Лаванда увядает в сентябре

      Первые дни лета. Раннее воскресное утро в провинциальном городке недалеко от Парижа. Серые сумерки, медленно розовеющее небо на горизонте, аромат скошенной травы и выпекающегося хлеба, клочья тумана, оседающего на тропы, выложенные камнем, и птичьи трели в саду.       В последний день недели Джисон всегда просыпался с рассветом. Он любил это время, которое принадлежало только ему. Время, необременённое ни занятиями, ни встречей с гостями этого поместья, ни даже голосами людей. Он выбирался из тёплой постели, гасил свечи, которых в его спальне всегда было особенно много, накидывал тонкий халат поверх длинной ночной рубашки и выходил на балкон. Ему нравилось ступать босыми ногами по холодному и немного влажному камню, вдыхать полною грудью ароматы этого места, которые менялись со сменой сезонов, и смотреть вдаль. Ему нравилось, как розовели облака на горизонте, подсвеченные солнечными лучами, как покачивались кроны старых деревьев и плескалась вода в чаше садового фонтана. В такие моменты, когда лёгкий ветер трепал его одежду и волосы, он был свободным и, может, даже чуточку счастливым. Тогда всё было так же.       Хан проснулся ещё до той поры, когда прислуга начинала подавать завтрак. Он погасил свечи, оставив только несколько у самой кровати, чтобы в его покоях не было так темно, и, забыв о халате, вышел на балкон. Это было то время, когда во дворе ещё никого не бывало и никто не мог его увидеть. Джисон подошёл к самому краю, прикоснулся к каменным перилам и вскинул голову. Закрыв глаза, он улыбался, и ветер облизывал его лицо, ладони и обнажённые лодыжки. Ветер забирался под одежду и звал за собой. И Хан мечтал, что однажды поддастся этому зову, покинет это место и всё-таки узнает, что скрывается там, за горизонтом. То есть он понимал, что там нет никакого волшебства, и всё-таки вдали были другие города и другие люди, были места, которых он никогда не видел, но где очень хотел бы побывать. Он уже представил, как идёт по незнакомой улочке и заглядывает в окна закрытых на ночь лавок, а после его отвлекло конское ржание.       Джисон вздрогнул, открыл глаза и опустил взгляд вниз. Там, во дворе, стояла карета. Там были лошади из конюшни его отца. И там был юноша, которого раньше он никогда не видел. Тот был одет очень просто, и его волосы казались всклокоченными сном, и у него были такие глаза... такие глубокие, абсолютно волшебные. Он стоял, держал лошадь под уздцы и смотрел вверх прямым взглядом, и Джисон знал, что стоит уйти или хотя бы отступить, но не двигался с места. Он замер, крепко цепляясь в перила, и его губы слегка приоткрылись. Сердце в груди пропустило удар, а после заколотилось так сильно, что стало жарко. Мысли спутались. Это было похоже на оцепенение, которое рассеялось, когда со стороны двери донёсся голос служанки, принесшей завтрак. Джисон метнулся взглядом в сторону спальни и поспешил вернуться.       — Кто это там, внизу? — спросил он, когда перед ним расставляли посуду.       — Внизу готовят экипаж, молодой господин. Сегодня вы отправляетесь на воскресную службу, неужели вы забыли?       Хан помнил. По воскресеньям и в праздники его семья всегда посещала церковь. Это время он находил скучным, но ему всё равно приходилось следовать установленному порядку. Сегодняшний день исключением не был. И пока он завтракал, надевал приготовленную одежду и приветствовал отца и мать, короткая встреча взглядами как-то забылась. По крайней мере, забылась до тех пор, пока он не вышел во двор, чтобы сесть в карету и отправиться в город.       — Молодой господин, надеюсь, ваши сны сегодня были безмятежны, — донёсся хрипловатый голос.       