кто открывает сердце по своей воле. — Ох, какие речи! — Мико, отпустив поводья, схватилась за живот. На кончиках её ушей заиграла молния, а кобыла фыркнула, вторя смеху хозяйки. — Клянусь, я сейчас с седла рухну от смеха! Твоя святость, Эи, равносильна глупости! — Твоё невежество оскорбляет, — рыкнула Райдэн. Глаза её сверкнули, как молния в грозу. — Ты смеешь глумиться над верой, что дала северянам приют? — Северяне приняли твоего Громогласного, о паладин, — Мико подмигнула, голос её сочился ядом и весельем, — по воле ваших мечей, что пели громче их молитв. — Они избрали путь по сердцу, — холодно парировала Райдэн, чуть резче, чем друг, чуть мягче, чем враг. — Неужто ты снова жаждешь этого спора, ведьма? Лошади замедлили шаг, будто чуя, как воздух меж их всадницами искрится. За три месяца скитаний Мико и Райдэн спорили о вере столь часто, что каждый день их был пропитан словесными битвами, нередко завершающимися обидами и угрозами. А однажды — даже мордобоем. В котором, без сомнений, победу одержала паладин. — Нынче не стану, — с издёвкой сказала Мико, блеснув глазами. — Отложим до утра, дабы начать день с толком. Я знаю, святоша: спорить с фанатиком — всё равно что учить дракона пению. — Ты невозможна, — прорычала Райдэн; её рука сжала узду так, что кожа скрипнула. — Если бы не долг мой перед тобою, я бы вырвала твой язык, дабы унять эту трескотню. — О, какая удача, что я, и только я, варю отвары, что держат яд в твоей крови, а? — хмыкнула Мико. Её уши дернулись, потакая насмешке. — Без меня, паладин, ты бы уже кормила червей. Райдэн промолчала, отвернувшись, дабы не выдать, как рушится её броня. Как холод, окутывающий паладина, отступает лишь при одной мысли: что эта бродяжка спасла ей жизнь. И грело душу Эи не столько само спасение, сколько то, что ведьме оно было невыгодно. Не просто невыгодно — смертельно опасно. Будь на месте Райдэн другой паладин Громогласного, слепо идущий по пути приказа, то лишил бы Мико головы тотчас, как пришёл в себя. И всё же что-то тёплое поднималось в груди при мысли, что именно она пришла за кицунэ в этот год. Она натянула поводья, направляя лошадь к коновязи у трактира. Вечерний туман лип к земле, из-под копыт поднимались влажные клочья мглы. Сквозь мутные, закопчённые окна просачивался золотистый свет очагов, колеблемый тенями. Изнутри вырвался густой аромат — смесь тушёного мяса, пряных трав и дыма. Этот запах цеплялся к коже, к одежде, будоражил голод, напоминая телу, что оно всё ещё живо. Животы обеих путниц, истомлённых дорогой и голодом, подали голос с упрямым ропотом. Последняя их трапеза — обугленная на углях дичь, пойманная на лесной тропе, вспоминалась теперь не то как быль, не то как мираж. — Прибыли, — сухо сказала Райдэн, спешиваясь с паладинской грацией и привязывая кобылу к коновязи. Она протянула руку Мико, помогая той спуститься с лошади, чьи бока вздымались от усталости. — Что бы ты без меня делала, ведьма? — Жила бы счастливо в своём времени, а не торчала здесь, четыреста лет назад, в грязи да холоде, — насмешливо откликнулась Мико, спрыгнув с седла и поправляя плащ. Её уши дёрнулись, уловив вой вдали. — И падала бы с лошади лицом в грязь, — буркнула Райдэн и толкнула дверь трактира «Спящий кот». Тяжёлая дверь застонала на ржавых петлях, как древняя ведьма, ворчащая после недавнего пробуждения, и нехотя впустила путниц в пространство, где тепло было не столько уютом, сколько иллюзией. Воздух дрожал от свечного света: магические светильники под почерневшими балками мерцали неравномерно, с перебоями, словно билось старое сердце. Гобелены на стенах — выцветшие, потрёпанные — шевелились от лёгкого сквозняка, и на миг показалось, что изображённые на них сцены оживают: рыцари склоняют головы перед неведомым троном, а фигуры в капюшонах тихо прячут клинки. Посетители, собранные словно случайно, разом повернулись к вошедшим. Люди, эльфы, и в дальнем углу — оборотень с глазами цвета железа. Их взгляды впились, острые и оценивающие, как лезвия у стола мясника. Разговоры стихли, звон кубков замер, и только где-то в глубине послышался скрип стула — будто сам трактир вытянул шею, чтобы рассмотреть новоприбывших. Мико едва заметно приподняла подбородок, обводя зал внимательным, почти насмешливым взглядом, как актриса, вышедшая на сцену к публике, не знающей, аплодировать ей или свистеть. — Ох, неужто ты ещё и за мой ужин заплатишь? — поддразнила Мико, шагая следом. — Кошель общий, — сухо отрезала Райдэн. Её логика была пряма, но не всегда догадлива. — Как могу я платить за твой ужин, коли монеты одни на двоих? Мико сдержанно выдохнула, склонив голову, но не обернулась. Её уши дрогнули, скрывая улыбку, которую она не желала показывать паладину. Не друзья они, но и не враги. Долг Райдэн перед Мико был тяжелей любой неприязни, а ведьма, хоть и дразнила, знала: без этой святоши её путь был бы куда тернистее. — О, сколь милый приют, — пробормотала Мико. — Прямо чую, как нас здесь ждали, точно кот ждёт мышь у норы. — Без твоих фокусов, ведьма, — предостерегла Райдэн. Её доспехи звякнули, когда она шагнула; рука невольно легла на рукоять меча. — Мы только спрашиваем и уходим, коль удача нам улыбнётся. — Ага, «только спрашиваем», — хмыкнула Мико; её голос звенел, подобно монете, брошенной на прилавок. — То безупречно срабатывает только в балладах да в детских сказках. Они приблизились к стойке, за которой стоял трактирщик — пузатый, лысоватый, с тряпкой, что видала лучшие дни, перекинутой через плечо. Улыбка его была вежлива, а глаза блестели настороженно, как у кота, завидевшего псов. — Вечер добрый, путники, — начал он, скользнув взглядом по доспехам Райдэн, а затем по ушам Мико. — Сударыни али госпожи? Чем могу услужить? — Путники мы, и не более, — отрезала Райдэн. — Староста поведал, что в этих краях охотники пропадают без следа. Трактирщик замялся; его взгляд метнулся к дальним столам, где карлики, кицунэ и эльф-бард, бренчавший на лютне тоскливую мелодию, уткнулись в свои кружки, избегая глаз чужаков. — Ох, зря вы о том