Лаванда увядает в сентябре

      На несколько долгих минут в покоях стало тихо. Феликс сидел, облокотившись о Хо, и рассеянно поглаживал его ладони, а пар всё так же клубился и в камине потрескивал огонь, и тени на стенах были мягкими и совсем не пугающими. Не такими, как в те ночи, которые Феликс проводил здесь в одиночестве.       — Хо, — тихо позвал он, — я знаю, ещё рано говорить об этом. Я бы очень хотел, чтобы ты отдохнул и восстановился, но после... быть может, ты захочешь вести дела вместе?       Его голос вырвал Минхо из лап подступающей дрёмы. Та подобралась слишком близко, и если бы тишина продолжила своё существование, то он, Хо, точно бы уснул.       — Дела? — тряхнув головой, переспросил Минхо. — Я не совсем понимаю, о чём ты.       — Джин владеет несколькими парфюмерными лавками в провинции и самом Париже, — пояснил Феликс. — Это позволяет жить безбедно, и всё же нам приходится конкурировать с теми, кто твёрже стоит на ногах. Но теперь, когда ты здесь, всё может измениться. Отец всегда высоко оценивал твои навыки и способность создавать ароматы. Если бы мы объединили усилия, то смогли бы восстановить дело нашей семьи.       Феликс не знал, получится ли, но он хотел хотя бы попытаться. Возможно, их отец был не лучшим человеком, но являлся прекрасным парфюмером. Он учил их обоих этому ремеслу. Феликс хорошо разбирался в цветах и травах, он тонко чувствовал ароматы и удачно подбирал их сочетания. Он учился, а Хо... Хо был талантлив от рождения. Он мечтал о том, как однажды продолжит дело отца, поэтому такое предложение казалось ему сном.       Не сразу, но Хо кивнул. Феликс мог почувствовать, как быстрее забилось его сердце.       — Если мне будет позволено, я бы с радостью помог всем, чем смог бы. Знаешь, благодаря Джисону я стал вхож в дом семьи Хан не как слуга, а как наперсник их младшего сына. Пускай это было всего несколько месяцев, но за это время я вновь окунулся в изучение парфюмерного дела. А ещё мне удалось создать духи. Маленький флакон для Джисона, но если бы у меня было место и средства, возможно, я смог бы сделать куда больше.       — Я знаю, — отозвался Феликс и, повернув голову так, чтобы зацепиться взглядом за лицо Хо, улыбнулся. — Я в тебя верю.       Это было правдой. Феликс действительно верил. В детстве он верил в сказки, которые Минхо, импровизируя, придумывал для него, а в юности верил в его талант и силы. Ещё в то время, когда у них был свой дом, семья и казавшееся беззаботным будущее, Хо уже многое мог, а сейчас… сейчас он вполне мог достичь определённых высот и, возможно, со временем превзойти отца.       — Здесь есть всё, что потребуется: книги, инструменты, ингредиенты. А ещё... ещё здесь есть это.       Феликс пошевелился и перегнулся через бортик ванны, чтобы кое-как дотянуться до нижней полки приставного столика. Что-то там было. Что-то крохотное, что он подцепил пальцами, прежде чем вновь облокотиться о Хо.       — Ты ещё помнишь это? — спросил Феликс, показывая крохотный хрустальный флакон из тех, в которых продавались ароматы в лавке их отца. — Твой последний подарок для меня. Он был пустым, когда ты отдал его мне, но ты сказал, что внутри удача. В итоге мне повезло. Моя жизнь сложилась хорошо, поэтому пришло время вернуть удачу владельцу. Я хранил её в надежде, что однажды смогу отдать обратно.       — Помню, — как-то слишком тихо ответил Ли и, подняв руку, коснулся флакона.       Аккуратно, словно тот был соткан из тонкой паутины, из прозрачного льда. Его пальцы подрагивали, и в глазах уже привычно защипало. Он не думал, что однажды снова увидит эту вещь. Безделушку, которую обычно не хранили, а если и хранили, то делали это так небрежно, что на горлышке появлялись сколы. То, что этот флакон был цел, говорило о многом. Феликс берёг его как память о нём. Это осознание заставило Минхо опустить руку, чтобы снова сжать брата в объятиях и тихо всхлипнуть, уткнувшись носом в его плечо. Минхо не хотел плакать, но почему-то именно этот флакон словно сорвал со свежей раны засохшие бинты. Было больно. Но эта боль была необходимой.       — Помню, — повторил Хо, и его голос звучал сипло и нестройно. — Я наполню его... обязательно... Я создам то, что тебе понравится, и тогда флакон... он... он не будет пустым.       — Я буду ждать, — тихо, опасаясь разрушить мгновение, ответил Феликс.       Он сильнее прижался к Минхо, спиной ощущая, как колотится в его груди сердце, и опустил ладони на его руки, сжимая, давая понять, что он рядом и больше никуда не уйдёт – не в этот раз и не в этой жизни тоже.       — Я так люблю тебя, Хо... — Феликс так сказал, а после затих, давая брату время, чтобы выплакаться, принимая его слёзы, разделяя его боль.       С рождения и до дня, когда судьба разлучила их на долгие пять лет, они всегда были вместе, делились тайнами, мечтами и страхами. Они находили друг в друге радость, тепло и внутренний свет. И пусть Феликс не мог исправить их прошлое, но он верил в то, что они смогут построить счастливое будущее.       — Подожди немного, я налью тебе чай, — произнёс он, когда они уже сидели на толстом ковре у самого камина, грелись и говорили.       — Хорошо, — согласился Минхо, крутя в руках пустой флакон.       Несколько минут назад девушка-служанка сказала ему о том, что молодой господин семьи Хан спит, поэтому Хо не спешил вернуться в отведённые ему покои. Она также передала, что у господина этого дома появились дела и тот не сможет присутствовать за обеденным столом. Минхо, конечно, не верил в такое стечение обстоятельств, но он был благодарен Хёнджину за возможность побыть наедине с братом. Ему нужны были эти минуты, перетекающие в часы, наедине с тем прошлым, которое у него было.       — Могу я попросить тебя кое о чём? — вдруг спросил Хо, наблюдая за тем, как брат разливал по чашкам горячий чай. — Это касается Джисона.       Феликс заинтересованно поднял голову.       — Конечно, — кивнул он и, опустив на поднос расписной заварочный чайник, протянул брату чашку горячего чая из смеси чайных листьев и высушенных васильков. — Сделаю всё, что будет в моих силах.       