Он принадлежал коренастому мужчине с затерявшейся в короткостриженой бороде сединой, который присматривал за конюшней и лошадьми. Это он следил за тем, чтобы породистые скакуны были чисты и накормлены, и это его огрубевшие от работы руки расчёсывали и заплетали их длинные гривы. Мартин не был похож на юношу, которого видел Хан этим утром, и на мгновение ему показалось, что это был только сон, навеянный рассветной дымкой. Он почти уверовал в это, но голос мужчины заскрипел, как плохо смазанное колесо:       — Минхо! Несносный ты мальчишка, чего ты там возишься? — злился Мартин. — Я же сказал тебе живее принести воды!       Тот, кого мужчина назвал несносным, появился спустя несколько секунд. Его одежда была неприятно мокрой, и в руках он нёс тяжёлое ведро, наполненное водой.       Минхо – так звали тощего юношу с глазами, похожими на янтарный мёд. Юношу, который застыл, когда его взгляд упал на молодого господина этого дома. Такого юного, хрупкого и, казалось бы, созданного из сказок, сложенного из тонкой бумаги.       Минхо замер, ощущая, как беспокойно в груди забилось сердце. Как оно заметалось в своей клетке из рёбер, испуганное незнакомыми чувствами. Его руки дрогнули, и он едва не отпустил ручку ведра, которое опасно булькнуло, грозясь вновь перелиться через край.       — Минхо! — снова прикрикнул на него Мартин и тот, опустив голову, направился к мужчине. — Снова в своих облаках витаешь. Мало я тебя порол, — причитал конюх, забирая ведро. — Вы простите моего племянника, молодой господин. У него плохо с манерами. Это его первый день в качестве моего помощника.       — Ничего, — качнул головой Хан, хотя и не привык, чтобы на него смотрели так пристально.       В обществе это считалось дурным тоном, и всё же этот взгляд не нарушал его покой. Он не показался Джисону вульгарным или оскорбительным, разве что восхищённым и немного смущённым тоже. И когда юнец отвернулся, он ощутил что-то очень похожее на разочарование. Впрочем, когда магия момента развеялась, Хан смог заметить мокрую одежду и натруженные руки. Он знал, что вода во всех колодцах холодная, а утро всё-таки было ветреным, и неосознанно поёжился, а после потянулся к карману. Джисон достал свой платок с тонкой вышивкой по самому краю, помедлил, а после сдвинулся с места.       — Вот, возьми, — произнёс он, останавливаясь в шаге от Минхо, и протянул ему платок.       Конечно, Хан понимал, что эта вещица была неспособна кардинально исправить ситуацию, но ей всё ещё можно было вытереть лицо и ладони.       — Я, — начал было Минхо, но тут же запнулся.       Он не смотрел на молодого господина, будто опасаясь снова встретиться взглядом с его глазами. Тёмными и бездонными, как беззвёздная ночь, как самый глубокий колодец, на дне которого таилось нечто волшебное, неподвластное человеческому разуму и сердцу.       — Простите, — с трудом взяв себя в руки, продолжил Минхо, понимая, что такой ответ не удовлетворил бы молодого господина этого дома и его дядю тоже.       Впрочем, последний его мало заботил. Их с Мартином не связывало кровное родство. Его, Минхо, почти пять лет назад оставили на попечение дальнего родственника родители, потерявшие свой статус и дом из-за любви главы семейства к азартным играм. Тогда Минхо только исполнилось тринадцать, и где-то в глубине души он надеялся, что родители и его младший брат вернутся за ним, но время шло, дни превращались в недели, недели – в месяцы, а месяцы – в годы. Его настоящему дяде надоело присматривать за ним уже спустя полгода, когда золотые украшения, оставленные матерью Минхо, закончились. Тогда-то дядя и отдал его Мартину в надежде так избавиться от ещё одного голодного рта. С тех спор Ли уяснил для себя одну вещь: просто так в этом мире никогда и ничего не даётся, а он сам утратил право прикасаться к прекрасному. А протянутый ему платок и рука, держащая его, были красивыми.       — Боюсь, я только испачкаю его. Такая тонкая работа не для такого, как я.       