спросили, — молвил он, потирая руки о тряпку. — Здешний люд… тих. Многое видывали, многое стараются забыть. И мало говорят, особливо с чужаками. — Тогда надобно им память освежить, — Мико облокотилась на стойку; ушки её дернулись, вторя дерзости. — Мы, знаешь ли, мастера вести беседы, что языки развязывают. Трактирщик окинул их взглядом, взвесил слово и, словно решившись, кивнул с хитринкой в глазах. — У нас тут только один эль, местный, — молвил он. — За счёт заведения, в знак доброй воли. Не откажете ли? — С чего такая щедрость, добрый хозяин? — хмыкнула Мико, уловив шёпот за спиной. — Давно в наши края не заглядывали гости с далёких земель, — ответил он, стреляв взглядом по геральдике на доспехах паладина. Хитрая улыбка скользнула по его губам. Он поставил перед ними две кружки, в коих золотистый эль пенился и слегка светился, словно в нём растворены звёзды. Райдэн поднесла кружку к носу. Брови её заметно нахмурились. — Слишком сладко пахнет, — буркнула она; паладинский инстинкт чуял подвох. — Ох, перестань, святоша! — Мико чокнулась с ней кружкой, пена плеснула на стойку. — Бесплатно же! За охотников, что сгинули, и за тайны, что прячутся в тенях сего приюта! Обе сделали глоток. Эль оказался с терпкой пряностью, где прятались оттенки травяного; пряность обожгла язык, затем разлилась тёплым огнём по жилам. Мико прищурилась — напиток был слишком сладок, слишком мягок для такого забытого богами трактира. Райдэн, привыкавшая к дисциплине и к холодной воде в полевых стоянках, позволила себе лишь короткий вдох удовольствия. Её взгляд, обычно суровый и отточенный, как сталь клинка, смягчился под мерцающим светом свечей. Мико это заметила и чуть усмехнулась. Они обошли пару столов; разговоры стихли за их спинами. Люди и парочка хмурых карликов отворачивались, пряча лица. Кто-то делал вид, что зевает; кто-то чересчур усердно смотрел в кружку, не замечая путников. В самом углу неподвижно сидел оборотень — массивный, со шрамами, пересекающими морду. Казалось, он и вовсе не дышит: только уши его едва дрогнули, когда Мико и Эи прошли мимо. И им ничего не оставалось, как сесть за свободный стол и обдумать, чего же они делают не так. — Никто не спешит языком молоть, — произнесла паладин, усаживаясь за стол и раздражённо постукивая пальцами по дереву. — Боятся они, — пожала плечами Мико. — Или языки прикусили. Вон тот косматый в углу, кажется, и вовсе дух испустил, едва нас узрел. — Тогда начнём с трактирщика. — Ага, или со второй кружки, — хмыкнула Мико, сверкнув глазами. Язык у неё опять потянуло, а в животе что-то булькнуло — предвестник скорой беды в дороге. — Иной раз истина сама на язык просится после доброго глотка. Она лукаво подмигнула, оглядывая местных сельчан. — Это не пьянка, ведьма, — отрезала Райдэн. За соседним столом кто-то шепнул: — С чужаками беседы нет. Трактирщик, услыхав это, усмехнулся и налил им ещё по кружке. Пена трепетала в нетерпении выведать все тайны путниц. — У нас обычай, сударыни, — говорил он; его глаза блестели, как у лиса перед курятником. — Хотите говорить с местными — пейте с ними, покуда правда сама не сорвётся с языка. Мико хитро прищурилась, почувствовав подвох, который давно разгадала. — Пить я горазда, — хмыкнула лиса, поднимая кружку. — А вот с правдой у меня нелады, да и не больно-то она мне по нраву. Райдэн тяжко вздохнула, уже понимая, что от судьбы не уйдёшь. И сколь же изящен был Громогласный, посылая это испытание. — Хорошо, — сказала она, сдаваясь. — Только не напейся вусмерть и не начни пакостить, ведьма. — Какие пакости, о святейшая? — Мико подмигнула. — Мы лишь распиваем доверие, как добрые друзья после разлуки. Обе подняли кружки; густая пена эля вспыхнула янтарным пламенем в свете неустойчивых светильников. Пламя дрогнуло — казалось, кто-то невидимый наклонился ближе, желая тоже отпить и отпустил смешок, заставив чувствительные ко всякому магическому ушки кицунэ нервно дернуться. На стене, меж пятен копоти и гобеленов, шевельнулась тень и тут же скрылась, не оставив подсказки для путниц, лишь эхо насмешки, сбивающее лисёнка с толку. Мико не так глупа, как привыкли думать люди, и её спутница-паладин в частности. Но и ей здесь было боязно. Эль, что вязал язык с каждым глотком, не был для лисы загадкой, а вот остальное. Ох, и не по нраву же ей это. Шорох пробежал по залу. Старый гоблин в углу, с руками, трясущимися как сухие ветви, пробормотал хрипло: — Они пьют… и остаются… Но его слова утонули в общем гуле. Сам трактир не позволил им долететь до путниц. «Спящий кот» жил, как потревоженный улей. Волынщик в дальнем углу мучил инструмент, извлекая из него протяжную, надтреснутую мелодию, похожую на песнь утонувшего моряка. Ему подыгрывал эльф-оборванец, и казалось, оба играли не для гостей, а для стен, для себя, для чего-то древнего и безымянного, что прячется под скрипучими половицами трактира. Свет очага дрожал на латных наплечниках Райдэн — и в этих бликах было что-то тревожное: казалось, сама броня уловила то, что недоступно её взору. Громогласный, казалось, лично предостерегал своё дитя, да только было оно слепо. Мико откинулась на лавку, изящно закинув ногу на ногу. Её рука лениво скользнула по столешнице, вырисовывая когтем невидимые узоры. Лисьи глаза, мерцающие в полумраке, скользили по лицам селян. Она не искала опасности — нет, она искала забаву, чтобы растерзать её, как дичь. — Ну что ж, о добрый люд, — крикнула Мико, постукивая коготком по кружке. — Неужто и вы столь же скупы на слова, как на улыбки? — Чужеземцев мы не жалуем, — буркнул бородатый мужик со стола напротив. Взгляд его блеснул недобро, точно голодный волк в лесу. — Особливо тех, кто вопросы лишние задаёт. — А мы лишних и не задаём, — мягко вмешалась Райдэн; её голос был громок и спокоен, с тем пренебрежением, что свойственно всем дворянам при общении с селянами. — Ищем тех, что сгинули в здешних лесах. Слух гласит: охотники пропадают поодиночке, из соседних селений. А ваши и не спешат просить помощи. Мужики переглянулись: один кашлянул, другой уткнулся