Лаванда увядает в сентябре

      Лицо Минхо исказила боль. Он больше никому и никогда не хотел показывать собственные эмоции, но эти руки были такими тонкими, а прикосновения тёплыми, что Ли не сдержался, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.       Он обнял Джисона в ответ слишком крепко, практически болезненно и, уткнувшись носом в шею, судорожно вдохнул воздух, пропитанный ароматом лаванды и трав, нагретой кожи и эфирных масел.       В последний раз Минхо плакал пять лет назад. Это были горькие слёзы расставания и обиды. Слёзы, которые после стали для него непозволительной роскошью, такой же, как тёплая постель, хорошая еда и книги. Ли знал, что и сейчас он совершал огромную ошибку, но как бы он ни кусал свои губы, предательские слёзы всё равно срывались с его ресниц и падали вниз, пропитывая ткань чужой рубашки.       Хан это чувствовал, но не отстранялся. Напротив, он старался прижаться как можно ближе, согреть и если не успокоить, то хотя бы просто побыть рядом в настолько откровенный, почти интимный момент. Джисон тихо выдохнул, ощущая, как внутри всё сжимается от сожаления, и его ладони медленно заскользили по спине Минхо. Хан поглаживал его и едва ощутимо раскачивался из стороны в сторону так, словно пытался баюкать. Джисон сопереживал, несмотря на то, что его собственная жизнь была очень даже хорошей. У него была вкусная еда, красивая одежда, мягкая постель и любимая лошадь. Его баловали и на него никогда не поднимали руку. Он не знал лишений, и в последние годы плакать его могли заставить только собственные ночные кошмары или сюжеты тех книг, которые Хан читал. И всё-таки он всегда был эмпатичным. Джисон умел проникаться чужой болью, он мог её понимать, даже если никогда не сталкивался с ней сам. К тому же не понять такое острое всеобъемлющее чувство было практически невозможно.       — Всё пройдёт, — покачиваясь, нашёптывал Хан. — Всё пройдёт. Всё ещё будет хорошо. Обязательно будет.       Джисон говорил, и его шёпот обволакивал Минхо. Он забирался в душу, где сворачивался уютным клубком вокруг чужой боли. Боли, что долгие годы жила и росла в Ли, отращивая зубы, разрушая его.       — Однажды я сбегу. Уйду, даже если это будет стоить мне жизни, — всхлипнув, ответил Минхо.       Было так больно, что каждый новый вдох давался ему с трудом. Нос заложило, и аромат лаванды утратил свою сочность и яркость. Его заменила горечь разочарования и все те жестокие слова, которые крутились на кончике языка. Слова, которые Минхо не хватило бы духу сказать Джисону.       — Вот тогда... тогда мне будет хорошо. Тогда я поверю тебе, что всё ещё может наладиться.       — Конечно, ты уйдёшь, — согласился Хан, несмотря на то, что эти слова ему не понравились, заставив что-то внутри него болезненно сжаться. Близко подобралось зачаточное чувство утраты чего-то такого, что он едва успел обрести, и пальцы вновь сжали ткань простецкой рубашки. — Обязательно уйдёшь. Но твой путь, наверное, будет долгим. Тебе понадобятся силы и хотя бы немного денег. Останься здесь на какое-то время. Я постараюсь тебе помочь. И, может, тогда ты станешь моими крыльями. Может, однажды ты пришлёшь мне весточку и расскажешь, что находится там, за горизонтом.       Хан замолчал, и эти слова могли прозвучать слишком романтизированно и незрело, но в действительности он знал, о чём говорил. А ещё он знал крутой нрав старого конюха. Это к нему Мартин всегда был учтив и добр, но находиться у него в подчинении было тяжело. Многие не выдерживали и просили хозяина поместья о милости, потому место помощника почти всегда пустовало. За последние два года Минхо был уже пятым, кто оказался в этих конюшнях, но единственным, с кем Джисон заговорил.       — Ты странный, — голос Минхо звучал сипло, надломленно. Боль никуда не ушла. Она вновь затаилась где-то в недрах его души, потревоженная чужой добротой. — Странный,— повторил Ли, но в его словах не было упрёка, а в глазах – слёз. Прикосновения Хана высушили их, аромат успокоил, и о том, что Минхо плакал, говорили лишь его слипшиеся ресницы, покрасневшие глаза и некрасивые дорожки на щеках. — Но мне нравится, — уже тише добавил он, не находя в себе сил и смелости оттолкнуть, уйти и больше никогда не показываться на глаза молодому господину этого места. — И... возможно, я ошибался. Может, мы сможем уйти отсюда вместе. Тогда твои крылья останутся при тебе. Я смогу тебя защитить.       Минхо говорил, поддаваясь странному порыву. Он говорил вещи, которые после сочтёт постыдными, самоуверенными и невыполнимыми, но сейчас... Сейчас ему это было нужно. Так в его груди загоралась надежда на то, что всё действительно ещё может измениться.       