И обратится в угли надежда

      К его превеликому ужасу, Шедоу Милк был освобожден первым. О ведьмы, в этот момент Дьявол Безмолвия уже осознает, что произойдет, произойдет неизбежно. Это даже не вопрос времени, нет, ибо никаких сомнений: к тому времени, как он вырвется из цепей, в которые сам себя эоны лет назад и заковал, его дорогой друг будет мертв.       Бессилие.       Бессилие душит, ведь он не способен спасти даже того, кто остался для него единственным… важным, лишь важным, наверное, ведь вешать любые другие ярлыки на их отношения было бы слишком опрометчиво, даже глупо. И пусть вокруг лишь тишина, в ушах по-прежнему стоит тошнотворный смех, оглушительно громкий и такой искусственный, что въелся в его самый мозг за миллиарды и миллиарды лет, проведенные в компании так называемых… товарищей. Воистину, сейчас, ступая по выжженной, пустой земле Безмолвия, он несет за собой лишь тревожную тишину. Она и приветствует его, и лишь она. Ну, и конь, впрочем. Верный конь, однажды получивший имя, что сейчас едва ли помнит хоть один смертный, но сейчас зовущийся Нокс Черная Соль. И Нокс, пожевывая траву, помимо прочего, сам того не зная, пробуждает воспоминания о старом друге вновь. Нет, не в плане, что он сравнивал Старейшину Фей с конем, конечно нет. Здесь скорее…

***

      В одну из первых их встреч, когда всё было вовсе не так плохо, как до омерзения и тяжелой, вязкой пустоты на душе сейчас. Но тогда они наивно полагали, что у них конец света. Нет, не был. Он грянул много позже. А тогда было ещё время тихого смеха и неловких в своей хрупкости объятий, что, впрочем, всё равно согревали.       Соль Единения лишь приближается к воротам, а их уже распахивают для него, приглашая ступить на серебряные земли Королевства Фей. Старейшина может лишь неодобрительно покачать головой – Соль никогда не предупреждал о своем приходе, и вряд ли собирается начинать. Из-за темного шлема слышится лишь удивительно мягкий для печенья как он смех. – И вновь, недовольство на твоем лице, – расслабленно замечает Соль, делая несколько шагов вперед. И вправду, после таинственной пропажи других Божественных Добродетелей, лишь рядом с ним Соль могу ощутить себя по-прежнему расслабленным, позволяя на краткие мгновения забыться. – Не хмурься, милый друг, и без того морщин у тебя хватает… – Не заставляй меня вновь читать нотации об этикете, ведь это не заставит тебя изменить своим привычкам, – впрочем, в словах его нет и тени настоящего раздражения. На несколько секунд воцаряется молчание, прежде чем Старейшина произносит своим слегка хриплым голосом уже серьезнее: – Ты давно не посещал нас, не могу не заметить. И за сие время, росток, что мы посадили, успел прорасти, протянув свои ветви к солнцу, – она замолкает вновь, и, понизив тон, предлагает: – Не желаешь ли ты со мной прогуляться, дабы взглянуть на наше прекрасное творение? – Наше прекрасное творение, о, вот как? – не может не рассмеяться рыцарь, искренне и громко. – А ты умеешь подбирать слова отнюдь не хуже, чем я сам, не правда ли?       Он ступает вперед, оказываясь рядом с другом. Почти ненавязчиво и нежно берет его под руку. И жест мог бы быть почти трогательным, если бы, конечно, Соль не добавил: – Звучишь прямо таки как гордый родитель, правда же? – за острый язык, тем не менее, сразу получает легкий пинок в плечо. – Глупости болтаешь, – со всей строгостью говорит Старейшина, но этом вызывает лишь новую волну громкого, заразительного смеха. И с трудом держится, чтобы не улыбнуться в ответ, но лишь качает головой и направляется в самый центр, центр королевства, где и рос результат их совместного труда, воплощение их надежд – Сребное Древо.         Ещё не цветет, но уже возвышается над ними. Высокое дерево, что будто вылито из серебра. Его величество приковывает взгляд, а ветви переливаются и сверкают под лунным светом, в окружении бесчисленных сине-зеленых растений, белых и сиреневых цветов. Дерево зачаровывает. Не только лишь видом, а вложенной в него надеждой. Их надеждой. Ещё одно слово, что отпечаталось в самой коре мозга, что пытало его, пытает до сих пор.       Особо не заботясь о светлых одеждах, Соль усаживается прямо на землю у корней Древа. Старейшина правда хочет возразить, в очередной раз сказав что-то поучительное, но лишь поджимает губы, да рядом садится. Рыцарь опускает голову на его плечо. И пусть тепло чужого тела мешает почувствовать метал, ему хватает и самого момента, когда Старейшина фей осторожно и почти невесомо кладет ему на спину руку, в очень неловком, но нежном объятии. Соль даже позволяет себе прикрыть глаза, ведь никто не узнает, не правда ли. Идиллия, впрочем, прерывается шагами. Рыцарь уже готов выдумывать самые глупые оправдания их интимной, в более возвышенном смысле, позе, но открывает глаза, и, ох, это оказывается всего лишь лошадь. Черный, очень красивый конь, в чьем умном взгляде читалась неожиданная наглость. Будто довольный испорченным моментом, он выдает нахальное ржание. – Совсем дисциплины нет, неужто за конюшнями не следит никто? – не может не поинтересоваться насмешливо Соль, поднимаясь, и медленно двигаясь к животному. Лошадь, не отрывая взгляд, смотрит на него, совершенно не смущенная вниманием к собственной персоне. – …это не наш, – с чувством оскорбленного достоинства отвечает тот. Рыцарь же протягивает руку в железных перчатках, на пробу гладя животное. Особой реакции конь не выдает, лишь плавно моргая. – Раз не ваш, будет мой, – заявляет Соль без лишних размышлений. – Серебренный Нокс.