в кружку. Старый гоблин поднял мутные очи. — Лес нынче недобрый, — прохрипел он. — Шепчет, манит. А кто за шёпотом идёт, тот обратно не возвращается. Вот и вся история. — Бывает, — протянула Мико, изогнув губы в усмешке. — И я однажды пошла на голос лесной — чуть замуж не вышла! Оказался дух утопленника, что и дохлым искал себе девицу, дабы в омут утащить. — Пауза. — Красивая сказка, правда? Пара гоблинов у стойки прыснули едким смехом в свои кружки, эль плеснул на стол, но Райдэн осталась недвижима, холодная, как зимний рассвет. Она не отпила, боясь утратить ясность ума. — Именно. Мы у вас просим не сказок про лес, а правды, — сказала Эи, расправляя плечи. Доспех её звякнул, когда она поднялась из-за стола, чтобы бросить суровый взгляд на селян. — Расскажите, что знаете, и мы избавим лес от чудовища. — Хотите правду? Так пейте, как честный люд, — вмешался трактирщик. Он поставил перед ними новые кружки. Пена в коих дрожала и поблескивала, подобно радуге после дождя. — У нас не любят тех, кто только языком шевелит, а кружку сторонится. Мико приподняла бровь. — То есть, чтобы заслужить ответ, надобно опьянеть? — хмыкнула она, её голос звенел, как колокольчики на ярмарке. — О, сколь мудрое условие! Мудрейшее, что я слыхала за свой век, полный ведьмовских проказ! — Глупость, но, может, правда и впрямь поможет, — буркнула Райдэн, недоверчиво, но взяла кружку, поддавшись обычаю. — Мы много тайн выведали за эти месяцы и пьянство — не самая опасная из них, — поддела Мико. — Ну, за честность, святейшая! — За благоразумие, — ответила Райдэн с тенью сарказма. Обе сделали по глотку. — Хм, вкус… диковинный, — сказала Мико, крутя кружку в руках. — Словно лишнего в нём растворено. Лиса ухмыльнулась и сделала ещё несколько глотков. Пьёт и пьёт, а всё никак не опьянеет. — Эль как эль, — пожала плечами Райдэн, но её брови сдвинулись. — Хоть и чересчур сладок. — Сладок, да, — отозвалась Мико. Её глаза прищурились, глядя на трактирщика, что маячил у стойки. — Как признание в любви от палача. Она усмехнулась, бросив косой взгляд на паладина. Меж палачом и служителем веры Громогласного, казалось, не такая уж большая разница. — Вот уж сравнение, — усмехнулась Райдэн, губы её дрогнули, выдавая улыбку. — Ты, поди, и о смерти говоришь, будто с ней флиртуешь. — А ты о жизни — будто стоишь на исповеди, — парировала Мико, её уши вспыхнули магическим светом. Она хмыкнула, дёрнув ими, прогоняя молнию. — Мне то положено по долгу, — отрезала Райдэн, но сомнение, жившее в ней с первых дней в храме, выпрыгнуло из груди под гнётом эля. — Моя плата за силу, коей я караю зло. — Ох, какие речи! — хмыкнула Мико, покачивая кружку. Напиток в ней плескался, разливаясь и опадая на стол от небрежности движений лисицы. — Пожалуй, если и есть зло в мире, то оно в тех, кто варит столь сладкий эль. Вздор, а не напиток! — Или в тех, кто его пьёт, — добавила Райдэн, чувствуя, как странное тепло расползается по груди. — Коль варят, значит, есть любители. Пауза повисла меж ними, тяжёлая, что и насмешкой лисицы не сдвинешь. Мико, с огоньком озорства в зрачках, наклонилась к Райдэн и прошептала, будто делясь древней тайной: — Коли я вдруг начну говорить правду, знай, святоша, то не по моей воле. Она отпрянула, легла с довольной мордой на стол и начала хохотать, привлекая внимание других гостей заведения. Уши её дергались, ловя каждый слух и шёпот, но особое внимание уделили паладину, слушая её дыхание и как нервно стучит её нога под стол. — Сомневаюсь, что ты когда-либо её говорила, — отвечала Райдэн, голос её пытался быть сух, но не мог скрыть под тяжестью эля то простое людское веселье, что приходило, когда Мико начинала дразниться. — Вот видишь, уже начинаю, — хмыкнула Мико, глядя на Эи словно прикованная. Мягкий свет очага растапливал её холодные черты, и казалось, даже лицо паладина, строгое и вечно недовольное, становилось проще. Чуть погодя трактир опустел. Гул голосов стих, лишь волынка в углу всё ещё тянула свою заунывную песнь. Большинство гостей разошлись, унося с собой тепло и шум. Пара торговцев, зарывшись в плащи, дремала прямо за столом; оборотень, опустив голову на лапы, мирно посапывал, роняя тяжёлые, звериные вздохи в такт волынке. За мутными окнами тянулся серый дождь, длинными каплями ползущий по стеклу. Он шептал, просил: «останьтесь, не уходите» — и даже у очага становилось зябко. Тишину нарушил лишь тихий скрип — дверь на кухню приоткрылась, и трактирщик вышел из полумрака. Движения его были мягкими, плавными, казалось, он скользил, не касаясь пола. Подойдя к их столу, он поставил перед путницами две новые кружки. — За удачу, сударыни, — молвил трактирщик, прежде чем растворился в толпе. И голос его был сладок, но без доброты. — Знаешь, Эи, — сказала Мико, прищурив глаза с ленивой хитринкой, — мне мнится, что твои небесные покровители нынче на моей стороне. Иначе как объяснить, что за три месяца ты не прикончила меня своим мечом и не сбежала в свой храм, дабы молиться о прощении? — Бегство — удел виновных, ведьма. Мне каяться не в чем. Но ты, поди, всё ещё не постигла, что я с тобой не по доброй воле. — О, сколь прекрасно! — улыбнулась лисица. — И я не в восторге от твоего общества, святоша. Твоя добродетель столь тяжела, что даже воздух вокруг тебя скучает. Будто бы барышня тоскует по любимому. — Это зовётся дисциплиной, — отрезала Райдэн, но взгляд её потеплел, выдавая трещину в паладинской броне. — В отличие от твоих проказ, что ересью объявлены в любом храме. — Ох, ересь! — Мико закатила глаза. — В твоём храме, небось, и веселье под запретом, как смертный грех. Райдэн глотнула эля, лик её остался недвижим, но глаза дрогнули, тронутые чарами. — Быть может, — вдруг сказала она, голос тих. — Я давно не смеялась от души. Над глупостью иных — да, но то была усмешка, а не радость. Мико вскинула уши. — Вот уж не чаяла услышать это от паладина! — воскликнула она, хлопнув ладонью по столу. — Что далее? Признаешь, что храмовую кашу терпеть не можешь? — Не могу, — честно отвечала Райдэн, дрогнув, и