Хан не ответил, но его щёки обдало жаром, и он спрятал лицо в изгибе чужой шеи. В действительности Джисон никогда не задумывался всерьёз о том, чтобы уйти отсюда насовсем. Здесь был его дом. Он знал каждый угол и каждое дерево в старом саду, тут были все его любимые вещи и люди, которых он считал своей семьёй. Они любили его, а он любил их. И для него это поместье если и было клеткой, то только наполовину. Пусть он не мог в одиночку поехать куда-то очень далеко, но всегда имел возможность выйти за его пределы, гулять по округе, дышать и жить. И если бы ему дали шанс увидеть нечто новое, он бы воспользовался им, а после предпочёл бы вернуться сюда. Впрочем, Хан знал, что это невозможно. Как бы ему ни хотелось, он не мог остаться здесь навсегда. Джисон понимал, что рано или поздно ему подберут партию для брака, и тогда ему придётся уйти, чтобы попытаться привыкнуть к другому месту и к другим людям. И уже это его страшило. Страшило настолько сильно, что по телу прошла мелкая холодная дрожь.       — Защити, — то ли согласился, то ли попросил Хан, напитываясь ароматом бергамота.       На несколько долгих минут он замолчал. Джисон сидел, не разжимая объятий, и в его голове мерно плавали нескладные мысли, а после он пошевелился и провёл ладонью по проступающим позвонкам.       — Ты голоден? — спросил он. — Хочешь, я тебе что-нибудь принесу? Может, есть что-то, чего бы тебе хотелось? Что ты любишь?       Минхо ничего не ответил на слова о защите, но его объятия не стали слабее, словно говоря о том, что он готов. Готов стать не клеткой, а щитом, прячущим от невзгод, от гнилости этого мира. И пусть у него больше ничего не было, он всё ещё был жив, и впервые за долгие три года ему было хорошо. Он больше не был один.       — Хлеб, — промямлил Ли, ощущая, как где-то внутри него страдает его гордость и щёки облизывает стыд.       Раньше ему никогда не нужно было просить. В их доме было полно еды, и Минхо в любой момент мог зайти на кухню, чтобы взять пару воздушных булочек и графин парного молока для себя и брата. Тогда он принимал это как данность, а сейчас, кажется, готов был продать душу за кусок хлеба, который не придётся размачивать в воде, чтобы прожевать.       — Но не за бесплатно. Нет. У меня есть… — засуетился Ли, пытаясь забраться в карман своих брюк. — У меня есть яблоко. Это ранний сорт. Его называют «Весна». Я отдам его тебе.       — Яблоко? — повторил Хан, вскинув бровь, и всё-таки немного отстранился.       Он хотел спросить, где Минхо его взял, но после решил, что лучше не стоит. Ответ Джисон, кажется, и так знал, и не хотел портить момент внезапности. Очень тёплый, если задуматься, момент. Еды на кухне поместья было много, и Джисон предложил только крошечную часть, а Минхо... Минхо взамен отдал всё, что имел при себе в эту минуту. Сердце в груди Хана забилось быстрее. Он взял яблоко, прикрыл глаза и прижался к нему губами. Обоняние защекотал аромат приходящего лета и плодов, зреющих на полуденном солнце, и на языке возникло кисло-сладкое послевкусие сочной мякоти.       Хан улыбнулся и крепче сжал яблоко в ладонях, давая понять, что обмен принимает.       — Подожди меня здесь, хорошо? — спросил он, нехотя отстраняясь, чтобы подняться на ноги и отряхнуться от соломы. — Я скоро вернусь. Ты только никуда не уходи.       Джисон улыбнулся и, украдкой оглядевшись, ушёл, и на пути ему не встретилось никого, кто мог бы его отвлечь, кто захотел бы с ним поговорить. Он знал, что его мать вернётся не раньше, чем солнце начнёт клониться к закату, а после они с отцом сядут в карету и уедут, чтобы провести остаток вечера в каком-нибудь красивом доме, где к столу подавали бы мясо и хорошее вино. Они всегда уезжали. Это была своего рода традиция. Впрочем, сейчас их дела Хана заботили мало.       Он обогнул дом и зашёл внутрь со стороны кухни, и кухарка, милая женщина в клетчатом переднике, встретила его со знакомой добродушной улыбкой. Это она собрала для него корзину, и она же завернула в лист жёсткой бумаги пару ещё горячих сахарных булочек. И в любой другой день Джисону, наверное, пришлось бы объяснить, куда он несёт всю эту еду, но в воскресенье такой необходимости не было. В тёплое время года он часто выбирался в сад ещё поутру, расстилал отрез какой-нибудь ткани где-то вдали от троп и читал свои книги. Хан обедал и часто ужинал там же, так что в воскресенье такая корзина всегда появлялась в его руках. Разве что сегодня торопился он куда сильнее, чем обычно, опасаясь вернуться к конюшням и обнаружить их пустующими.       — Минхо? — тихо позвал Джисон.       