Минхо принял чашку с благодарностью, но после замялся. То, о чём он хотел попросить, сейчас могло показаться неуместным и даже наглым с его стороны, ведь они пробыли в этом доме меньше недели, и молодой господин и его брат уже сделали для него больше, чем должны были, и самому Хо сейчас не было чем им отплатить, но болезнь Хана, диалог с Феликсом и воспоминания о прошлом подтолкнули его к этому разговору. К тому, чтобы начать действовать, жить и пытаться исполнить свои обещания.       — Ты мог бы отвезти меня в город, в церковь? Я хотел бы... я обещал Хану, что мы обвенчаемся до того, как родится ребёнок. Я понимаю, что это не жизненно необходимое решение, и всё это можно отложить на потом, но я боюсь опоздать. Боюсь, что что-то снова попытается нас разлучить или что Джисон после будет злиться на меня за это.       — Так вы не венчаны, — выдохнул Феликс и, не сделав ни глотка, поставил чашку обратно на поднос.       Конечно, он догадывался об этом, но до слов Минхо не мог быть уверен наверняка. В конечном итоге его брат и Джисон провели вместе несколько месяцев. Они вполне могли обвенчаться тайно в какой-нибудь невзрачной церквушке где-нибудь за пределами Парижа, где их бы никто не узнал и, возможно, даже не запомнил бы, или провести обряд по старой традиции, где из свидетелей был бы только венок, ветер и быстро бегущие облака в поднебесье. Впрочем, то, что этого не случилось, давало возможность провести полноценную церемонию здесь, в этом доме. И пусть они не могли пригласить много гостей и устроить шумное празднество, но этот день всё равно мог бы стать особенным.       — Я отвезу, — пообещал Феликс, — обязательно. Потому что это важно, Хо. Правда, важно. Я был на месте Джисона. Я понимаю его чувства, поэтому... поэтому всё нужно сделать правильно: купить кольца, подготовить венчальные одежды. Мы можем пригласить священника сюда, в наш дом. А пока будут идти приготовления, Хан поправится. И если уж мы заговорили об этом, то у меня для тебя кое-что есть.       Феликс поднялся на ноги, подошёл к резному комоду и выдвинул верхний ящик, где хранилась шкатулка, обитая изнутри бархатом. С ней он вернулся обратно к Хо и каминному теплу.       — Здесь все украшения, которые отдала мне матушка, — сказал он и открыл крышку, и драгоценные камни в золотых оправах блеснули в свете свечей и пламени за железной решёткой. — Все, кроме браслета. Его я надевал в день венчания, но всё прочее сохранил. Возьми их. Отдай Джисону. Они достойны его. Пускай это будет твоим венчальным подарком.       — Феликс... это....       Минхо запнулся, не зная как подобрать правильные слова, чтобы выразить всё то, что он сейчас чувствовал. Эмоций было слишком много и впервые за долгое время они были яркими, волнительными и счастливыми.       — Я не могу принять их все, — качнул головой Хо, взяв себя в руки. Он накрыл ладони брата своими и поднял на него взгляд. — Я знаю, что мать оставила нам по шкатулке. Свою я, к сожалению, не смог сберечь. Её и деньги, которые она смогла спрятать от отца, забрали. Но я смог сохранить кольцо. Нашу фамильную ценность. Его я подарил Джисону в день нашей помолвки. Поэтому я не могу взять эти украшения. И не могу злоупотреблять твоей добротой и добротой молодого господина. Нам хватит и того, что есть: тихого венчания и вашего присутствия на церемонии. О большем я не смею просить.       — Хо, — привычно мягко произнёс Феликс, сжимая руки брата крепче, — этот подарок, он не имеет никакого отношения к Джину. Это подарок от меня тебе и Хану. Подарок от нашей матушки, если угодно. Пусть эти годы были тяжёлыми, но ваша жизнь должна начаться с чистого листа. У вас должна быть достойная свадьба. Такая, чтобы ни тебе, ни Джисону не пришлось вспоминать этот день с сожалением. И если я смогу в этом помочь, буду только рад. В конечном итоге я тебе так задолжал за эти пять лет, — выдохнул Феликс, склоняясь, чтобы прижать ладони брата к своим щекам; чтобы ощутить его тепло и даже аромат кожи.       Минхо улыбнулся мягко и немного грустно. У него была ещё сотня аргументов, почему он не может принять такой подарок, а у Феликса имелась сто и одна причина, почему он должен это сделать. Ли не был в этом полностью уверен, но что-то внутри него подсказывало, что это именно так. Ему стоило заткнуться и принять чужую заботу с благодарностью.       — Я приму, — кивнул он, ставя шкатулку рядом с собой на пол, чтобы накрыть ладони Феликса собственными руками. — Мы примем. Но только если ты пообещаешь мне, что не будешь себя ни в чём винить. Особенно в том как ты жил без меня. Пообещай мне, Феликс.       — Это будет тяжело, Хо, но я постараюсь, — ответил тот, хотя и знал, что ничего не выйдет.       Феликс действительно винил себя, но не столько за собственную относительно хорошую жизнь, сколько за то, что он оставил Минхо одного. За что, что перестал писать ему письма, лелея обиду, не попытался отыскать или хотя бы приехать, чтобы самолично убедиться, что его больше нет в городе. Он должен был сделать хоть что-нибудь, и тогда судьба его брата тоже была бы хорошей. Тогда на теле Хо не было бы столько следов, оставленных человеческой жестокостью.       — Я надеюсь, что в следующей жизни мы вновь будем братьями, — прошелестел Феликс, — но если ради твоего счастья мне лучше будет не появляться на свет, я с радостью приму это и так смогу тебе отплатить.       Феликс не особо верил в перерождение и высшие силы, в некую жизнь после этой и возможность ещё раз прожить какую-то иную судьбу, но их матушка всегда говорила, что смерть – это не конец. И в особенно тяжёлые дни и самые тёмные ночи воспоминания об этих словах дарили ему надежду на то, что если это всё-таки правда, значит, всё не так уж и бессмысленно, потому что если не в этой жизни, то, возможно, в следующей всё сложится куда лучше. Но если бы ему действительно дали такой выбор, он предпочёл бы не появляться в этом мире ради благополучия Хо.       — И всё же я буду надеяться на встречу, — добавил Феликс, чтобы его слова прозвучали мягче. — И на счастливую жизнь в настоящем.       Минхо едва сдержался, чтобы не зажать рот Феликса ладонью. Слова, сказанные им, причиняли боль, потому что единственное, о чём Хо никогда не жалел, так это о том, что у него был брат — младший и очень любимый. Половина его души, как он выражался уже в сознательном возрасте, наслушавшись материнских сказок. Он предпочёл бы не жить в мире, где не будет его, потому что тогда ему будет одиноко. Тогда у него останется только половина души.       — В каждой последующей жизни... — Минхо качнул головой, а после, убрав руки брата от своего лица, опустился на пол. Он уложил свою голову на его колени, забывая о чае, о еде и обо всём том, о чём они говорили до этого. — Будь моим братом. Будь со мной.       — Я постараюсь, — произнёс Феликс, словно это действительно зависело от него, и улыбнулся брату тепло и ярко, а после прикоснулся к его волосам, чтобы пропустить сквозь пальцы тёмные пряди.       В прошлом Феликсу нравилось в летние дни выбираться в сад. Там было прохладно, пахло пыльными цветами, и Минхо в то время точно так же лежал на его коленях. Тогда Феликс так же, как и сейчас, гладил его и рассказывал о своих детских мечтах и почти взрослых стремлениях, и часы казались бесконечно долгими, а беззаботные дни такими, которые никогда не закончатся.       — А сейчас тебе нужно поесть, пока еда ещё горячая, и поспать тоже. Только после я верну тебя Джисону.       — А если я не поем и не посплю, тогда ты оставишь меня себе? — тихо рассмеявшись, поинтересовался Хо, и это был первый раз за долгое время, когда он позволил себе немного расслабиться и отпустить себя. — Я поем, — добавил он поднимаясь.       Хо мягко зажал рот брата ладонью, когда увидел, как тот нахмурился, формулируя ответ. Вряд ли тот прозвучал бы злобно или с упрёком, но Ли всё равно не хотелось, чтобы между бровей Феликса залегали глубокие морщинки.       — Когда Джисону станет лучше, можно я познакомлю его со своим племянником? — спросил Минхо, когда уже дожевывал кусок пирога с медовыми грушами. Он делал это медленно и осоловело смотрел на брата, продолжая говорить, чтобы не уснуть слишком быстро.       — Конечно, — ответил Феликс, — но для начала было бы неплохо, если бы ты сам познакомился с ним.       После той короткой встречи поздно ночью мальчика Минхо больше не видел. Феликс его не винил. Джисон был болен, и это наложило свой отпечаток на жизнь всего поместья. В коридорах, прилегающим к покоям, не шумела прислуга, не велись громкие разговоры и Феликс не приводил туда своего сына. Он ждал, когда Хану станет лучше, чтобы Хо смог отлучиться, прийти к племяннику днём, взять его на руки и увидеть, насколько этот ребёнок похож на них обоих.       — Он будет очень рад. И я... я тоже буду.       — Я сделаю это, — пообещал Хо. — Как только Хану станет лучше. Как только болезнь окончательно отступит.       В этом Минхо и Феликс тоже были похожи. Они не умели читать мысли друг друга, но думали чаще всего об одном и том же. Ли очень хотелось провести время с братом и с племянником тоже, но сейчас для него даже нахождение в этой комнате было непозволительной роскошью, потому что это место для Джисона было чужим. Минхо не хотел, чтобы тот ощущал себя одиноким, брошенным.       — А до этого момента я с радостью буду слушать о нём. О том, что он делал, как улыбался, глядя на тебя. Знаешь, он очень красивый, словно в нём собрано лучшее от вас двоих.       — Спасибо, — выдохнул Феликс и коротко улыбнулся.       Одобрение Хо для него было всё ещё важно, даже несмотря на то, что у него уже была своя семья. Была у них обоих. Теперь они были по-настоящему взрослыми, и всё же Феликс знал, что Минхо навсегда останется его старшим братом – пусть не его отражением, но очень значимой и неотъемлемой частью.       — Я расскажу всё, что захочешь, — пообещал он, наблюдая за тем, как Хо допивает свой чай и вновь украдкой зевает, — но позже. Сейчас тебе лучше поспать.       Феликс видел, как тяжелеют веки брата, как тот моргает всё чаще, но упорно старается поддерживать разговор. Он хотел бы поговорить ещё: до самой ночи или даже дольше, – но понимал, что лучше отложить все беседы и дать Хо отдохнуть.       — Пойдём со мной, — позвал Феликс и, поднявшись на ноги, протянул Минхо руку.       И тот сначала хотел отказаться. Напомнить самому себе о том, что ему всё же лучше вернуться к Джисону, но Феликс тянул к нему руки так же, как делал это в детстве, когда уставал и хотел спать, и Минхо, поддаваясь воспоминаниям, не смог ему отказать.       Поднявшись на ноги, Хо сжал ладонь брата и последовал за ним. И постель, когда он в неё ложился, была приятно тёплой от грелок.       — Если вдруг в дверь постучат и скажут, что Джисон проснулся, разбуди меня, пожалуйста, — попросил он, не зная, насколько крепким будет его сон.       — Если ты будешь спать очень крепко, я сам пойду к Хану, — ответил Феликс, устраиваясь под боком Минхо и укладывая голову ему на плечо.       Его ночи были спокойными, и сам он спать не собирался, но вполне мог побыть с братом до тех пор, пока тот не уснёт, или даже дольше. До тех пор, пока Джисон не проснётся. Тому нужен был уход и кто-то, кто подаст еду и лекарства. Кто-то, кому бы Хан мог доверять, с кем ему не было бы страшно. И пока Хо отдыхал, Феликс вполне мог взять на себя эти заботы.       — Спи и ни о чём не беспокойся. Я присмотрю за ним так же, как в прошлом ты присматривал за мной. Всё будет хорошо. Теперь точно.       — Я ненадолго. Всего час. Не больше, — пообещал Минхо, наконец-то закрывая глаза.       Хо собирался сказать ещё что-то. Собирался поблагодарить Феликса и снова повторить, что это ненадолго, но не успел этого сделать. Уставший за дни их путешествия, проведший столько бессонных ночей, Минхо наконец-то добрался до места, в котором он чувствовал себя в безопасности. До места, где было очень тепло и уютно, где был его брат и где страхи и тяжёлые мысли теряли свои силы.       Хо уснул очень крепко. Он не слышал ни того, как в комнату тихо постучала прислуга, говоря о том, что ужин скоро будет готов, ни того, как за окном поднялся ветер, и дождь забарабанил в оконные стёкла, ни даже того, как Феликс выбрался из кровати и, поправив одеяло, ушёл. Погода была ненастной, и осенние ветра в этих местах часто были пугающими, и он ещё хорошо помнил то время, когда сам жёг свечи и плотно кутался в одеяло в попытке укрыться от собственных страхов, когда ночами оставался один, поэтому поспешил к Джисону. Феликс провёл с ним два долгих часа. Они говорили, вспоминая времена детства, Хан съел часть своего ужина, а к полуночи попросил отвести его к Хо. Феликсу эта идея не нравилась, но переубедить Джисона он так и не смог, а ещё помнил, как сам в любом состоянии всегда стремился к Джину, поэтому ему ничего не оставалось, как помочь Хану надеть толстый халат и проводить его по полуночным коридорам до дальних покоев.       