сама ужаснулась своим словам. — Пресна она, как проповеди моих братьев и сестёр по ордену. — А-ха! — Мико захохотала, её уши вспыхнули ярче. Был бы хвост, и тот дурел бы вторя её веселью. — Вот где таится грешница, под стальной бронёй и с ликом монашки! Хоть шрамы твои выдают паладина, а не святую деву. Райдэн попыталась нахмуриться, но вместо того рассмеялась — коротко, но искренне, как дитя, впервые узревшее ярмарочный фокус. Смех её был редок, как звезда днём, и от того Мико замерла, ошарашенная. — А ты, поди, нарочно всех до белого каления доводишь, — молвила Эи, голос смягчился, эль тянул слова, как старушка тянет нити из пряжи. — Тебя хлебом не корми, дай кого-нибудь извести. — А что мне остаётся? — пожала плечами Мико, сверкая глазами. — Родилась я, когда все стези приличные были заняты. Приходится плясать на обочине, да и оттуда храмовники прогоняют, клеймя ведьмой. — Ты сама избрала этот путь, — возразила Эи, рука сжала кружку. — А ты — нет? — Мико подалась вперёд, улыбка остра, как кинжал. — Или паладином тебя сделали за красивые глаза, подобные раскату грома? Или родилась в правильном доме, где звон монет дороже совести? Райдэн молчала, взгляд метнулся в сторону, ища спасения в тенях. — Я родилась в доме, где ждали послушания, — тихо ответила она. — И я его дала, как подобает. Мои родичи не убегают, и мне не должно. Особенно когда речь идёт о священном долге. Мико криво усмехнулась, чуя неуверенность паладина. — О, сколь дивно! Ты отдала жизнь по приказу, я — по глупости. Вот и свиделись: долг и безрассудство. Эта смесь, клянусь, и ведьмовской котёл взорвёт! Трактирщик скользнул меж столов, точно тень. Кружки их уже ополовинились, и в воздухе меж ними повисла опасная лёгкость, которую ни одна не могла позволить себе до этого дня — ни меж собой, ни с другими. — Скажи, ведьма, — вдруг вопросила Райдэн, опираясь на ладонь. — Зачем ты глумишься над всеми, даже над теми, кто тебя не трогает? Ладно я, твой враг, но остальные-то чем тебе жизнь испоганили? — Коль не смеяться, останется только плакать, — отвечала Мико, без пафоса, честно, дрожа, как струна лютни. — А плачь, как гласит сказка, ведьму уродует, знаешь ли. А мне по нраву быть красавицей. Райдэн не сдержала улыбки. — И ты признаёшь, что ведьма? — Это клеймо столь же размыто, как дождь за окном, — хмыкнула Мико, поджав уши. — Кого угодно можно так звать, особливо тех, кто не угоден храму. — За всю мою жизнь, — отвечала Райдэн, — не встречала я женщины, которой клеймо это подходило бы лучше, нежели тебе. Пауза. Обе рассмеялись — не громко, но заразительно, как сёстры, что делят тайну, сокрытую от родителей. Смех был подобен искрам, что взлетели над поленьями, и зал притих, дивясь. Подвыпивший крестьянин в углу, чья борода была гуще леса, прогундосил: — Гляди-ка, чужачки разговорились! Душа их нараспашку, точно ворота амбара! Трактир тонул в дыму и пьяном гомоне. К волынке подсел бард, бренькнув на лютне, выводя тоскливую мелодию. Местные спорили о налогах, кто-то спал, уткнувшись носом в миску с похлёбкой. Мико беззаботно покрутила кружку, глядя на столь чарующий напиток. Живот её урчал всё сильнее, приближая скорую расплату за её шалость и любопытство. — Интересно, — сказала Мико лукаво, — сколь лжи надобно, дабы добраться до правды? — Через твою болтовню — вовек не пройти, — отозвалась Райдэн, кашлянув. — Проклятье, слова мои — враги мне. — Ох, ты заметила, — хмыкнула Мико, уши её вспыхнули ярче. — Этот эль приправлен травкой, что зовётся звездоцветом. Гиблое растение, из него варят всё самое гадкое. Например, эликсир правды, святейшая. — Что? — буркнула Райдэн, глаза сузились. — Не понимаю. — Чего тут понимать, — Мико постучала коготками по кружке. — За дело мы взялись таки не простое. Я говорила, что что-то там не чисто. — Да пёс бы с ним, я не понимаю, как мы выпили эликсир, не ощутив вкуса! В тот же час у Райдэн заурчало в животе, поддакивая догадке лисицы. — Звездоцвет и на паладинов действует? — с лёгким удивлением молвила лиса. — Не так уж это и паршиво. Остальные ведь тоже пьют. — За себя говори, я привыкла взвешивать слова, а ныне они выскальзывают, как рыба из рук. — А я всегда так живу, — хихикнула Мико. — Не так уж страшно, видишь? Пару часов в моей шкуре. — Напротив, ужасно, — проворчала Райдэн, но взгляд её смягчился. Она вскинула очи, глядя на ведьму: — Ты ж привыкла прятаться за словами, как за щитом. Чего тебе весело от этой передряги? Мико театрально схватилась за грудь. — О, удар ниже пояса, святоша! — воскликнула она. — Признаться, ты права, но слышать от тебя искры искренности было весьма приятно. Хоть и вырваны те чарами. — Ах тебе приятно, — отрезала Райдэн, но осеклась и выдохнула. — Ну и хорошо. Паладин цыкнула, прикусив язык. — Вот же зараза. — Пользуйся этим, — подмигнула Мико. — Говори всё, что думаешь обо мне. Я не обижусь. Наверное. Райдэн опустила взгляд, но зелье вырвало слова: — Ты невыносима. Вечно споришь, вечно язвишь, вечно… отвлекаешь. — Пауза. — И всё же без тебя тишина стала не покоем, а тюрьмой. Мико застыла, улыбка пропала, а уши дрогнули, выдавая смятение. — Вот это да, Эи, — сказала она чуть мягче обычного, без издёвки или яда в голосе. — Тебе бы почаще наливать, гляди узнаю, что я не ниспослана в этот мир бездной. — Молчать бы мне, — пробормотала Райдэн, щёки порозовели, то ли от смущения, то ли от эля. — Признайся, звездоцвет твои проделки? — Клянусь, не мои, — Мико мотнула головой. — Я заподозрила, но надобно было проверить. — Сказала бы, я бы не пила! — рыкнула Райдэн, но зелье заставило её добавить: — Хоть, признаться, всё равно бы выпила. Чтобы хоть малость не дрожать. — Именно, — хмыкнула Мико. — Трактирщик сказал: без эля с чужаками не говорят. А в эле — звездоцвет. Не просто так, поди. — Ну, коли так, то твоя очередь, — сказала Райдэн со вздохом, готовясь принять ответ. — Что ты обо мне думаешь, ведьма? Мико прикусила губу, сопротивляясь чарам. Проклятый звездоцвет: мало ему травить лисий желудок, так и от правды не спастись. На всех действует