Тот был внутри. Стыд от осознания происходящего сделал его тихим и очень бледным. Минхо надеялся, что Хан не придёт, но когда тот позвал его по имени, с его губ сорвался вздох, полный облегчения.       — Тебе не стоило возвращаться, — нахмурился Ли, выходя на свет.       Он окинул Хана взглядом, цепляясь за его лицо, и, опустившись ниже, остановился на корзине. Плетёная, она казалась тяжёлой, и Минхо, сдвинувшись с места, протянул руку в желании помочь и, если понадобится, отнести корзину туда, куда скажет молодой господин.       — Вдруг кто-то увидит и скажет Мартину или твоему отцу, что ты носишь еду в конюшню?       — Не волнуйся, — Хан качнул головой, мягко улыбнулся и корзину всё-таки отдал. Та действительно была тяжёлой, и из-под расшитого полотенца приветливо выглядывал бок свежего хлеба. — Я не украл это. Ты не знаешь, но по воскресеньям я редко ем в доме. После службы я всегда ухожу в сад или к реке и не возвращаюсь до самого вечера. Это единственный день, в котором все часы принадлежат только мне. Так что эту еду готовят для меня. Все, кто здесь живёт, к этому привыкли. Пойдём со мной, я отведу тебя туда, где ты сможешь спокойно пообедать.       Джисон кивнул в сторону тропки. Сначала она уводила от конюшни и петляла среди деревьев, после начала становиться всё уже, а потом и вовсе иссякла. Сад в самой дальней его части был неухоженным, почти диким. Здесь не было слишком высокой травы, но расстилался ковёр из клевера и тёмно-зелёных кустиков зреющей земляники, и деревья тут были очень старыми, пережившими множество бурь. Когда-то давно здесь ещё пытались высаживать цветы и прокладывать тропки, но после оставили это место по ненадобности, и оно стало таким, каким было сейчас. Только покосившаяся деревянная беседка напоминала о том, что когда-то и в этой части сада кипела жизнь.       — Сюда никто никогда не приходит, — обернувшись, пояснил Хан. — Несколько лет назад тут ещё стояли ульи, но когда их убрали, об этом месте все забыли. Так что оно только моё. Моё и птиц. А теперь и твоё тоже.       — Ты ведь... уже понял, что я альфа? — низко опустив голову, тихо и невпопад спросил Минхо.       Его пальцы нервно сжимали плетёную ручку. Он понял, что что-то не так ещё в тот миг, когда увидел Джисона на балконе. Такого красивого, словно обласканного сном и утром. В тот момент, когда их взгляды соприкоснулись, Ли подумал о том, что ничего красивее в своей жизни он не видел.       Он и не думал, что эта красота и хрупкость будут терзать его мысли. Что молодой господин этого дома окажется омегой. И, пожалуй, это пугало Минхо больше всего. Сейчас он был с Ханом там, где никто бы не смог ему помочь, если бы в Ли взыграли инстинкты. Если бы, обозлённый, он захотел бы опорочить его честь. Конечно, Минхо никогда бы так не поступил, но злые языки могли нашептать о том, что он что-то сделал. Что он осквернил человека, рождённого в лавандовом поле, пахнущего так пленительно сладко, с лёгкой горчинкой.       — Почему ты так беспечно впускаешь незнакомца в свою жизнь?       Минхо спрашивал, но Джисон ответа на этот вопрос не знал. Он привык к тем людям, которые окружали его с самого детства, и мог терпеть тех, с кем время от времени ему доводилось видеться во время званых обедов и ужинов, но он не любил толпу и незнакомцев тоже. По большей части Хан их боялся. Ему не нравились чужие прикосновения, и он боялся боли, которую они могли ему причинить, но с Минхо всё было иначе. К нему хотелось прикасаться, смотреть на него, дышать им. В его руках Хану было хорошо и спокойно так, как никогда не было. Разве что в далёком детстве и в родительских руках, когда он ещё ничего не знал об опасностях этого мира. К Минхо его тянуло. Тянуло настолько сильно, что всё внутри натягивалось и сжималось, всё внутри сладко вздрагивало и просило. Что бы это ни было, оно заставляло доверять.       Хан остановился и замер. Его плечи ссутулились. Он ощущал, как вновь краснеет лицо, и нервно сжимал край своей рубашки.       — Я знаю, что ты альфа, — очень тихо произнёс он, казалось бы, сжимаясь ещё сильнее, — но ещё я знаю, что ты... мой альфа, — совсем глухо добавил он, но после нашёл в себе силы обернуться и посмотреть на Минхо. И в тот момент в его взгляде осознание смешалось с неприкрытой надеждой на некое земное чудо. — Ты ведь тоже это чувствуешь, да?       Хан не мог точно описать свои ощущения и не знал, как в действительности всё это происходит, но ему казалось, что как-то так и случается этот момент узнавания. Когда взгляд глаза в глаза. Когда только шёпот и робкое дыхание. Когда одного мимолётного прикосновения достаточно, чтобы понять, что ты больше себе не принадлежишь.       — Да, — не сразу, но Минхо поднял голову.       В груди бешено заколотилось юное сердце, в ушах шумела кровь. Ли казалось, что сейчас он стоит на краю обрыва, и бездна там, под его ногами, шепчет ему о том, что это признание его погубит. Что нужно было молчать, и тогда, возможно, в будущем Джисону не было бы так больно от осознания, что им не позволят быть вместе. Что то, что описывают в книгах, не вернёт семье Ли деньги и статус, а его, Минхо, не сделает достойным молодого господина этого дома.       — Значит, это и есть истинность? Это странное щекочущее чувство в животе? Тепло, согревающее изнутри, и аромат... Аромат, который хочется собрать в флакон и спрятать за пазухой?       — Я не знаю, — честно ответил Джисон.       Он никогда не ощущал ничего подобного раньше и подсознательно понимал, что никогда не ощутит этого с кем-то другим. Только не после той встречи взглядов на заре дня, когда над травой ещё клубился туман. Только не после объятий, которые случились раньше, чем какая-либо связная беседа. Тогда они были ещё незнакомы, но уже связаны. Впрочем, даже сейчас Хан практически ничего не знал о человеке, стоящем перед ним, но это, кажется, не имело никакого значения.       Джисон сдвинулся с места, подошёл ближе к Минхо и осторожно забрал из его рук корзину. Он поставил её на траву и вновь сжал огрубевшие ладони своими.       — Я не знаю, — тихо повторил Хан, ощущая, как ветер путается в волосах и слизывает румянец со щёк. — Об этом не принято говорить в обществе, но я читал книги. Много книг. И то, что я чувствую, очень похоже на написанные строки. Мне хочется дышать тобой. И мне так спокойно, — Джисон потянулся руками вверх, обнял Минхо за шею и положил подбородок на его плечо. — И сердце так сильно бьётся... так сильно, что даже больно.       Несмело Минхо обнял Хана в ответ, и эти объятия отличались от тех, что были в конюшне. Сейчас Ли не пытался укрыться от боли или удержать Джисона рядом. Сейчас он скорее оберегал его этими прикосновениями, близостью, что была настолько же невинной, насколько и порочной.       — Я чувствую, как оно бьётся. Словно маленькая птичка в клетке.       Хан прикрыл глаза и улыбнулся нежно, умиротворённо.       — Береги его, — шепнул он, где-то на краю сознания понимая, что если бы кто-то сейчас видел их и слышал, какие слова они говорили друг другу, то всё закончилось бы скверно.       В лучшем случае Минхо подвергли бы порке и вышвырнули из поместья. В худшем его могли обвинить в совращении молодого господина этого дома и передать властям. И всё же здесь, вдали от троп, в самой дальней и забытой части сада, пока рядом не было ни чужих ушей, ни посторонних глаз, они могли быть близки и говорить откровенно о том, что чувствуют. И Хан хотел бы ещё немного побыть в этих объятиях, но аромат свежей выпечки щекотал обоняние. Аромат напоминал о том, зачем он вообще возвращался в поместье. Напоминал, что его истинный всё ещё голоден.       — Я кое-что принёс для тебя, — тихо выдохнул Хан, мягко отстраняясь. — В корзине есть мясо, немного сыра, свежий хлеб, ещё горячие булочки, яйца на пару с зелёным луком, ранние овощи и тёплый чай. Это то, что мне нравится. То, что я обычно беру с собой, когда гуляю в этом саду. Может быть, тебе тоже что-нибудь придётся по душе. Пойдём, за тем столом ещё можно сидеть.       Ли хотел напомнить Джисону о том, что ему хватит только хлеба, но живот предал его. Голодный, он забурчал, напоминая Минхо о том, что некогда его досыта кормили чем-то кроме чёрствого хлеба и пустого супа.       — Хорошо, — кивнул он и, подняв с земли корзину, двинулся в сторону старой беседки.       Больше Ли не сказал ни слова до тех пор, пока еда не оказалась на столе, а он сам не сел напротив Джисона.       — Не нужно. Мне многого не надо, — солгал он, когда Хан попытался придвинуть к нему ближе тарелку с мясом. — Я ведь обменял яблоко на хлеб. Больше у меня ничего нет.       — Я решил, что оно стоит дороже, — отозвался Джисон.       Сам он голоден не был, отобедав с родителями в общем зале, поэтому взял себе только несколько ломтиков тепличного огурца и кивнул на тарелку с запечённым и уже остывшим, но всё ещё вкусным мясом.       — Ешь, — выдохнул Хан, и его лицо как-то посерьёзнело. Оно не замкнулось, но было видно, что его тревожат достаточно тяжёлые мысли. — Тебе нужны силы, а я... я не смогу каждый день незаметно приносить столько еды. Но я постараюсь передавать тебе хотя бы какую-то часть.       