Хан не сразу нашёл, что ответить. Большая часть тех, кто жил и работал в этом поместье, относились к нему с теплом и, можно сказать, любовью. Будучи помладше, он всегда приносил яблоки или крошечные букеты из здешнего сада, и их всегда принимали с благодарностью. К чему-то иному Джисон не привык. Его пальцы дрогнули и крепче сжали платок, брови заломились. Ему вдруг показалось, что он сделал что-то не то. Что-то такое, что как-то задело или даже обидело человека, стоящего перед ним. Он опустил взгляд на лоскут расшитой ткани и уже собирался спрятать эту вещицу в карман, но после тихо выдохнул и решил попробовать снова.       — Это всего лишь платок, — Джисон попытался улыбнуться. — Прими как пожелание удачи на новом месте.       — Чего ты ждёшь? Молодой господин проявляет к тебе доброту, — отвесив Минхо лёгкий подзатыльник, буркнул Мартин.       Он знал Джисона с малых лет. Больше десяти лет Мартин присматривал за лошадьми господина Хана и видел, как рос и расцветал его младший сын. Конюх, как и вся прислуга этого дома, всегда с благодарностью принимали его заботу. Хана любили и оберегали, ему потакали и никто не осмеливался ранить его чувства или пренебрегать его добротой.       — Простите, — повторил Минхо. На мгновение его взгляд потемнел, и в нём проскользнуло что-то строптивое, озлобленное. Что-то, что предназначалось Мартину, а не юному господину. — Благодарю вас. Вы очень добры, — добавил Ли, подходя ближе, и в тот момент, когда он прикоснулся кончиками пальцев к Джисону, когда его собственной кожи коснулся шёлк, его взгляд потеплел, а на губах появилась робкая, извиняющаяся улыбка.       Она заставила Джисона улыбнуться ярче, теплее. Его тревоги угасли, и лицо посветлело. И прикосновение кожи к коже согрело его изнутри, как что он не сразу разжал пальцы. И всё-таки, когда со стороны лестницы донеслись голоса, ему пришлось это сделать. Его родители – отец по большей части – такого поведения не одобряли. Тот был строгим человеком с твёрдым нравом. Он исправно платил прислуге этого дома, поднимая жалование раз в три года, отпускал по болезни или в случае необходимости, позволял не работать в праздники, и всё же проявление такой заботы считал чрезмерным и недопустимым. То есть в годы детства Джисона он ещё с этим мирился, но сейчас подобное могло стать причиной конфликта. Доставлять кому-то проблем Хан не желал.       — Спрячь, — шепнул он настолько тихо, чтобы слышал только Минхо, и торопливо отошёл, чтобы первым забраться в карету.       

***

      Домой хозяева поместья вернулись только после утренней службы. К тому времени солнце висело уже высоко, туман давно опустился и высох, и даже птичьи трели в саду звучали не так громко, как поутру. Рассветная магия рассеялась, поместье наполнилось голосами людей, скрипами колодезного барабана, шорохами тканей и звоном столового серебра. Жизнь в этих стенах всегда была размеренной. Особенно в воскресенье. По возвращении у Хана всегда было время, чтобы сменить одежды, после следовал обед в общем зале и время, которое можно было назвать свободным. Отобедав, его отец уходил в кабинет, где курил сигары, читал или же вёл одиночные шахматные партии, мать уезжала на собрание женского клуба, и Джисон оставался предоставленным сам себе. И это было, пожалуй, самое лучшее время. Тогда он мог бродить по саду до самых сумерек, гулять у реки, протекающей неподалёку, лежать среди трав и тихо мечтать о своём. Он и сегодня так делал, пока ноги сами не принесли его к конюшне. К той части, где раньше его отец держал племенных лошадей. Два года назад те были проданы по очень выгодной цене, так что сейчас кроме сухой соломы в стойлах ничего не хранилось.       Джисон прошёл в самый конец, отрешённо ведя пальцами по деревянным доскам, и огляделся. Ворох соломы в том месте, где он остановился, был изрядно примятым. Таким, словно там уже некоторое время кто-то спал. Впрочем, это вполне могло быть правдой. Место было уютным, тёплым в летнее время и тихим. Сюда никто не заглядывал без надобности, и пахло здесь по-своему приятно: сухой травой и нагретым деревом.       