проказник, даже Богу язык развяжет. — Думаю, ты чересчур чиста для этого мира, — вырвалось у неё. — Противоестественно чиста, точно дышишь по молитве. То раздражает. Но… твои руки по локоть в крови, как и мои, хоть и по иным причинам. — Только раздражает? — холодно вопросила паладин. — Ну… — Мико вздохнула. — Ещё пугает. Таких, как ты, ставят на пьедестал, а после молятся, высекая в статуях добродетели и закрывая глаза на грехи. — Статуй мне не светит, — отвечала Райдэн мягче, чем в любой другой день. — Мой меч пачкался кровью, но во имя слабых, что не могли себя защитить. — А я убила лишь однажды, и то случайно, — выпалила Мико, глаза расширились от воспоминания той грозы, — магией, что не слушалась. И всё же из нас двоих я — зло воплоти. Справедливо ли? — Это не мне решать, — дрогнув ответила Эи. — Ты не зло, но ошибка. И мой долг — её исправить. — Ох, — Мико театрально вздохнула, уши вспыхнули ярче, отливая отсветом звездоцвета. — Коли постигнешь, как меня исправить, напиши письмо, да сбрызни его маслом кристаллокрыла, из которого я варю тебе мази. С нетерпением прочту. Пауза. Смех Мико зазвенел, и Райдэн, растерянная, посмотрела на неё. — Ты странная, — молвила она с улыбкой. — Это я знаю, — хмыкнула Мико. — Все, кто не пытался меня убить, это твердят. Трактирщик возник, точно призрак, ставя новые кружки. — Пейте, сударыни, не стесняйтесь. Правда любит компанию. — Именно, — вздохнула Мико, глядя в янтарную глубь пены. — Правда приходит не вовремя и не одна. Есть ли ещё сокрытая от меня истина в твоём холодном сердце, о святейшая? — Тебе так хочется правды? — вопросила Райдэн. — Да. Когда ещё я смогу выведать все твои секреты без риска лишиться головы? — Порою ты раздражаешь меня так, что я мечтаю… связать тебе руки, лишь бы ты не теребила мои волосы на привале, и заткнуть твой рот! Мико вскинула бровь, дёрнув ушами, губы изогнулись в лукавой усмешке. — О, сколь жарки твои молитвы, святоша! — воскликнула она, прижав руку к груди. — И я ещё грешница! — Не то имела в виду! — вспыхнула Райдэн, щёки порозовели, но Мико уже захохотала, её смех эхом отразился от балок. — Не румянься, Эи, — молвила она, отдышавшись. — Я и без зелья читаю по твоему лицу, как по книге. Ты мнишь, что я говорю глупости, а я думаю, ты живёшь, будто извиняясь за то, что родилась. Вот и волею судьбы пересеклись. Райдэн тихо поставила кружку. — Быть может, ты права, — сказала она. — Показать какова иная жизнь на вкус. — О, чудеса! — воскликнула Мико, театрально воздев руки. — Эи, ты признала, что я права! Запиши в хроники, о люд! — Прекрати, — устало, но с улыбкой молвила Райдэн. — Я и так сказала больше, чем хотела. — Тогда пей ещё, — подмигнула Мико. Обе сделали глоток, и за окном грянул гром, дождь забарабанил по крыше, смеясь над ними. Тени на стенах шевельнулись, чувствуя, что правда, вырванная зельем, лишь начало их испытания. Мико, опершись локтями о стол, прищурила очи, и её улыбка блеснула в полумраке трактира. Она поднесла кружку к губам, вслушиваясь в шёпот теней, что вились меж балок «Спящего кота». — Знаешь, — сказала она тише обычного, потакая хрупкости в своём сердце, — коли суждено нам сгинуть, пусть хоть с весельем и шуткой на устах. — Если сгинем, я самолично попрошу у Громогласного орден за твоё выдающееся умение терзать паладинов, ведьма. — Приму с гордостью, — хмыкнула Мико. — А ныне, поди, пора спросить этого лысого трактирщика, отчего его эль говорит за нас? — Пора, — согласилась Райдэн, глаза её обежали зал, где селяне у стойки гоготали, а недавно зашедшая гостья пристала к пьяному барду. — Ни люди эти, ни трактир, ни послевкусие эля мне не по нраву. Ни этот трюк со звездоцветом. — Зато дух наш приподнят, — протянула Мико, потягиваясь на лавке. — Для двух женщин, коих, быть может, заманили сюда на убой, это уже подвиг. — Ты способна радоваться всему? — спросила Райдэн, брови сдвинулись, но уголки губ дрогнули. — Угу, это моё редкое достоинство, — Мико лениво поднялась, расправив плечи, плащ, запачканный грязью дорог, колыхнулся. А сама она подмигнула. — Идём, святоша. Покуда не поздно. — Обнажить меч? — Райдэн коснулась рукояти, доспехи звякнули. — Ну, нет, — хихикнула Мико, чуть покачнувшись от эля. — Мы, чай, героини, а не пьяные дебоширки. Хотя, признаться… — Она замялась. — Поди, и то и другое. Но буйство не в наших планах. — Добро, — кивая, произнесла Эи, следуя за лисой. — Но если это твоя очередная безумная затея, я запишу в хроники, что ведьма Мико была неприлично глупа, потому и погибла. — В хроники? Кому ты их сдашь, о паладин? Святому Громогласному? Мы, на минуточку, в прошлом застряли, четыре сотни лет назад! Тут нет за мной охоты! — Но мы же вернёмся домой, — буркнула Райдэн, шагая к стойке и выискивая глазами трактирщика. — Зря ищешь, — усмехнулась лисица, заходя за стойку. — Он такой же странный, как и эль, ну и как тот оборотень, что с тебя глаз не сводит. Мико подмигнула, затем щёлкнула пальцами, пытаясь высечь искру. — Так-так, — буркнула ведьма. — Проберёмся-ка на кухню. — Веди, ведьма. Я доверяю тебе. — Да что за чудо травка! — воскликнула Мико, скалясь насмешкой, пока они входили на пустую кухню. Очаг горел, со стола пахло свежеразделанной курицей, где-то остались следы крови на ноже, но самого хозяина или хозяйки тут не было. — Тише, — потребовала паладин, слыша громкое хихиканье лисы, пока та перебирала продукты, дабы умыкнуть парочку хлебов. — Я всегда тиха, — возразила Мико, пряча тёплую булку под рубаху. — Это ты гремишь, точно храмовая процессия. Райдэн резко остановилась, прикусила язык, дабы не хлопнуть по этой хамской лисьей голове. — Тсс. Мико состроила невинный лик, уши прижались, как у виноватой собаки. — Видишь? Молчу, точно мышь. — Точно пьяная мышь, — процедила Райдэн. Они миновали кухню. Далее узкий и тёмный коридор вёл к полуоткрытой двери в подвал, откуда тянуло холодом, сыростью и звоном, что был подобен эху храмовых колоколов. Где-то внизу что-то звякнуло, точно кубок упал на камень. — Вот и твой святой звон, — прошептала