И на самом деле говорить об этом было так странно. Сама ситуация была таковой. Ещё несколько часов назад, стоя на балконе и наблюдая за рассветными сумерками, Джисон не знал даже имени юноши, который запрягал лошадей там, внизу, а сейчас он был готов воровать для него еду, скрываться с ним в тени старого сада и ощущал себя так, словно через его жизнь прошла некая незримая черта, которая разделила всё на «до» и «после», исказила, переиначила. Пожалуй, это люди и называли судьбой.       Минхо устало усмехнулся. Он был благодарен Хану за его доброту, но привыкать к ней ему не хотелось. Ни к ней, ни к этому дому, из которого его обязательно выгонят, если кто-то прознает, что молодой господин не ест сам, а кормит прислугу.       — Наверное, я выгляжу настолько же жалко, как прибившаяся ко двору кошка, если молодой господин подумывает и дальше воровать для меня еду, — качнув головой, Ли отщипнул кусок мягкого хлеба. Он положил его в рот, и на короткое мгновение его лицо посветлело. — Пожалуйста, пообещай мне, что больше не будешь этого делать. В твоём доме хорошо кормят.       — Я знаю, — ответил Джисон, — но и Мартина я знаю тоже. Тебе мало что достанется. Ни один помощник здесь долго не задерживается, поэтому ешь, — он протянул руку и кончиками пальцев вновь прикоснулся к ладони Минхо, поглаживая едва ощутимо. — Я уже пообещал тебе помогать и от своих слов отказываться не буду. К тому же... я, правда, хочу. Хочу, чтобы здесь у тебя было хоть что-то хорошее. Чтобы не было так больно...       — Это место... хорошее, — отозвался Минхо. Он закрыл глаза и, склонившись, прижался лбом к руке Хана, и было в этом жесте что-то очень преданное и нежное. — И ты тоже.       Он задержался в таком положении на несколько долгих секунд, а после потянулся к мясу. Ли не съел много, опасаясь, что после ему будет плохо. И когда Хан понял, что он больше не притронется к еде, то сложил всё обратно в корзину и накрыл расшитым полотенцем, чтобы ничего не заветрелось. Он позвал Минхо по имени и сделал это почти так же мягко и ласково, как там, в конюшне, а после поднялся, обошёл стол и сел рядом с ним. Джисон не пытался его обнять – только прижимался плечом к плечу и молчал. Для него всё это было слишком. Слишком внезапно. Слишком непонятно. Слишком волнующе. Он пытался выстроить какую-то спокойную беседу, которая на фоне всех сказанных признаний, отчаянных объятий и долгих глубоких взглядов звучала нелепо, а после вновь начинал краснеть, неосознанно приоткрывать губы и принюхиваться к аромату, зовущему к себе. В нём было слишком много эмоций, с которыми он никогда не сталкивался и не умел справляться, и слишком много мыслей. Противоречивые, они роились, заставляли хмуриться, выбивали из колеи. Он хотел бы знать, что теперь с ними будет, но не решался задать этот вопрос даже себе. Хотел бы знать, какое будущее их ждёт и есть ли оно вообще. Для его плеч это были чрезмерно тяжёлые мысли, которыми никогда ранее Джисон не задавался.       Он судорожно втянул воздух и вновь вцепился в чужую ладонь.       — Расскажи мне что-нибудь о себе, — попросил Хан, пытаясь хоть как-то унять собственные чувства. — Хоть что-то. Хотя бы возраст.       Джисон просил, и Минхо чувствовал, как эта просьба вскрывает старые, ещё до конца не зажившие раны. Как стыд за своё положение становится практически осязаемым.       — Семнадцать, — опустив взгляд, ответил Ли.       Рядом с Ханом он старался вдыхать только при необходимости, чтобы аромат лаванды, такой тонкий и влекущий, не затуманил рассудок, чтобы то, о чём он так переживал, оставшись с молодым господином наедине, не сбылось.       — Ты... совсем меня не помнишь? — едва слышно спросил Минхо, глядя на тонкие бледные пальцы, цепляющиеся в его ладонь.       Когда-то та тоже была ухоженной. Когда-то от него тоже пахло эфирными маслами, дорогими тканями и тёплыми снами. В той далёкой и, казалось бы, прошлой жизни они уже встречались. Минхо вспомнил об этом только сейчас. Тогда ему самому было около восьми, и его куда больше интересовали игры с другими мальчишками, чем светские беседы взрослых и те, кто не мог держать в руках деревянный меч. Джисон не мог. Он и его брат ещё были слишком маленькими, чтобы поспевать за снующими туда-сюда мальчишками. И, быть может, слишком маленькими, чтобы вообще запомнить лица друг друга.       — Минхо. Ли Минхо, — сделав глубокий вдох и медленный выдох, начал Ли.       Он не стал рассказывать много, потому что вспоминать о прошлом было больно. Минхо только рассказал о том, кем был и почему оказался в этом доме – коротко, скомкано, с трудом подбирая слова.       — Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы отбить у тебя желание возиться со мной? Может, истинность и правда существует, но никто и никогда не позволит тебе быть со мной.       — Ли Минхо. Молодой господин из семьи Ли, — тихо повторил Хан, и на самом деле Минхо было необязательно рассказывать всю свою историю. Достаточно было назвать только полное имя.       Эту фамилию Джисон знал и то, что случилось с семьёй, тоже. То есть он, конечно, никогда не сталкивался с подробностями этой истории, но всё-таки кое-что слышал о том, что с ними стало. Около пяти лет назад эта тема была довольно обсуждаемой в его семье. Насколько он знал, его отец и господин Ли были партнёрами. После развала семьи Ли часть парфюмерных лавочек закрылась, так что их собственное дело тоже пострадало настолько, что расходы поместья к концу года пришлось уменьшить.       Джисон крепче сжал чужую ладонь.       — Мне так жаль, — выдохнул он, подняв на Минхо извиняющийся водянистый взгляд и стараясь на думать о том, что им действительно едва ли позволят быть вместе. — Я, правда, тебя не узнал. Когда-то мы бывали у вас, но я не помню ни твоего лица, ни даже того, как выглядел дом. Я только помню, что в саду были розы и небольшой пруд. Помню, что пытался ловить там рыбу на ивовую ветку, и помню... Феликса. Мы играли вместе. — Хан хотел спросить, где сейчас был этот мальчик с такими же медовыми глазами, какие были у Минхо, но не решился и тихо продолжил: — Я знаю, что отец ждал, когда ему исполнится четырнадцать, чтобы предложить помолвку с моим старшим братом, но после эти разговоры утихли. Я думал, вы все уехали... Прости.       — Тебе незачем извиняться. Ни ты, ни твой отец ни в чём не виноваты, — качнув головой, ответил Ли.       Его давно никто не называл молодым господином. Его фамилия порицалась в обществе. Её сравнивали с грязью, а его самого – с подножной пылью. В первое время такое отношение причиняло ему много боли, после она сменилась безразличием. Минхо думал, что научился скрывать свои эмоции. Что он запер их под тремя замками и закопал где-то в глубине своей тогда ещё юной души. Теперь же он понимал, как был глуп. Там, в конюшне, и здесь, в старой неухоженной части сада, Ли осознал, что он так и не изменился. Он всё ещё был брошенным ребёнком, не знающим, как и для чего жить дальше.       — Не смотри на меня так... пожалуйста, — попросил Минхо, подняв голову и встретившись с водянистым взглядом. В его собственных глазах вновь встали непрошеные слёзы. Ли попытался стереть их рукавом своей рубашки, а после продолжил: — Феликс... я думаю, с ним всё хорошо. Его должна была приютить близкая подруга моей матери. И я... Однажды я обязательно с ним встречусь, так что всё не так плохо. Правда ведь?       — Конечно, — выдохнул Хан, хотя в действительности всё было не просто плохо, всё было паршиво настолько, что выразить словами не представлялось возможным.       В конечном итоге с Феликсом могли обойтись так же, как и с Минхо. К тому же тот был омегой. И Хан тихо понадеялся, что даже если Феликс не спит на шёлковых простынях, то хотя бы не находится где-то среди городских борделей. Он протянул руку и, приподнявшись, вновь обнял Минхо за шею, прижимаясь к нему, поглаживая волосы на затылке в слабой попытке успокоить.       — Феликс обязательно найдётся. Я осторожно поспрашиваю у матери. Может, она что-нибудь слышала. Если что-то узнаю, я обязательно скажу тебе.       Хан отстранился, но только чтобы прижаться губами к горячей щеке Минхо. Это был робкий поцелуй, торопливый, совсем невинный, после которого Джисон спрятал лицо в изгибе чужой шеи.       — Спасибо, — ответил Минхо вместо привычного отказа.       Он обнял Хана в ответ и закрыл глаза, стараясь не дать себе расплакаться снова. Ли чувствовал, что больше не одинок в этом мире. Теперь у него был тот, кого он мог бы назвать глотком свежего воздуха в жаркий июльский день, ярким солнечным лучом в кромешной тьме. Джисон подарил ему надежду на то, что, быть может, у Феликса жизнь сложилась иначе. Что хоть кто-то из канувшего в забытьё рода Ли смог стать счастливым.       — Спасибо, — повторил Минхо, вздрагивая от ощущения горячего дыхания на своей шее, от близости, согревающей изнутри. — Побудь так ещё немного, — попросил он, когда Джисон пошевелился. — Пожалуйста...       Минхо просил, и Хан замер. Он был совсем не против просидеть так если не весь день, то очень долго. Джисон не плакал, но он всё равно шмыгнул носом, а после коротко кивнул и затих. О Феликсе Хан больше не спрашивал так же, как и о жизни Минхо. В целом ему нечего было спросить. Что важнее, он понимал, что эти разговоры причиняли боль. Мучить Минхо ему не хотелось. Напротив, Джисон желал стать для него чем-то вроде отвлечения. Кем-то, с кем Ли мог бы быть спокойным и откровенным. Конечно, он не мог сделать для Минхо всего. Джисон не мог вернуть ему семью, повернуть время вспять и исправить прошлое, но он мог оставаться с ним в настоящем, делиться с ним едой и пытаться хотя бы как-то облегчить будни.       