***

      Соль, безмолвный, как, впрочем, и всегда, остается в стороне. Апокалипсис, теперь точно. И он бессилен это предотвратить. Мистическая Мука стоит поодаль, с безразличием устремляя взгляд в небеса, а Этернал Шугар с деланной заботой причитает о бедных и несчастных феях, что могли пораниться, иль того хуже, обжечь крылья, будто она сама их с удовольствием не облила бы сиропом. Спайс, кажется, зол на что-то – на чтобы то ни было, это же его стандартная настройка. Обычно он являлся ярким пятном ярости и пламени, но сейчас напротив сливался с окружением. На фоне поглощенного огнем королевства фей.       После кончины Старейшины, Соль был искренне уверен, что более ничто не сможет тронуть его. Но сейчас, поднимая глаза на потемневшую от языков пламени древесину, на более не Сребное, но черное, почти обратившееся уже в уголь дерево, он мог сказать, как ошибался. – Ах, но неужто ты полагал, что сеи мерзость и предательство сойдут тебе с рук?! – слышится неестественно веселый голос из-за спины. – Мне так глубоко безразлична эта моль, о, правда. Я сделал это только для тебя, мой дорогой друг! – издевка наполняет чужой голос, что раздается уже шепотом прямо над его ухом. – Ведь променять НАС, твоих друзей, твои ТОВАРИЩЕЙ, почти что, ну, знаешь, БРАТЬЕВ, на этого комара!… О, Соль, даже не думай, никто из нас не забыл, и уж тем более не простил. Однако сейчас… – он делает несколько шагов вперед, оказываясь перед самым сердцем королевства, что сейчас пылало, освещая ночное небо своим сиянием, не нежным, серебряным, но жгучим, от чьего жара невольно выступал пот. А тот, впрочем, улыбается, прикрывая глаза, будто подставляет лицо под нежные лучи солнца. – …наслаждайся видом. До чего же, всё-таки, хорошо горит надежда, разве я не прав?