Мико. — Поди, сам Громогласный точит косы для нас. — Молчать, — отрезала Райдэн, шагнув вниз по скрипучим ступеням. Мико последовала, ступая осторожно, дабы не свалиться или, того хуже, не застрять среди гнилого дерева таверны в захолустье. Подвал, что должен пахнуть сыростью да вином, пах — ладаном, смешанным с гнилью, что заставило уши ведьмы невольно прижаться к голове. — Слышишь? — прошептала Мико, рука коснулась холодного камня. — Да, — отвечала Райдэн, крепко держа рукоять меча. — Кто-то бормочет. Из глубины подвала доносился глухой голос — не пение, не молитва, а нечто среднее, будто само эхо вело беседу с тьмой. Мико прижала ладонь к стене, уши вспыхнули. — О, дивно, — хмыкнула кицунэ. — Сперва мы допились до эликсира правды, ныне — до гласа из подвала. Всё по плану, святоша. Райдэн подалась вперёд. — Готова? — Я родилась готовой, — шепнула Мико. — Хоть, коли там нежить, дозволь мне поорать и сбежать. — Нет, — отрезала Райдэн. — Вот отчего ты скучная, — хмыкнула ведьма. — А ты безответственная, — парировала паладин. — Мы дополняем друг друга, — хихикнула Мико. — Точно нищета и налоги. Райдэн закатила глаза и толкнула дверь. Та заскрипела и отворилась. Внутри, среди пустых бочек, возвышался стол, грубо сколоченный. На нём — свечи, чьи огни дрожали, боясь тьмы; череп, чьи глазницы пялились в пустоту; и две пустые кружки, точь-в-точь как те, с которых пили путницы. На полу лежала тень, будто кто-то только что стоял здесь и растаял, как дым. — Постой, — шепнула она. — Это место… какое-то не обычное. — Всё необычное, коли верить твоим россказням, — холодно сказала Эи. — Нет, правда, — Мико кивнула на кружки. — Эти — наши. Нас подпоили не только эликсиром правды, но чарами, что открывают уши к гласу тех, кто не должен ни говорить, ни внимать. — Призраки? — А кто ещё любит правду пуще сборщиков податей? — хмыкнула Мико, голос дрогнул, но улыбка осталась. Паладин шагала первой. Её доспех глухо звякал на каждом шаге. Из тьмы раздался лёгкий женский смешок, мягкий, как вечерний колокол, но холодный, как могильный камень. — Что, страшно? — с усмешкой спросила ведьма, заметив, как та сжала эфес меча. — Я просто не доверяю тьме, — отрезала паладин. — В ней всегда кто-то есть. — Сомневаюсь. Тут даже пауки умерли от скуки, — фыркнула Мико. — Если тут водится нечисть, то, скорее всего, она от тоски сама себя сожрала. В нос ударил запах вина. Старого, густого, терпкого. Пахло не так, как в подвалах купцов — тут был аромат застоявшейся памяти, праздников, на которых больше некому пить. — Чуешь? — ведьма втянула воздух. — Пахнет кровью с вином, — заметила Райдэн. — То-то, как меня задрали все эти злые духи, — пробормотала Мико. Подвал раскрылся перед ними — широкий, низкий, с каменными арками и полками, на которых стояли бутылки, покрытые серым пушком пыли. На одной стене едва различимая в тусклом свете табличка: «Честным гостям — честь, лжецам — вечный сон». Мико склонила голову, прочитав. — Милое предупреждение. Воздух вдруг стал плотнее. Молнии в теле Эи дрогнули, растеклись дымкой по венам. Где-то за спиной что-то звякнуло — будто ложка упала в пустую кружку. Мико мгновенно повернулась. — Ты слышала? — Да, — сухо ответила Райдэн, поднимая меч. — Кто-то здесь есть. — Ах, сколь честные гости пожаловали в мои чертоги, — прошептал голос. — Люблю, когда живые не ведают лжи. Мико медленно обернулась к Райдэн. — Вот видишь, я же говорила, весело будет, — шепнула она. — Вы шумите, как дети, — сказал голос, звучащий не в ушах, а где-то внутри груди. — А ведь те, кто спускаются сюда, обычно стараются не дышать. Отблески свечей плясали на стенах — точно тени старых деревьев, корнями впившихся в этот трактир. Свет мигал, роняя капли огня по полу, завораживая и пугая одновременно. Из темноты, меж покосившихся бочек и гниющих полок, что-то зашевелилось. Прежде чем Райдэн успела достать меч, оно стало принимать форму — женскую, тонкую, с лицом, будто вылепленным из дыма. Призрак скользнула между путниц, бесшумная, как вечерний туман над озером. Её саван колыхался без ветра, мерцал зыбким светом, словно пропитан лунной пылью. — Мы не из пугливых, — первой нарушила тишину Мико, выпрямившись, как кошка, что делает вид, будто не видит опасности. — А ты кто такая? Призрак склонила голову, и в этом жесте была печальная грация, чуждая живым. — Вежливость, дитя, — произнесла она, обращаясь к Мико. Голос её звенел, как капля крови, балансирующая на лезвии, — тонко и холодно, и в то же время, то подозрительно пленяло. — Даже мёртвые ценят её. Когда-то, давным-давно, меня звали Сиварой. Я была хозяйкой этого трактира. — Была, значит? — ухмыльнулась Мико. — Ну, вот и ответ, почему еда здесь с привкусом могильной пыли. Райдэн тихо кашлянула, но Сивара уже плавно повернулась к ведьме. — Дерзость тебе к лицу, — её глаза мерцнули мягким светом, — но и у храбрости есть грань. Особенно, когда она граничит с глупостью. — А у мёртвых есть терпение? — с лукавой искрой отозвалась Мико. — И к слову, я не дитя. Мне уже целых двадцать два года. Призрак тихо рассмеялась — смех её был похож на треск замерзшего стекла. — Какая невоспитанная лиса… — прошептала она, протягивая руку, желая коснуться ушей Мико. Пальцы прошли сквозь, оставив лёгкое дрожание воздуха. — Всё дерёшься за видимость, всё боишься. Даже с кем-то вроде неё. Призрак бросила мимолётный взгляд на паладина рядом, готовую в любую секунду сорваться и обнажить меч. Сивара улыбнулась с грациозностью, присущей только аристократам да заблудшим в вечности душам. Райдэн сделала шаг вперёд, и в ту же секунду воздух между ними задрожал, словно струна, натянутая до предела. — Не вздумай грубить, дитя грома, — тихо сказала Сивара, глядя прямо в глаза паладину. — Здесь слова имеют цену. Я слышу их все. Даже те, что вы не произносите. Она прошлась по холодному полу подвала и тот дрогнул. Пол дрогнул, как от ветра. Призрачное платье зашуршало — словно старые гардины, когда открываешь окно после зимы. — Вы не лгали, когда вошли. Это редкость. Обычно люди говорят: «Мы