Хан остался в саду до самого вечера, до тех пор, когда солнце уже начало клониться за горизонт. В старой части никто не зажигал фонари, и темнело там куда быстрее. Безлюдные и тёмные места пугали его, но сегодня он был не один. Сегодня он впервые не торопился уйти отсюда, и если бы не опасался, что рано или поздно его хватятся, то остался бы среди этих деревьев до самой ночи, а может, даже до рассвета.       — Поужинай, ладно? — попросил Джисон, когда они вышли на тропку, которая вывела их к конюшням. — А то, что останется, спрячь. Днём мы вряд ли увидимся. У меня будут занятия. Но вечером... вечером я постараюсь выбраться и принести тебе что-нибудь свежее. Я приду сюда, и если тебя не окажется, то оставлю там, под соломой.       — Хорошо, — согласился Минхо.       Он сделал это потому, что устал. Догорающий день испил его до дна, и сил на то, чтобы сопротивляться и отказываться, пытаться доказать свою самостоятельность у Ли не было. К тому же молодой господин этого дома просил, и Минхо ещё не знал, что оставленная еда будет его спасением. Когда они с Джисоном распрощались и он, Ли, вернулся в конюшню, то не прошло и десяти минут, как там объявился Мартин. В руках мужчины была тонкая, но крепкая палка, которой тот несколько раз прошёлся по ногам и спине Минхо, отчитывая его за то, что тот куда-то запропастился на целый день. В наказание тот лишил своего помощника ужина, и если бы не припрятанный хлеб и сыр, то ночь и следующее утро Ли встретил бы голодным.       Впрочем, днём следующего дня Минхо всё-таки перепало немного еды. Всё тот же чёрствый хлеб и практически пустая похлёбка. После такого незамысловатого обеда Ли больше не появлялся на кухне. До самого вечера он занимался тем, что убирал конюшни, кормил и поил лошадей, расчёсывал им гривы. У него не было времени на то, чтобы думать о Джисоне. К вечеру он принёс в конюшню ведро воды для себя. Ли хотел стереть с себя пот и грязь этого дня. Он не слышал, как открылась дверь, и как в конюшню вошёл молодой господин этого дома. Сидя на старой бочке у открытого стойла, Минхо пытался дотянуться влажной тряпкой до своей спины. Он вздрагивал и шипел, ощущая, как болят синяки, оставленные палкой.       Хан какое-то время наблюдал за ним. Он стоял в тени, крепко сжимал в руках принесенный свёрток, который был куда меньше вчерашней корзины, и не решался сдвинуться с места. Он видел отметины на спине Минхо, которые из-за тусклого света казались ещё темнее и глубже, и ему было почти физически больно. Так, словно это его избили. Словно это на его теле сейчас были такие же следы.       Джисон поморщился, ощутив, как в глазах начинает щипать, и судорожно втянул воздух в попытке успокоиться. Ему надо было держаться. Он знал, что слёзы сейчас не помогут. Слёзы сделают только хуже и ему самому, и даже Минхо.       — Дай это мне, я помогу, — неслышно подойдя ближе, произнёс Хан и, помедлив, несмело прикоснулся кончиками пальцев к плечу того, кого когда-то называли молодым господином. — Я попытаюсь быть аккуратным.       Минхо вздрогнул, когда услышал за своею спиной голос. Его сердце пропустило один удар, и он инстинктивно сжался, когда к нему прикоснулись тонкие пальцы. Ли знал, что Джисон не причинит ему боли, но его тело боялось. Тело действовало раньше, чем он это осознавал.       — Не нужно, — качнув головой, ответил Ли. Он хотел добавить, что слишком грязный для молодого господина, но вслух всё равно произнёс другое: — Я уже закончил.       Минхо лгал, и его аромат немного горчил. Он потянулся к своей рубашке, но его пальцы дрогнули, и та упала на землю. Ли замер и сильнее сжал влажную тряпку в руках.       — Не бойся, здесь никого нет, — тихо произнёс Хан. Когда Минхо дёрнулся, он пугливо отдёрнул руку, но сейчас попытался прикоснуться снова. — Я принёс тебе кое-что, — продолжил Джисон, поглаживая кончиками пальцев кожу в тех местах, где не было кровоподтёков. — Здесь немного, но это вкусно.       Склонившись, он положил на деревянную колоду, которая здесь лежала, принесенный свёрток. Незаметно вынести из поместья корзину или что-то вроде тарелок он бы не смог, к тому же его долгое нахождение на кухне вызвало бы вопросы, но ему всё равно удалось умыкнуть хлеб и обжаренное куриное бёдрышко. Мясо пахло специями и было ещё горячим. Хан коротко улыбнулся, хотя эта эмоция и вышла грустной, а после достал из кармана носовой платок, опустил его в миску с водой и немного выжал.       — Не двигайся, — попросил он и, выпрямившись, прикоснулся тканью к спине.       — Не нужно, Хан... — Минхо запнулся и снова вздрогнул.       Вода была холодной, руки Джисона – тёплыми, и этот контраст вызывал на его коже мурашки. Ли нахмурился и опустил голову, глядя на влажную тряпку в своих руках. Когда-то та была частью льняной рубашки, которую, наверное, кто-то любил до тех пор, пока она не пришла в негодность. После её участь стала незавидной. И сейчас Минхо невольно сравнивал себя с этой рубашкой, думая о том, что, возможно, через год-другой и он придёт в непригодность, и тогда его выставят из поместья, и он больше никогда не увидит Джисона и не ощутит его осторожных прикосновений.       — Всё хорошо, — снова солгал он. — Следы скоро исчезнут. Они всегда исчезают.       — Хо... — тихо выдохнул Джисон, и его рука на мгновение замерла, но после снова заскользила по спине, стирая пот и грязь.       Он не знал почему, но ему вдруг захотелось сократить это имя. Ему показалось, что так оно прозвучит мягче, нежнее и теплее, возможно, тоже, а согреть Минхо Джисону хотелось особенно сильно. Согреть и, что важнее, защитить.       — Я что-нибудь придумаю, чтобы тебе помочь.       Хан ещё понятия не имел, как именно это будет, и в его голове крутилось слишком много несвязных мыслей, но он знал, что должен что-то сделать. Хоть что-нибудь. Правила поместья уравнивали всю прислугу. Телесные наказания могли применяться только в случае большой провинности и только по велению хозяев этого дома. Прочее не допускалось. И всё же пойти и открыто рассказать обо всём Джисон не мог, потому что тогда бы ему пришлось объяснять, откуда он вообще знает об этих следах. Было бы лучше, если бы Минхо сам попросил защиты у его матушки, но Хан не стал заговаривать об этом, понимая, что сам факт такой просьбы был бы унизительным для Минхо.       — Обязательно придумаю, — повторил он, ощущая, как в глазах снова начинает щипать. — Ты только потерпи. Ещё немного.       Закусив губу, Хан едва ощутимо прикоснулся к следам. Не ради того, чтобы причинить боль, – только чтобы стереть грязь с кожи, а после склонился, чтобы снова прополоскать платок. Красивый и дорогой. Такой же, как тот, что он отдал Минхо вчера, и который тот спрятал туда же, куда и кольцо своей матери.       — Хватит, — обернувшись, Ли перехватил руку Джисона, не давая тому снова прикоснуться к себе. — Пожалуйста, — уже тише добавил он и попытался улыбнуться, глядя в глаза Хана. В них Минхо увидел сожаление и странную решимость, граничащую с каплей отчаяния. — Лучше снова назови меня так, — попросил он, протягивая свободную руку к лицу молодого господина.       Ли прикоснулся к его щеке кончиками пальцев, словно в желании стереть невидимую дорожку. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось, чтобы Джисон плакал. Чтобы его красивое лицо омрачали тяжёлые мысли.       — Только один раз...       — Хо, — тихо позвал Хан и сильнее прижался к раскрытой ладони, а после попытался улыбнуться, чтобы эта эмоция на лице Минхо не осталась без ответа. — Хо, — повторил он, хотя и помнил, что Ли просил только один раз.       Он подступил ближе и в зеркальном жесте прикоснулся к его лицу. Сначала только к скуле, а после накрыл щёку полностью. Джисон шевелил пальцами, поглаживая кожу, и всё ещё улыбался, понимая, что Ли это нужно. Нужно тепло, нужна улыбка и доброе слово. Это было то немногое, что Хан мог ему дать. По крайней мере, ничего другого у него сейчас не было. Только эмоции и жареное куриное бёдрышко. И, пожалуй, это уже было больше, чем всё то, что для Минхо делали за последние пять лет.       — Тёплая, — невпопад произнёс он, прикрывая глаза. Ли ластился к раскрытой ладони. — Ты тёплый. Как солнце.       Хан не спорил. Если Минхо хотел считать его солнцем, он был совсем не против. Ему это даже нравилось. Нравилось, когда Ли расслаблялся, подпускал его, принимал. Нравилось быть с ним рядом, дышать его ароматом. Джисон знал, что сегодня не сможет остаться надолго. Уже было поздно, и сумерки постепенно загустевали, и в скором времени кто-нибудь его бы обязательно хватился. Он знал это, но не мог не прийти. И сейчас ему хотелось прижаться как можно ближе, снова обнять Минхо за шею и простоять так очень долго. Джисон почти сделал это, но откуда-то издали донёсся скрип колодезного барабана, заставивший его вздрогнуть и вскинуть голову.       — Мне пора возвращаться, — тихо сказал Хан. — Ты поешь, а завтра я приду к тебе снова.       Он склонился, оставил на плече Минхо торопливый и робкий поцелуй, а после ушёл, чтобы вернуться следующим вечером.