Хан опустился на солому и зевнул, забыв прикрыть рот ладонью. Он плохо спал и ночами жёг свечи, и к обеду его всегда начинало клонить в сон. Помедлив, Джисон лёг на бок, глубоко вдохнул и медленно выдохнул, и ему показалось, что к сухим запахам дерева примешался аромат бергамота и чего-то сырого, немного прохладного. Чего-то такого, что заставило его улыбнуться, а после обволокло и успокоило. Успокоило настолько быстро и верно, что он не заметил момента, как провалился в сон.       Таким, уютно свернувшимся в клубок, его нашёл Минхо. И сперва Ли хотел уйти, потому что если бы кто-то увидел их, по поместью могли бы поползти слухи, и его точно бы выпороли, как делали это прежде за любую провинность: за косой взгляд, дерзкое слово, за сорванное в саду яблоко. Такое же яркое, налитое солнцем, как то, что сейчас лежало в его кармане. Ли сорвал его, когда прогуливался по саду в свободное от работы время. В этом доме по воскресеньям никто не вспахивал поля, не мыл полы и не стирал постельное бельё. Воскресенье здесь чтилось, и для себя Минхо решил, что этот день недели будет его любимым.       Где-то в соседней конюшне заржала молодая кобыла. Ли вздрогнул и обернулся, но за конским фырканьем ничего не последовало. Вокруг не было посторонних звуков. И Минхо сам не понял, почему опустился рядом. Наверное, потому что он был первым, кто облюбовал это место. Солома здесь была свежей, места хватало с лихвой, и не нужно было слушать громогласный храп Мартина и других работников, ютившихся в одной комнате. Ли практически поверил в то, что причиной было именно это, но аромат лаванды словно кричал об обратном. Он шептал о том, что его место там, где молодой господин этого дома. Где его цветочный сладковато-горький аромат ощущается особенно сильно. Где он мог бы наблюдать и дальше, как подрагивали длинные ресницы, отбрасывая тени на пухлые щёки. Джисон был красив настолько, что его хотелось спрятать за пазухой: от мира, от злых языков, от ветра, который смел так вольно прикасаться к его коже, к завиткам тёмных волос, к приоткрытым выразительным губам.       — Эй, молодой господин, — совсем тихо произнёс Ли, скользя взглядом по умиротворённому, обласканному сном лицу. — Разве вам не говорили, что не пристало знати спать в таких местах?       Джисон не отозвался. Он только засопел, пошевелил губами так, словно с кем-то говорил в своём сновидении, и придвинулся ближе. Он сделал это неосознанно, потянувшись к аромату бергамота, который обволакивал его даже во сне, прикоснулся к груди и затих. Ему было хорошо и спокойно, и его сон не был тёмным и злым. Впервые за долгое время Хан действительно отдыхал, и всё-таки что-то внутри него кричало, что ему надо проснуться. Проснуться и что-то увидеть. Что-то очень важное. Что-то такое, что он обязательно запомнит на всю оставшуюся жизнь.       Джисону просыпаться не хотелось. Он поморщился, но всё-таки поддался этому зову и открыл глаза, а после сдавленно вскрикнул, дёрнулся назад, ударился затылком о деревянные доски за спиной, инстинктивно схватился за ушибленное место и сел. Увидеть перед собой кого-либо Хан не ожидал. Это напугало его. Он тяжело дышал и бегал загнанным взглядом по лицу Минхо до тех пор, пока не понял, кто перед ним. Пока не понял, что ему ничего не угрожает. Джисон остановился на его глазах и затих. Он смотрел немигающим взглядом так же, как там, на балконе, а после тихо спросил:       — Почему ты здесь?       Ли отвечать не спешил. Он смотрел на молодого господина, и внутри него всё трепетало от страха, но не за себя, не за свою жизнь, которая могла оборваться, если бы кто-то, услышав крик, прибежал на помощь. Он боялся, что молодой господин мог что-то себе повредить. Что это пробуждение оставит на его теле неизгладимый след.       Не сразу, но Минхо подобрался ближе, чтобы после протянуть руку, но так и не коснуться лица Хана.       — Мне кажется, этот вопрос стоило задать мне? Вы заняли мою кровать... если это место можно было бы так назвать, — пусть и запоздало, но Ли ответил, и его голос звучал так же тихо, как и голос Джисона, словно сейчас они делились чем-то тайным, сокровенным. — Болит? — вдруг спросил он. — Можно посмотреть?       — Это... — начал было Хан, но так и не сумел придумать, что именно стоит сказать.       Он ударился не слишком сильно, и ему было не столько больно, сколько страшно, да и то это чувство угасло в момент узнавания, но Джисон всё равно кивнул. Он медленно повернулся и, убрав ладонь, сложил руки на собственных коленях.       — Прости, я не знал, что здесь кто-то спит, — произнёс Хан, глядя на гладко отёсанные доски прямо перед собой. — То есть я догадывался, но не думал, что это твоё место. Мне не следовало здесь засыпать.       — Это ваш дом, — отозвался Ли, и за спиной Джисона тихо зашуршала солома, а после чужие руки бережно прикоснулись к его волосам. Тонкие пальцы с огрубевшими подушечками аккуратно надавили на кожу головы в поисках увечья. В какой-то момент они остановились, наткнувшись на небольшую припухлость. — Всё хорошо. Кожа цела. Может поболеть, поэтому постарайтесь выбрать подушку помягче. Желательно набитую не сеном.       Минхо опустил руки и отполз на противоположную сторону, опираясь спиной о деревянные балки, а плечи Хана мелко задрожали, и он тихо засмеялся. Джисон не знал почему, но что-то в этой заурядной фразе его позабавило. Впрочем, его смех быстро затих, и Хан обернулся. У него было светлое лицо и открытый взгляд. Он смотрел с откровенной заинтересованностью и, кажется, не собирался никуда уходить.       — Ты здесь со своим дядей, да? — спросил он, вспомнив, как пожилой конюх представил своего помощника, и это, пожалуй, был далеко не самый лучший вопрос, но первый, который возник в голове. — Он называл тебя Минхо. Могу я тоже тебя так называть?       — Можно и так сказать, — уклончиво ответил Ли.       Говорить о том, кем ему приходился Мартин, Минхо совсем не хотелось. Это было не столько сложно, сколько унизительно, потому что некогда в его доме тоже была конюшня и парочка породистых скакунов. По весне их гнедая кобыла должна была разродиться, но ни ему, ни его брату не суждено было увидеть жеребёнка. В тот день именно Мартин уводил его лошадей. Тогда Ли и подумать не мог, что вскоре этот человек будет обучать его своему ремеслу и нещадно бить за любой проступок.       — Что касается имени... почему бы и нет. Это лучше, чем «эй, мальчишка!» или «эй, конюх!». — Минхо усмехнулся, а после, подцепив тонкую соломинку, зажал её в зубах. — А вас, молодой господин, как мне стоит называть?       — По имени, — просто ответил Хан.       Он заправил за ухо прядь волос и привалился к стене с противоположной стороны, устраиваясь удобнее, но стараясь занимать не слишком много места.       — Меня зовут Джисон. Ты можешь называть меня так, когда никто не слышит, — сказал он, а после добавил тихое: — Прости.       Хану было неловко. Он хорошо знал порядки и этикет, но особой любви к ним не питал. Ему не нравилось, когда его называли молодым господином и склоняли голову в знак приветствия. Джисону было достаточно, чтобы его просто любили. У него были простые стремления. Он часто мечтал. Ему нравилась природа, конные прогулки и книги о любви. И ему хотелось иметь рядом кого-то, кому нравился бы не столько его статус, сколько он сам. И такой разговор был для него своего рода роскошеством. Разговор, где можно было использовать только имя, и где не было посторонних слушателей.       — Вам не за что извиняться. Вы молодой господин, а я простой конюх. Услышь кто-то, что такой, как я, зовёт вас по имени, и проблем не оберёшься. Вернее проблемы будут у меня, а вас разве что пожурят и отпустят.       Минхо знал, о чём говорит, поэтому в нём не было ни капли злости или обиды. Он не смирился со своим положением, но сейчас ему проще было плыть по течению, чтобы после однажды прибиться к берегу и сбежать. Ли хотел отыскать не столько своих родителей, сколько младшего брата. Тот был его солнцем с созвездием веснушек на щеках. Минхо скучал по нему так, как не скучал по званым ужинам, хорошей одежде и своему фортепиано. Он готов был отказаться от многого, только бы снова быть вместе.       — Впрочем, сейчас здесь никого нет... Джисон.       Хан улыбнулся светло и искренне. Это было всего лишь имя, но ему понравилось, как оно прозвучало, и он придвинулся немного ближе, хотя и не понял, из-за имени это сделал или всё-таки из-за аромата бергамота и чего-то влажного, немного прохладного. Чего-то такого, что напоминало ему лес после дождя, раннюю осеннюю пору в период грибного сбора. А после Джисон посмотрел вниз и неосознанно зацепился взглядом за руки. Минхо был совсем ещё юным – по крайней мере, ему так казалось, – но его руки были натруженными, местами покрасневшими от холодной воды, немного обветренными. Он протянул руку и кончиками пальцев прикоснулся к чужой ладони в странном порыве то ли согреть, то ли подарить что-то похожее на ласку. Хан даже не понял, что именно делает. Он просто поглаживал грубоватую кожу, и ему казалось это правильным. Правильным прикасаться вот так. Правильным находиться так близко. И если задуматься, то ему хотелось быть ещё ближе. Хотелось ещё раз глубоко вдохнуть аромат, которым он дышал в момент, когда его сон был глубоким и ровным. Аромат, который заставлял всё внутри него сжиматься и трепетать. Это было необычное чувство. Абсолютно новое. Такое, которое заставило его щёки покрыться нежным румянцем.       — Минхо... — тихо позвал Хан, но замолчал, стоило вновь столкнуться с ним взглядом.       Взглядом, в котором сейчас рушился и возрождался мир. Взглядом, так похожим на капли смолы на сосне или кедре. Минхо замер и, кажется, забыл, как дышать. Его имя, сорвавшееся с чужих губ без злости и презрения, без холода, обожгло лицо и грудь. Он ощутил, как в животе что-то затрепетало и защекотало так, словно изнутри его погладили кончиком гусиного пера. Один раз, другой. Это чувство вызывало дискомфорт и в то же время казалось ему таким правильным и нужным.       — Ещё раз, — попросил Ли. — Позови меня по имени ещё раз.       Лёгкие сжало от боли, и он, шумно втянув воздух, пошевелил пальцами – робко, будто опасаясь спугнуть.       А вдруг всё это мираж? — пронеслась в его голове гадкая, отчаянная мысль. Быть может, он уснул где-то, и в его лёгкие заползла зараза, и от жара он бредил молодым господином этого дома. Его красивыми, бездонными глазами, смотрящими на него с интересом. Может, сейчас его касался забредший в конюшню ветер, а не Джисон.       — Джисон, — одними губами повторил Ли, и это имя отозвалось феерией вкусов – сладкое, горькое и очень цветочное. Такое, будто в этом имени каждая буква была предназначена для него. Будто в этом мире больше ничего не имело значения. Только он, это место и молодой господин, в чьих глазах он увидел мир, который так ненавидел, и который, кажется, полюбил, сам того не осознавая.       — Минхо, — повторил Хан, отвечая на просьбу, и его голос прозвучал тихо, по-своему тепло.       Это имя ему нравилось. Оно казалось ему мягким, почти ласковым. Наверное, тот, кто дал его Минхо, очень любил своего ребёнка. И, возможно, с этим человеком случилось что-то очень плохое, если в итоге Минхо оказался совсем один и в месте, которое ему, кажется, не нравилось. Джисон хотел об этом спросить, но быстро понял, что не стоит. Он был почти уверен, что если этот вопрос прозвучит, то глаза Минхо потемнеют. Причинят ему боль, пусть даже душевную, Хан не хотел.       Он немного крепче сжал ладонь и придвинулся ближе. Джисон подбирался постепенно, немного пугливо. Обычно он сторонился незнакомцев, никогда не хватал их за руки и тем более не стремился оказаться настолько близко. С Минхо всё было иначе. Хана тянуло к нему. Это был внезапный порыв, плохо осознаваемый, но настоящий. Ровно такой, о каком писали во всех любовных романах, которые Джисону доводилось читать.       — У тебя глаза красивые. Очень, — прошептал он, вглядываясь в золотистую радужку и расширенный чёрный зрачок. — Как мёд, ты знаешь? Как бусы из янтаря.       Ли хотел сказать, что знает. Что его мать часто говорила им с братом об этом, но слова почему-то не хотели срываться с губ, застревая где-то в районе горла.       Джисон был слишком близко. Настолько, что Минхо кожей ощущал его дыхание. По спине пробежался холодок. Приятный, волнующий, как и эти прикосновения. Пошевелившись, Ли переплёл их пальцы между собой. И рука молодого господина в его руке казалась ему нежнее шёлка.       — Близко, — вместо ответа прошептал Минхо, ощущая, как давят в спину деревянные балки.       Эта близость волновала его. Ли чувствовал себя загнанным зверем, и впервые это чувство пугало его так же сильно, как и завораживало. Джисон завораживал его, как капли росы поутру, как свет солнца, пробивающийся сквозь листву, и как первые яркие цветы по весне.       — Твой аромат... Почему ты так ярко пахнешь? Словно лавандовое поле. Словно самое тёплое лето.       Джисон стушевался и стыдливо потупил взгляд, но ни отодвинуться, ни хотя бы убрать руку не пытался.       — Я родился среди полей Прованса, — ответил он и как-то сжался, словно опасаясь, что Минхо сейчас рассмеётся или даже покрутит у виска.       Так, конечно, никто не делал, но Хан всё чаще думал, что это только из-за статуса, а не потому что кому-то очень нравились его несвязные повествования и истории из детства. Впрочем, делился он ими редко. Джисон тяжело сходился с людьми и не привык рассказывать о себе какие-либо подробности тем личностям, которым он не доверял. Но Минхо... Минхо довериться очень хотелось.       — Мои нянюшки так говорили. Моя семья была в отъезде, схватки начались, когда карета ехала по грунтовой дороге, ведущей как раз через поле. Я появился на свет среди этих цветов. Это, конечно, не объяснение, но история мне нравится. Она совсем немного походит на чудо.       — Красиво, — улыбнувшись, невпопад ответил Минхо. — Там очень красиво. Когда поле цветёт, кажется, что весь мир преображается вместе с ним. Если ты родился среди цветов лаванды, значит, кто-то там, на небесах, очень тебя любит.       Ли не верил в Бога, потому что если бы тот был, он бы никогда не позволил его отцу проиграть их состояние, не разлучил бы его с братом и не превратил бы его из аристократа в слугу. И всё же Минхо любил сказки, которые рассказывала его мать. Благодаря им он научился видеть нечто прекрасное и удивительное в простых вещах. Сейчас эта способность поутихла, смазанная жизнью вне стен его дома, но близость молодого господина снова вдыхала в его мир краски.       — Мне нравится лаванда. Особенно венки из неё. Если позволишь, однажды я подарю тебе один.       У него не было ничего, кроме одежды на нём, пары звонких монет и кольца его матери, которое Минхо всё это время удавалось прятать от пытливых глаз. Он не мог ничего предложить молодому господину, кроме этого разговора и цветов, среди которых тот однажды появился на этот свет, но Хану, кажется, этого было достаточно. Достаточно слов и короткого обещания, которое могло никогда и не стать исполненным. Но это было не так уж и важно. Главное, что сейчас они оба были тут, говорили друг с другом, и никто их не тревожил и не видел тоже. Никто, кроме тёплого летнего ветра и редких солнечных лучей, пробивающихся сквозь кроны и тусклые стёкла. А внутри всё так же трепетали странные, но приятные чувства. Чувства, так похожие не столько на знакомство, сколько на узнавание чего-то очень нужного, важного. Чего-то такого, что на уровне подсознания воспринималось неотъемлемой частью.       Хан глубоко и нестройно вдохнул воздух, пропитанный ароматом бергамота, неусидчиво заёрзал и пошевелил пальцами, поглаживая ладонь Минхо. Его собственная была горячей и немного влажной.       — Я буду ждать, — согласился Джисон, улыбаясь так же тепло и искренне, как там, во дворе. — Но если не найдётся лаванды, то подойдёт любой. Даже из колосков. Но если не будет и их, приходи ко мне просто так. Хотя бы ради разговора. Или я буду приходить к тебе.       Минхо знал, что ему нельзя было этого делать, но он всё равно потянул молодого господина на себя. Что-то внутри него говорило, что пока никто не видит, границы дозволенного стираются. Ли не давил, не принуждал, он лишь позволял Джисону облокотиться о себя. Он не мог стать для него колыбелью, не мог заменить удобное кресло, но вот за опору вполне мог сойти. К тому же так Хан не видел, как краснеет его лицо, как меняются эмоции.       — Разве молодому господину можно так говорить? — усмехнувшись, полюбопытствовал Минхо. — Твоё место среди фарфора и красного дерева, среди стеллажей, полных книг, — Ли говорил, умостив подбородок на плече Хана. Он разжал руку, позволяя чужим пальцам скользить по его раскрытой ладони, очерчивая изогнутые линии. — Если нас кто-то увидит, то отругают.       — Сегодня воскресенье, сюда никто не придёт, — тихо отозвался Джисон.       На мгновение он напрягся в чужих руках, а после так же стремительно расслабился. Расслабился полностью, уложил голову на плечо Минхо и, хмурясь, прикрыл глаза. Хан не понимал, что с ним происходит, почему тело ощущается таким ватным и тёплым, почему так хочется пить и дышать чаще и глубже. Не понимал и не хотел в этом разбираться. Ему казалось, что если сейчас он задумается, то всё испортит и потеряет что-то драгоценное. Что-то такое, что бывает только раз и никогда не забывается.       Джисон приоткрыл губы и попытался вдохнуть через рот. На языке возник привкус бергамота и сырости, и ему показалось, что благодаря этому аромату дышать становится легче.       — И моё место среди садов и бесконечных полей. Если бы у меня был выбор, я хотел бы быть птицей. Тогда я смог бы вырваться отсюда и узнать, что находится там, за горизонтом, а после вернуться.       Хан сделал ещё один глубокий вдох, а после открыл глаза и зацепился взглядом за крохотную родинку на шее Минхо. Он смотрел очень долго и очень внимательно, а после произнёс очень тихо и невпопад:       — Скажи, ты чувствуешь то же, что и я?       Ли вздрогнул и приоткрыл губы, но тут же сомкнул их. Из выразительных, практически кукольных они превратились в две бескровные полосы. Минхо нахмурился, и его хватка стала немного сильнее. Пальцы сжали ткань чужой рубашки. Слова, сказанные Джисоном, испугали его, ведь если бы тот стал птицей, они могли бы больше никогда не встретиться. Ни в небе, ни на земле. Ли понятия не имел, как долго он пробудет здесь, и не решат ли от него избавиться так же стремительно, как это сделали родственники, на чьём попечении он сейчас должен был находиться.       — Смотря что ты имеешь ввиду, — так же тихо спросил Ли. — Если ты спрашиваешь о мире за пределами твоего дома, о свободе, которую подарили бы тебе крылья, то всё это лишено романтики. Мир вокруг жесток. Тебя бы поймали, сломали бы крылья и заперли в клетку поменьше.       Минхо так сказал, и бровь Хана болезненно изогнулась. Вообще он спрашивал не об этом, но такой ответ заставил его забыть все свои рассуждения и сосредоточиться на звучании голоса, на смысле тех слов, которые Минхо ему говорил. Ему показалось, что они пропитаны какой-то неизбывной болью или, скорее, тоской. Показалось, что всё, о чём тот говорил, однажды уже происходило.       — Так вот что с тобой случилось... — выдохнул Хан. — Поэтому ты здесь? В клетке поменьше...       Он даже не понял, что произнёс это вслух, а когда осознал, то зажмурился, поднял руки и пальцами вцепился в грубую ткань чужой рубахи. Джисон обнял Минхо, поддавшись порыву и страху, что тот сейчас встанет и уйдёт. Уйдёт навсегда. А навсегда – это очень долго. Это вся жизнь. И что-то внутри – Хан ещё не до конца понял, что именно это было, – твердило, что без этого аромата и звучания голоса он уже никогда не будет ни спокоен, ни счастлив, ни даже свободен.