ищем приют» или «Мы устали с дороги», но помысли их иные. А вы… Вы сказали моему мальчику сразу, что хотите побеседовать. И вот вам беседа. — И что же ты поведаешь нам о пропавших охотниках? — с недоверием произнесла паладин. Сивара приблизилась, почти касаясь призрачной ладонью её наплечников. От прикосновения латунь посеребрилась инеем, словно металл вспомнил холод подземного покоя. Мико тихо фыркнула — не то от страха, не то от раздражения. Призрак медленно наклонилась к ней — волосы, как дым, прошли сквозь воздух, не колыхнув его. — Молния искрит, когда кто-то слишком близко к грозе? Занятно, — сказала она, глядя на Мико с интересом. Мико хмыкнула, отводя взгляд. — Философия от мёртвой трактирщицы. Не впечатляет. Призрак улыбнулась чуть шире. — А может, ты просто боишься, что я права? Мико подняла подбородок. — Я боюсь только скуки. — Тогда сыграй со мной, — сказала Сивара. — В игру, которую я люблю. Отвечай честно — и я покажу, что случилось с теми, кто здесь пропал. Соврёшь — и станешь одной из них. В подвале вспыхнули свечи ровным фиолетовым светом. На столе позади них возникла бутылка и три кубка: два — осязаемые, третий — призрачный, прозрачный, наполненный лунным сиянием. — О, сколь очаровательно, — хмыкнула лиса, дернув ушами. — Ну, давай, дух, задавай свои вопросы. Они выпили. И игра началась. Пламя свечей осело. Звук капели из щелей в потолке стал громче, воздух в подвале налился терпким ароматом горелой смолы. Сивара стояла перед ними, чуть склоняя голову, словно старая хозяйка, готовящая гостей к трапезе. Только вместо горячих блюд — пара вопросов. — Каждый ответ — шаг, — прошептала Сивара. — Но не вперёд. Вы будете спускаться вниз, пока не дойдёте до самого корня. У кого хватит смелости коснуться корней — тот вернётся. Мико первой подняла чашу. Она сморщилась — напиток был не просто зельем, он касался чего-то в глубине, заставляя мысли дрожать. — Похвально. Что же, первый вопрос для тебя, лисёнок. Чтобы ты сделала, коли могла вернуть прошлое? — Продала бы его с наценкой, — хмыкнула она, но воздух дрогнул, стены ожили: лица, застывшие в муке, вынырнули из камня, точно призраки былых грехов. — Ложь, — молвила призрак, холод её голоса обжёг, заставив Мико сделать шаг назад. — Второй шанс тебе, дитя. — Хорошо, — вздохнула она, с дрожью в голосе. — Вернула бы ту ночь, когда сбежала из дома. Хотела бы сказать матери, что ухожу, а не исчезнуть, как трус. Сказать, что люблю её, хоть и выродок я в глазах церкви. Что жизнь моя не вмещается в их рамки, и вины её в том нет. Кицунэ опустила взгляд. В тишине слышно было, как погасла свеча. — Истина, — сказала призрак с мягким одобрением. — Горькая, но чистая. Ты скиталица не по своей воле, но смирилась с судьбой. Жизнь клеймит тебя мертвецом, но ты милосердна, добра и… наивна. Оттого ты и дитя. — О, Громогласный, — пробормотала Мико. — Это мне ведомо. Ты назвала простые истины, дух, а не тайны. — Знать — не значит принять, — ответила Сивара. — Теперь ты, дочь молний, — повернулась она к Райдэн. — Что бы ты сделала, если бы твоя вера обратилась против тебя? Паладин напряглась. — Вера не может обратиться против. — Значит, если бог заговорит и прикажет тебе убить невиновного — ты подчинишься? — Если это воля Громогласного — значит, есть в ней смысл, которого я не вижу. Сивара приблизилась, холод прошёл по коже героини. — А если смысл — лишь в том, чтобы проверить, сколько ещё боли ты можешь вынести во имя чужих слов? Райдэн молчала. Мико тихо выдохнула: — Ох, я бы заплатила, чтобы увидеть, как ты на это ответишь. Призрак улыбнулась. — Молчание — тоже ответ. Иногда честнейший из возможных. Она сделала шаг к столу, кубки дрогнули. — Лисёнок, — Сивара скользнула между путницами, остановившись у самого уха Мико, — которая носит прозвище, ей не принадлежащее. Если бы тот, кого ты ищешь, стоял сейчас перед тобой, и у тебя было бы лишь одно слово для него — что бы ты сказала? — «Почему», — моментально выпалила Мико. Сивара кивнула. — Это был бы справедливый вопрос, но знай: ответ тебе бы не понравился. Мико хмыкнула. Откуда призраку прошлого знать людей будущего? Чепуха, да и только. — Как некультурно, — покачала головой Сивара. — Не все духи привязаны к смертному времени, и не все из нас просто мертвецы. Я удовлетворила твоё любопытство, лисёнок? — Нет, стало только больше вопросов. — Жаль. Должно быть, ты ещё не доросла до понимания, — смех призрака эхом раздался в тёмном подвале. Она повернулась к Райдэн. — А ты, — призрак замолчала, взвешивая слова, — что чувствуешь, карая нечистых? Райдэн помолчала, глаза потемнели, будто в них отразилась буря. — Право, — сказала она наконец, голос дрогнул. — И… отвращение. Мико фыркнула, уши всколыхнулись. — К себе или к ним? — спросила она, не в силах унять язык. Райдэн бросила на неё взгляд, сражаясь с желанием отрезать этот болтливый язык. — Не всё можно разделить, — ответила она. — И то, и другое. Призрак улыбнулась, её саван колыхнулся. — Верно, — спокойно произнесла она. — Ты веришь, что творишь благо, но ночами грызёшь себя, ибо сердце твоё не принимает сего. Долг твой — цепь, что ты чтишь, но не любишь. Райдэн стыдливо отвела взгляд. — Хмм, — призрак приложила палец к губам, выбирая, кому последнему нести ответ. Но мысли паладина сами дали ответ. — А? — удивилась Мико. — Помалкивай, — тихо шикнула Райдэн. — Какая занятная драма, — рассмеялась хозяйка. — Что же, паладин, тебе вопрос. Что страшнее — нарушить обет или понять, что он ложен? Райдэн побледнела, пальцы сжали рукоять меча. — Я… — голос дрогнул. — Поди, второе. — Отчего? — вопросила призрак. — Ибо тогда рушится всё, — ответила Эи, вцепившись рукой в эфес. — А можно ли нарушить обет, коли он ложен? — вдруг спросила Мико, с некой усмешкой, что была присуще только ей. Та не резала по сердцу, но раздражала до дрожи в коленях. Райдэн изумлённо взглянула на неё, уже жалея, что вступилась. — Тебе это любопытно? — спросила она. — Сейчас? — Да, — звонко ответила Мико с улыбкой, пожав плечами. — Можно, — отвечала призрак. — И есть тому живое подтверждение. — А когда мы сможем задать свой вопрос? — недоверчиво спросила Мико. — Хм, пожалуй, прямо сейчас. Один на двоих. Негоже делить гром и молнию. — Куда пропадают люди? — спросила Райдэн. — Туда же, куда и вы, паладин. Только не все выбирают правду. Хочешь узнать, что я слышала чаще всего? «Я не виноват». «Я сделал, что должен». «Я не могла иначе». — Она рассмеялась тихо, почти по-доброму. — Все думают, что ложь — это только слова. Но ложь — это привычка жить, оправдываясь. Изворачиваться, избегая наказаний за содеянное. С потолка посыпалась пыль. Камень задрожал. Пламя свечей вспыхнуло разом, ярко и болезненно. — Ваши правды приняты. Даже твои, лисёнок, — призрак попыталась коснуться пушистых ушей кицунэ, зная, что не сможет. Играла, дразнила саму себя. А после расхохоталась, казалось, вспомнив что-то из прошлого. — Делайте последний глоток, и вы свободны. Когда она исчезла, в подвале остались только две кружки на полу. На столе лежал амулет — красный камень, простой, но тёплый, казалось, хранивший чьё-то сердце. Мико взяла его, и уши дернулись, пропуская молнию. Та заискрилась, побежала по телу, пока не испарилась на последнем волоске мягких ушей. — Это, поди, ключ к тайне охотников, — сказала она тихо. — Или просто побрякушка. — Пора спросить трактирщика, — молвила Райдэн. — И без эля. — О, святоша, — хмыкнула Мико. — Какая здравая мысль. Мико опустилась на скрипящий ящик, вслушиваясь в угасающий шёпот подвала. Она окинула взглядом мрачный камень, на котором исчезали тени прошлых гостей, и молвила с лукавой усмешкой: — Ну что, Эи, всё ещё мнишь, что я выдумываю, говоря, что честность убивает? Райдэн отвечала сухо, но с тенью улыбки: — Эта честность только что спасла нам жизни, ведьма. — А её не спасла, — хмыкнула Мико, кивнув на место, где растаяла призрак. Она подняла кружку и сделала последний глоток. — За искренность, самую смертоносную из ведьм! Поднимаясь по скрипучим ступеням из подвала, они ощутили, как воздух дрогнул, казалось, невидимый страж выдохнул, отворяя им путь. Трактир казался прежним: те же столы, заваленные кружками, тот же тусклый свет очага, где трещали поленья. Но за мутными окнами ночь исчезла, сменившись белёсой мглой, густой и вязкой, словно молоко, поглотившее мир за стенами «Спящего кота». — Поди, мы сильнее распьянели, — прохрипела Мико, потирая висок. — Или реальность поленилась дорисовать фон. — Это иллюзия, — ответила Эи. — Мы глупцы, что сразу не догадались. — О, дивно, — хмыкнула Мико. — Не так уж честна эта хозяйка. Обещала отпустить, а заперла в иллюзии. На столе, где они оставили первые кружки, теперь стояли серебряные кубки. Но ныне в них было пусто, а вместо свечей отражались лица — бледные, с пустыми глазами, застывшие в вечной муке. — Охотники, — прошептала Мико, поджав уши. — Они все не победили в той игре. — Вот что она имела в виду, — тихо ответила Райдэн. Из мглы, будто отзвуком их слов, выступил трактирщик — всё с той же тряпкой на плече, с той же улыбкой, но взгляд его был пуст, как безлунная ночь, без зрачков, словно окна заброшенного дома. — Надеюсь, эль пришёлся вам по вкусу? — спросил он ровно, как и прежде. Мико переглянулась с Райдэн. — Послушай, добрый хозяин, — начала лиса. — С гостеприимством у тебя беда. Твои постояльцы, знаешь ли, не доживают до утренней похлёбки. — А как иначе? — трактирщик улыбнулся, но улыбка его была холодна, как могильный камень. — Здесь ложь — яд. Пьют, врут, а после не просыпаются. Райдэн нахмурилась, шагнула ближе, звякнув доспехами. — Мы пили твой эликсир правды, — произнесла она своим привычным строгим тоном. — Её игра — только проверка. Лгать мы не могли. — Ха! — трактирщик рассмеялся, его смех был подобен звону разбитого стекла. — Проверка? Нет, леди, то была исповедь. Он шагнул назад и растаял во мгле, точно дым. Мико сверкнула глазами, обернувшись к Райдэн. — Эликсир… — сказала кицунэ, её голос был тих, но ясен. — Он теряет силу в святилищах. — Что? — О Громогласный, главная святоша страны молний не ведает старой присказки! — Мико ударила себя по лбу. — В местах, где божественная длань коснулась теней смертных, притворству места нет. — И? — вопросила Райдэн. — Зелья, свитки, некоторые чары — не действуют на святой земле, — пояснила Мико. — Помнишь алтарь лесного духа? Искры магии у нас обеих угасли. А в подвале был алтарь призрака — святое место, по-своему. — То есть мы говорили правду по своей воле? — удивлённо заметила паладин. — Именно! — хмыкнула Мико. — Этот эль заставляет говорить правду здесь, но там, в подвале, только сердце твоё говорило. Охотники же лгали — и сгинули. — О Громогласный, за что ты ниспослал нам это испытание! — пробормотала Райдэн. Мико шагнула к двери. — Пойдём, святоша. — Ступай, — кивнула Райдэн. Эи толкнула дверь, и в лицо ударил холод, чистый, как утренний свет. За порогом раскинулся рассвет, настоящий, с золотыми лучами, касавшимися росы на траве. Трактир позади них поблёк, словно акварель под дождём, и через миг остались только камни фундамента да пустая дорога, вилась в лес. Они стояли на пустоши, глядя, как утренний свет оживляет мир. — В следующий раз я буду внимательнее слушать всё, что ты бормочешь, — неожиданно сказала паладин, свистнув лошадям. — Ты сразу сказала, что чувствуешь подвох, ещё пока мы были у старосты. — То-то же, — гордо ответила лиса, седлая кобылу. — У меня нюх на неприятности, ну и какое-то странное чувство магии. Мико сжала в руке красный камень, оставшийся от призрака. — Может, продать эту безделушку? — Нет, — ответила лисёнок, пряча украшение в сумку на лошади. — Я же сказала, у меня нюх на магию. И этот камушек явно не простой. Гляди, домой нас вернёт. — Эх, если бы, — с некой горькой усмешкой произнесла паладин, направляя кобылу к горизонту. — Ну поехали обратно, расскажем старосте что да как. — Думается мне, что никого мы в том селении не встретим, — с улыбкой ответила кицунэ и тут же схватилась за живот. — Ой-ой. Ты езжай, а догоню. Вот и пришла пора лисёнку платить за свои пакости.