Они шли медленно, и Феликс поддерживал его под руку, но путь всё равно не занял слишком много времени. И когда дверь в покои открылась, спальня встретила каминным теплом и тишиной. Минхо ещё спал, и тени лежали на его веках, а дыхание было спокойным и ровным. Джисон не стал его будить. Он только лёг рядом, скрутился и опустил ладонь на его грудь, слушая, как мерно бьётся сердце. Какое-то время Феликс наблюдал за ними, такими юными и настолько привязанными друг к другу, а после неслышно ушёл.       Он оставил их одних, не зная, что вскоре Хо открыл глаза. Сонный, он обнял Хана и, уткнувшись носом в его макушку, снова уснул. И аромат лаванды проникал в его сны так же, как во сны Хёнджина проникал водянистый аромат незабудки. Тот самый аромат, что в последние дни ощущался совсем слабо. Джин не винил Феликса за его желание быть с братом, но что-то внутри него, что-то очень жадное и эгоистичное хотело, чтобы омега засыпал только в его постели. Хван игнорировал этот голос, но в такие ненастные дни, как сегодня, тот казался громче, чем обычно, потому что Феликс не любил грозы и ветра, и в такие дни они всегда были вместе.       Хван не знал, будет ли сегодня так же. Он предполагал, что супруг останется с Минхо, поэтому, когда Феликс появился на пороге их совместных покоев, Джин не смог скрыть своего удивления.       — Мне казалось, что сегодня ты предпочтёшь остаться вместе со своим братом, — произнёс Хван, откладывая книгу, которую всё это время читал, сидя у камина, чтобы скоротать время до сна.       Феликс мягко улыбнулся. Он действительно допускал такую возможность, и всё же не был до конца уверен в том, как пройдёт этот вечер и ночь. Он даже не был уверен, согласится ли Хо пойти с ним и остаться в его обществе на столь долгое время, ведь после горячей ванны и чашки чая тот вполне мог засобираться назад, и тогда Феликс вряд ли смог бы его остановить. Пожалуй, он бы даже не стал этого делать, хорошо понимая, что двигало его братом всякий раз, когда тот стремился вернуться к Хану. То, что тот задержался, согласился на еду и сон, было редкой удачей.       — Хо спит, — ответил Феликс, прикрывая за собой дверь. — Я проводил к нему Джисона. Этой ночью они будут вдвоём. А я... я буду с тобой, — сказал он, подходя ближе, чтобы аккуратно устроиться на подлокотнике кресла.       — Вместе, значит, — задумчиво протянул Хёнджин, и его губ коснулась мягкая улыбка с каплей ностальгии.       Он вспомнил тот день, когда Феликс прибыл в его дом. Невысокий и очень худой, оленёнок с большими загнанными глазами. Тогда он, Джин, ещё не подозревал, что не сможет жить без этого мальчишки. Что практически весь день и всю ночь они будут проводить вдвоём, опьянённые истинностью, ароматами и чувствами. Она, эта истинность, не ослабела и не исчезла, просто они оба стали терпимее и взрослее. Теперь они были вместе, и необходимости быть друг с другом каждую секунду у них не было, но Хвану всё равно нравилось, что они всё ещё делали это. По крайней мере, Феликс был неотъемлемой частью его жизни.       — Ёнсон недавно уснул, — отложив книгу, Хёнджин аккуратно сжал руку омеги и потянул его на себя, вынуждая перебраться с подлокотника к нему на колени. Так он мог его обнимать, впитывая тепло чужого тела. — Поэтому мы можем побыть вдвоём так, как нам захочется.       За их сыном присматривала няня, но Джин и Феликс всё равно проводили с ним достаточно много времени, чтобы их он не забывал о том, кто его родители. До того, как вернуться в свои покои и сесть за книгу, Хёнджин был с Ёнсоном. Он стоял у его кроватки и думал, что вскоре в этом доме станет на одного ребёнка больше. Что у его сына появится брат и тот не будет одиноким. И, быть может, если ему повезёт, то эта связь будет такой же крепкой, как связь между Минхо и Феликсом.       — Как захочется? — повторил Феликс, устраиваясь удобнее и обнимая Джина за шею.       Время было поздним, но он не чувствовал усталости и его желания были разнообразными. Ему хотелось горячего чая, пирожных с воздушных кремом, тихой ночи на полу у камина, неторопливых бесед и волнующих поцелуев. А ещё хотелось достать все те шкатулки со стеклянными ёлочными украшениями, которые Феликс здесь видел, привезти множество еловых ветвей и превратить это место в сказку наяву, сделать его таким, каким оно было в тот год, когда ещё была жива госпожа. И пусть за окнами ещё была дождливая осень, для себя Феликс решил, что как только ударит первый мороз, он обязательно попросит Джина об этом. Впрочем, поговорить о не столь далёком будущем они могли и сейчас.       — Скажи, а у нас ведь будет в этом году рождественская ель? — осторожно спросил Феликс, с детской надеждой заглядывая в глаза молодого господина.       Этот вопрос заставил Хвана удивлённо вскинуть брови. После появления в их доме молодого господина семьи Хан и брата Феликса, Джин меньше всего ожидал подобного вопроса. Ему казалось, что все разговоры будут крутиться только вокруг Минхо и того, что им всем делать дальше. Он ошибся и впервые его это обрадовало. Хотелось ненадолго остановиться и просто выдохнуть, не думая ни о чём важном и серьёзном.       — Будет, — кивнул Хван. Подняв руку, он заправил прядь волос за ухо Феликса и снова улыбнулся. — Сейчас мы можем себе это позволить. И ель, и подарки, и вкусный праздничный ужин.       — Тогда было бы здорово, если бы мы смогли собраться и украсить гостиную вместе, — ответил Феликс и, перехватив ускользающую ладонь Джина, прижал её к своей щеке.       В прошлом, во времена детства, вечера до Рождества в поместье семьи Ли были особенным временем. И пусть украшательством всего дома занималась прислуга, но гостиная всегда оставалась местом неприкосновенным и практически святым. Феликс ещё помнил, как пахли коробки с вензелями, и как выглядели золочёные игрушки, которые напоминали ему шоколадные конфеты из кондитерских лавок Парижа, и Минхо держал его, когда он пытался достать хотя бы до середины громадного дерева. В то время снег казался куда белее, узоры на стёклах напоминали пыльцу сказочных фей, а сам Феликс ещё верил в волшебство. Впрочем, он и сейчас верил. В особенности сейчас, когда спустя столько лет его брат вновь был рядом. Конечно, он понимал, что рано или поздно им придётся что-то решать. В конечном итоге их семья была знатной, и в этот дом были вхожи многие люди из аристократической прослойки общества, а Минхо и Джисон не могли скрываться вечно и втайне растить своё дитя. И всё же думать об этом было ещё рано, поэтому мысли Феликса были куда более приземистыми и насущными. Впрочем, они делали его по-особенному счастливым, потому что спустя столько лет у него вновь была возможность прикоснуться к чуду, создать его для кого-то, подарить часть себя.       — Но до тех пор нам следует позаботиться ещё кое о чём, — продолжил он. — Когда Джисон поправится, им следует обвенчаться. Так будет правильно. Так их дитя не родится вне брака.       Слова о браке заставили Джина нахмуриться. Он всё ещё смотрел на Феликса и едва ощутимо поглаживал подушечкой большого пальца его щёку, но соглашаться со сказанным не спешил. В последнее время Хван предпочитал молчание поспешным выводам. Брак был необходимостью. Хёнджин это понимал, и всё же его мысли вновь уплывали далеко за пределы этого дома, туда, где мать Джисона не спала дни и ночи, ища своё дитя. Мешать чужому счастью Джин не хотел, и всё же что-то всё равно продолжало удерживать его от положительного ответа. Что-то, что противоречило самому понятию истинности и голосу совести.       — Давай вернёмся к этому разговору, когда Джисону станет лучше и твой брат не будет похож на ожившего мертвеца, — предложил Хван, а после мягко скользнул ко рту Феликса, прикрывая его ладонью. — Я не отказываю в помощи, но мне нужно будет поговорить с ними обоими, прежде чем принять это решение.       Молодой господин так сказал, и во взгляде Феликса промелькнуло предупреждение. Ещё неопасная, но всё равно заметная эмоция.       — Говори, — глухо пробормотал он, не пытаясь убрать ладонь от собственных губ, — а я начну заниматься приготовлениями.       Феликс был упрямым. Очень. Таким его сделала жизнь в этом доме в те годы, когда у него ещё не было на пальце обручального кольца, а по этим коридорам ходила женщина, занимавшая его место. Тогда он не столько зачерствел, сколько вырос, потому что иначе не справился бы. Иначе он бы не смог сутками сидеть под покоями Джина, когда тот заболел после смерти матушки, не смог бы найти такие слова и силы, чтобы вытащить его, и тем более не смог бы после перечить молодой госпоже. Тот мальчик, которым он пришёл в этот дом, позволил бы ударить себя, а после заперся бы в покоях и долго плакал, завернувшись в одеяло, поэтому Феликсу пришлось измениться. Впрочем, эти изменения были к лучшему. Они помогли ему пережить тяжёлые времена до того, как в этом дом вернулся свечной свет, вкусная еда и дорогие одежды. Теперь он был на многое способен, и всё же, как и раньше, всегда предпочитал тянуться к Джину, разговаривать с ним и временами просить. Ему всё ещё нравилось его тепло, ласковые руки и подарки, которыми тот его баловал. Нравилось быть его парой, и Феликс ничего не хотел менять, поэтому пока ещё искал компромиссы. Впрочем, его взгляд быстро потеплел, и он, пошевелив губами, прижался поцелуем к раскрытой ладони. Этот жест сорвал с губ Хёнджина какой-то слишком красноречивый вздох облегчения. Напряжение, на мгновение осевшее в комнате, не развеялось до конца, но стало мягче, и дышать стало легче.       — Кажется, моё одобрение — всего лишь формальность, — беззлобно отозвался Джин, убирая руку от лица Феликса, чтобы после, подавшись навстречу, прижаться губами к его губам коротким поцелуем. — Просто не спеши, — попросил он, отстраняясь и вновь откидываясь на спинку кресла. — Всё же если они оба этого хотят, то их мнение по этому поводу тоже имеет свой вес. Вспомни нашу свадьбу. Мы поженились тайно. Неужели ты хочешь, чтобы твой брат поступил так же? Или чтобы Джисон дал клятву без благословения своих родителей?       Хван спрашивал, но в ответе особо не нуждался. За коротким разговором с Джисоном он понял, что дела обстояли плохо. Что Хан сбежал не потому, что ему вдруг захотелось приключений, а ради того, чтобы сберечь Минхо и их ещё не родившегося ребёнка. И всё же Хвану всё ещё было важно знать, что Джисон и Минхо готовы к той жизни, на которую себя обрекли.       — Мне казалось, что наше венчание не было тайным. Ну, то, которое было в часовне, — выдохнул Феликс, рассеянно поглаживая ладонь Джина. — Ты расторгнул брак — мы поженились. Пусть гостей было немного, но они всё же были, и всё было так, как полагалось. Кроме благословения. У меня ведь его тоже не было. Ни от родителей, ни даже от старшего брата. Я сам принял это решение и сам пошёл под венец.       Он поднял взгляд на Джина, и в его медовых глазах промелькнули воспоминания. Пусть тот день был не совсем таким, каким Феликс его представлял, но тогда он всё равно был счастлив. Счастлив надеть белые одежды, счастлив, стоя перед алтарём, держать молодого господина за руку. Он ни о чём не пожалел и был практически уверен в том, что и Джисон не пожалеет. В нём Феликс видел отражение себя – спешно повзрослевшего, горящего решимостью даже на пороге неизвестного.       — Иногда некоторые формальности не так важны. Я понимаю Джисона и его желания, потому что я сам был на его месте. Ребёнок под сердцем вне брака... — Феликс коротко усмехнулся и сжал ладонь Джина чуть сильнее. — То время было для меня тяжёлым, но у нас всё сложилось хорошо, и я так и не рассказал тебе о своих мыслях. Тогда я откладывал деньги и те украшения, которые ты мне дарил, для себя решив, что если ты не женишься на мне, я уйду из этого дома. Уйду до того, как моё положение станет заметным. Я этого не хотел, но не видел другого выхода. Я считал, что так будет лучше для тебя и безопаснее для меня. Поэтому да, я действительно не хочу, чтобы Хан прошёл по такому же пути. Лучше тайное венчание, чем неизбывное чувство позора и ненужности.       Феликс замолчал. Он ощутил, как рука Хвана в его ладони дрогнула, а после молодой господин высвободил её, чтобы обнять его и прижать к себе очень крепко. Джин сделал это, словно слова его супруга прозвучали как прощание. Словно тот был с ним лишь считанные часы до рассвета.       До признания Феликса Хёнджин хотел сказать, что он говорил о венчании за закрытой дверью покоев, когда он разрывался между зовом сердца и голосом разума. Но это признание заставило его запнуться, а былые страхи — ожить. Ему вдруг остро захотелось вновь спрятать Феликса от мира и даже от его брата, где-нибудь за пазухой у самого сердца.       — Прости, — шепнул Хван, утыкаясь носом в шею Феликса в попытке унять тревожные мысли, назойливые и жалящие так больно. — Прости за то, что тебе пришлось пережить из-за моей слабости и трусости. Мне, правда, жаль, что я не смог защитить тебя тогда, когда ты нуждался во мне больше всего.       — Не надо, — тихо отозвался Феликс, устроив голову на плече Джина и обняв его в ответ, так давая понять, что он рядом и никуда не уйдёт ни сегодня, ни когда-нибудь позже, — я ни в чём тебя не виню.       В прошлом у него были свои обиды и разочарования, но то время давно ушло. К тому же ни одно из этих чувств не было способно выгнать его из этого дома. Если бы ни дитя, то он, Феликс, возможно, и дальше жил бы здесь в качестве постоянного гостя, бродил по саду, жёг свечи, приносил в гостиную букеты, перевязанные белой лентой, а ночами ждал встречи. Но всё сложилось иначе, и ему пришлось действовать. И если бы Джин тогда выбрал благополучие семейного дела и репутацию, Феликс бы его понял. Да, было бы больно – принять такое, но он хорошо знал, как легко упасть и как тяжело после подняться. К тому же кроме себя самого и шкатулки с украшениями ему нечего было предложить. У него не было ни денег, ни статуса, ни семьи за плечами. Он был заведомо проигрышной партией, потому не смел что-либо требовать, и, когда пришло время, действительно предпочёл бы уйти. Но Джин рискнул ради него всем, что имел, и за это Феликс был ему благодарен.       — В то время на твоих плечах лежал слишком тяжёлый груз. И то, как всё сложилось... значит, такой была наша судьба. Я никогда не жалел о нашей встрече и люблю так же сильно, как и тогда.       — Наша любовь, наш ребёнок и всё, что мы имеем, — начал Джин, делая небольшие паузы в попытке подобрать правильные слова, — всё это существует только благодаря тебе. Ты стал моим светом в самое трудное для меня время, несмотря на то, что твоя собственная жизнь была такой сложной. Да, я пытался проводить с тобой время и откупался подарками, но этого было мало. Мало хотя бы потому, что ты был достоин большего. Ты всё ещё достоин того, что у нас есть, и того, что у нас будет. И пускай ты говоришь о том, что не винишь меня за это, я всё равно буду продолжать искупать свою вину перед тобой и нашим ребёнком. Год за годом, одну жизнь за другой.       Джин шумно выдохнул, а после, прикрыв глаза, прижался губами ко лбу Феликса. И в этом жесте была вся его нежность. Все те чувства, которые отождествляли его любовь, незапятнанную похотью, всё ещё горящую ярко и не собирающуюся угасать.       — Я люблю тебя. И я надеюсь, что мы сможем сохранить эти чувства до самой смерти и даже дольше.       — Обязательно, — шепнул Феликс, прикрыв глаза.       Несколько долгих секунд он благодарно впитывал то тепло и нежность, которыми одаривал его молодой господин, а после потянулся ладонями к его лицу, прикоснулся к щекам и накрыл его губы своими. Это был медлительный поцелуй, совсем ласковый, с привкусом прошлого, когда в Феликсе было куда больше робости и покорности, пожалуй, тоже. В ту пору они встретились и полюбили друг друга, и он не хотел терять ни эти воспоминания, ни это чувство, разделяя надежды Джина на то, что оно будет жить даже после их смерти. Жить в их детях, в стенах этого дома, в шелесте листьев старых лип.       Эту ночь, как и многие до неё, они вновь провели вдвоём. На шёлковых простынях в объятиях друг друга, и, быть может, где-то в коридорах затерялись их сбитые голоса, шепчущие о любви, о мечтах и желаниях. О снах таких же сладких, как засахаренные булочки, которые подавали в этом доме на завтрак каждое воскресенье.       

***

      С той ночи прошло меньше месяца. До Рождества оставались считанные дни, а по поместью уже гулял аромат клюквенного пирога и имбирных пряников. Аромат каминного тепла и семейного уюта, смешанного с нагретым вином и хвоей.       Дом преобразился быстро. Тонкие снежинки, белоснежные ангелы и ель. Коридоры и комнаты и даже высокие туи во дворе были бережно украшены рождественскими игрушками. И только гостиная всё ещё выбивалась из общего антуража. Там уже стояла высокая ель, но восковые и стеклянные игрушки, орехи и печенье, ленты и банты из ткани ещё лежали в своих коробках, ожидая того времени, когда их достанут и наконец-то повесят на зелёные ветви.       — Смотри, — произнёс Хо, вытащив из одной из коробок маленькую игрушку в форме феи. Тонкая и стеклянная, она казалась внеземной и очень хрупкой. Минхо улыбнулся, вложив её в руки сидящего в кресле Джисона, и поправил тёплый плед на его коленях. — Правда, она красивая? В доме, в котором мы с Феликсом родились и выросли, были такие же. Наша мать любила сказки, и на нашей ели их было очень много. Их, орехов и конфет в ярких обёртках.       — Красивая, — отозвался Джисон. — У нас ведь тоже такие были. Жаль, что тебе не довелось увидеть, каким становился дом в канун Рождества.       Он провёл по филигранной росписи кончиками пальцев, и в тот момент на его губах витала тёплая ностальгическая улыбка. Хан нечасто заговаривал о доме, чтобы не расстраивать ни себя, ни Хо, но когда говорил, всегда улыбался так мягко и немного печально. Он тосковал, но не смел вернуться обратно. Дорога, на которую он ступил, этого не предполагала. Во всяком случае, не сейчас. Впрочем, его лицо довольно скоро приняло знакомое Минхо беззаботное выражение. Причём оно было вполне искренним. Как бы там ни было, в этом месте Джисон был по-своему счастлив. Он оправился, набрался сил и выглядел практически так же, как и в то летнее утро, когда впервые встретился взглядом с незнакомцем, приглядывающим за лошадьми, разве что его положение было уже заметно. Пусть совсем немного, но всё же. Хан отрешённо и по большей части инстинктивно прикоснулся к животу, а после поднял взгляд на Хо. Тот вновь носил красивые одежды и украшения, с его лица давно стёрся отпечаток голодных и тяжёлых дней, и улыбался Ли так счастливо, как никогда прежде, так что для себя Джисон знал, что принял пусть и тяжёлое, но правильное решение. И всё-таки близилось Рождество, и время для глубокомысленных рассуждений было неподходящим.       — Позволь, я помогу, — произнёс Хан, соскальзывая на пол, поближе к объёмным коробкам.       — Только не поднимай ничего тяжёлого, — попросил Минхо.       Он оберегал Джисона: своего истинного и человека, который носил под сердцем его ребёнка. Его любовь не угасла в сытости и достатке. Напротив, она стала сильнее, как и желание поскорее дать Хану то, что тот потерял: тот самый достаток и тепло семейного очага. Для этого Минхо много трудился. Он и Феликс тоже. Там, в дальних покоях, некогда принадлежавших только Феликсу, творилась магия ароматов. Там знания, полученные в книгах, оттачивались, дорабатывались и воплощались в жизнь. Пусть пока ещё несмело, но Хо действительно старался, и если бы не близящееся Рождество и напоминание брата о важности этого праздника, он и сейчас бы стремился в те покои на час или два, чтобы после сменить одежды, смыть с себя ароматы сотен трав и эфирных масел и вернуться к Джисону.       — Ты всё ещё не решился отправить письмо матери? — спросил Минхо, подсаживаясь ближе, чтобы в случае чего подать Хану нужную игрушку или пододвинуть объёмную коробку.       — Нет, — тот качнул головой и потянулся к очередной игрушке. Пока он только доставал их из коробок и раскладывал на ковре. Джисон делал так всегда, прежде чем начать наряжать ель. — Ещё рано.       Пусть Хо задавал этот вопрос нечасто, но Хан отвечал так всякий раз, когда звучали подобные слова. И если месяц назад они ещё были уместны, то сейчас времени почти не осталось. Близился сочельник, и снега на улице становилось всё больше, и пусть поместье находилось не так далеко, если преодолевать этот путь не пешей тропой, но всё равно росла вероятность того, что письмо не успеет дойти до адресата до рождественской ночи. Джисон это понимал, но не торопился отправить послание, хотя в действительности написал его уже давно.       За время, проведённое в этом доме, он написал много писем. Коротких писем с достаточно лаконичным извинением. Бесконечно длинных писем, так похожих на исповедь. Часть он сжёг, посчитав, что их не стоит видеть никому, включая Минхо. Часть сложил в шкатулку, хотя и знал, что никогда не отправит. Но одно, которое Хан счёл самым подходящим, он всё-таки запечатал в конверт. Осталось только передать письмо извозчику, чтобы оно добралось до родительского дома вместе с небольшим подарком, и всё же что-то останавливало его от этого шага.       — Как думаешь, — всё ещё продолжая выкладывать игрушки, продолжил Джисон, — они когда-нибудь простят меня? Мои родители простят нас?       Это был сложный вопрос. Один из тех, что заставлял думать и теряться где-то глубоко в себе. В месте, где полно сожалений, страхов и чувства вины. Не раз Хо хотелось уйти. Не навсегда, а только чтобы, взяв лошадь, добраться до дома семьи Хан и лично поговорить с родителями Джисона. Извиниться, вымолить у них прощение и сказать о том, что их сын жив, здоров и, быть может, даже счастлив. Однажды Минхо практически сделал это, но молодой господин этого дома остановил его. В ту ночь они с Хёнджином провели время за крепким бренди и долгими разговорами о том, как жить дальше и как справляться с такими порывами. Сперва Ли злился, но после принял сказанное Хваном. И сейчас он испытывал к этому человеку благодарность, потому что если бы он действительно сорвался с места и помчался в тот дом, возможно, сегодня его здесь уже не было бы. Его предали бы земле в безымянной могиле или бросили бы за решётку, где он сгнил бы в холоде и голоде. И тогда их история закончилась бы, так толком и не начавшись.       — Простят, — после минутной тишины ответил Хо. Это была вынужденная пауза, полная борьбы с самим собой и теми словами, что рвались наружу. Словами трусливыми и недостойными, мрачными и не подходящими этому вечеру. — Ты их сын, Джисон. Их дитя. Они любят тебя всем сердцем, и пусть сейчас всё сложилось именно так, но в будущем, я уверен, что всё изменится. Что через несколько лет мы будем праздновать Рождество все вместе, и ты будешь украшать ель вместе с госпожой Хан, пока твой отец будет сидеть в кресле и нянчить своего внука.       Пусть это была идеалистическая картина, но Минхо хотелось в неё верить. Но больше всего ему хотелось, чтобы в это верил Джисон. Тот пытался, но с каждым разом получалось всё хуже. Конечно, родители его любили, но в день своего побега он вонзил нож в их сердце. Вонзил глубоко и беспощадно, перечеркнул всё, что они для него сделали. Хан так считал и не был уверен, что раненное сердце способно любить так же сильно. А ещё он понимал, что даже если однажды вернётся, так, как раньше, уже никогда не будет. Его покои больше не будут ему принадлежать, даже если там всё останется на своих местах. Та часть старого сада, где он так любил проводить летние дни, окончательно опустеет, зарастёт, прогниют доски и обвалится крыша старой беседки, и на его лошади будет кто-то другой выбираться на конные прогулки. Он станет гостем в доме, который раньше считал своим. Такова была правда этой жизни. Обязательный этап взросления, который полностью осознавался только в момент создания собственной семьи.       Хан перевёл взгляд на обручальное кольцо на безымянном пальце и огладил ободок. Он и Минхо обвенчались чуть больше недели назад. Это было тихое, но по-своему роскошное торжество. Хан смог надеть белое и смог пройти к алтарю. И он знал, что матушка очень хотела бы быть рядом с ним в этот день, но судьба распорядилась иначе.       — Я надеюсь, что так оно и будет, — в конечном итоге произнёс Джисон. — Надеюсь, что они действительно смогут простить. А письмо... я обязательно его отправлю. Ведь скоро Рождество. Мои родители должны знать хотя бы то, что я жив. Тогда, возможно, им будет немного спокойнее.       — Знаешь, несмотря на всё случившееся, на годы разлуки, я тоже был бы рад получить письмо от матери и, быть может, от отца. И пусть моё сердце всё ещё болит и кровоточит, и шрамы, оставленные на моём теле, никогда не исчезнут, но мне было бы куда спокойнее, узнай я, что они живы. Хотя бы моя мать. Я был бы рад увидеть её. Снова обнять и прижаться к ней как в детстве.       Хо так сказал, а после накрыл руку Хана собственной и тоже прикоснулся к холодному ободку. Кольцо на пальце Джисона было фамильным и мало походило на обручальное, но оно всё равно было красивым и дорогим как память о днях, которые больше никогда не повторятся. Об утраченном детстве, которое не вернуть.       — И твоя матушка...Чтобы ни случилось, она всегда будет ею. И она будет любить тебя до конца своих дней так же, как ты будешь любить нашего ребёнка, — улыбнувшись, Минхо опустил руку ниже. Он прижался раскрытой ладонью к округлившемуся животу Хана. — Поэтому не затягивай с посланием. Мы обвенчаны и ждём появления на свет нашего ребёнка. Теперь у нас есть дом и шанс на лучшую жизнь. Они должны знать если не обо всём, то хотя бы о том, что с тобой всё хорошо.       — Ты прав, — согласился Джисон, коротко улыбнувшись, и опустил ладонь поверх руки Хо, прижимая немного сильнее, — но знания, что я жив, пока что будет достаточно.       В письме, которое Хан написал, он просил простить его и обещал однажды вернуться. Он говорил, что с ним всё хорошо, что у него всё есть и он не голодает. И всё же Джисон не называл места, где он остановился, и не говорил о своём положении, а так же не упоминал имени Хо. Так было лучше для всех. По крайней мере, Хан так думал и сейчас не собирался ничего менять.       — А что касается твоей матушки, — произнёс он, уцепившись за возможность немного сменить тему, — ты тоже можешь написать ей письмо, а после прикрепить его к ели. В детстве мне всегда говорили, что на ветвях вместе с украшениями может висеть заветная мечта, которая обязательно исполнится. Мои всегда исполнялись.       Хан не видел, как губы Минхо растянулись в добродушной улыбке. Он собирался сказать о том, что у него уже есть заветное желание и что оно постепенно сбывается, но после Хо решил, что это лишнее. Что им всё ещё нужна была вера в чудо. Даже такое маленькое, как желание, записанное на клочке бумаги.       — Напишем вместе? — спросил он, едва отстраняясь, но не убирая своей руки. В последнее время Ли часто прикасался к Джисону настолько трепетно и откровенно. Минхо не делал этого на виду у всех, но, оставаясь один на один, становился прилипчивым. — Наши мечты и желания.       — Тогда я напишу, что самое большое моё желание, чтобы однажды Ли Минхо вновь встретил свою матушку, — отозвался Хан, и улыбка на его губах стала немного лукавой.       Он улыбался так в то время, когда был беззаботен и ничем не обременён, выбирался на конные прогулки и мечтал однажды заглянуть за горизонт. Сейчас его мечты видоизменились, обрели другие очертания, но временами в нём проскальзывало то озорство и авантюризм, которые были ещё до встречи с Хо.       — Это будет очень благородное желание, — отозвался Минхо.       Он не сдержался и, подавшись вперёд, прижался лбом ко лбу Джисона. Хо потёрся кончиком носа о его нос словно кот, выпрашивающий ласку, а после прошептал о том, как сильно его любит. В тот момент Ли не знал, что за ним и Ханом наблюдали. Что, стоя в дверном проходе с коробкой игрушек в руках, Хёнджин улыбался, глядя на столь тёплую и нежную картину.       — Тише. Не шуми, — попросил Джин, когда, спустившись со второго этажа, к нему подошёл Феликс. — Давай дадим им ещё немного времени наедине.       И тот вроде бы даже согласился, но, любопытно заглядывая в гостиную, уронил связку бронзовых бубенчиков, которые с мелодичным бряцаньем разлетелись по полу и, естественно, привлекли внимание Минхо и Джисона. Они обернулись почти одновременно, но если раньше Хан старался увеличить расстояние между ним и Хо всякий раз, когда в комнате оказывался кто-то третий, то сейчас он только добродушно улыбнулся и остался сидеть на месте. Джисон ко многому привык. К Феликсу и Джину в частности. Те были гостеприимными и ненавязчивыми хозяевами, к тому же они его не осуждали и ни в чём не винили, так что они быстро нашли общий язык. Хан был благодарен им за всё, что они для них сделали, и всегда был рад видеть. Сегодня в особенности.       — Мы вас заждались, — произнёс он. — Кажется, у нас сегодня будет много работы.       — Простите, что задержались, — отозвался Джин, склоняясь, чтобы поднять ближайший колокольчик и бросить его в коробку с игрушками, которые некогда любила и оберегала его мать.       Их было немного и на некоторых уже появились трещины, но они всё равно были дороги Хвану, как память о ныне покойных родителях и тех счастливых временах из детства, которые ему посчастливилось пережить в тепле и уюте.       — Вы выбрали очень большую ель, — поднимаясь на ноги, чтобы помочь собрать укатившиеся далеко колокольчики, Хо не переставал улыбаться.       На душе наконец-то было хорошо и очень спокойно. Он был в кругу семьи, в месте, где ему ничего не угрожало, и, наряжая ель в эту ночь, Минхо снова ощущал себя ребёнком.       Когда время уже перевалило за полночь, и его собственные щёки покраснели от выпитого вина, Хо снова прикоснулся к стеклянной звезде, которую вскоре нужно было надеть на верхушку.       — Ты позволишь сделать это нам с Феликсом? — спросил Минхо, подняв взгляд на Джина. Тот лишь усмехнулся и коротко кинул.       — Только постарайся не уронить его. Всё же вы оба немного пьяны.       Он разрешал, но Феликс медлил. Тот поднялся на ноги и хотел сказать, что с дней детства прошло уже много времени и теперь весит он несколько больше, а после решил, что не стоит. В конечном итоге Минхо тоже изменился, стал выше и шире в плечах. Как и раньше, брат вполне мог его удержать. К тому же Феликс по-прежнему ему доверял. Доверял даже сейчас, когда на щеках играл лёгкий румянец и глаза слегка блестели от вина и эмоций.       — Подними меня, — попросил он, подходя ближе, — а после Джисон подаст мне звезду.       Минхо улыбнулся, а после склонился, чтобы аккуратно поднять брата, усаживая того на свои плечи. Он видел, как внимательно следил за всем этим Хёнджин, готовый в любой момент сорваться с места, чтобы подхватить Феликса, если что-то пойдёт не так, но ничего говорить по этому поводу не стал. Хо и сам бы так поступил, если бы кто-то захотел поднять Хана на руки или усадить на свои плечи. Особенно сейчас, когда тот был в положении, и Минхо опекал его сверх меры.       — Совсем не изменился, — хмыкнул Хо, сжимая бёдра Феликса.       И тот на его плечах чувствовал себя так же уверенно, как и раньше. В прошлом он никогда не боялся, что Хо уронит его, несмотря на то, что их матушка всегда тревожилась, этот страх не пришёл и сейчас. Напротив, Феликс улыбался очень ярко, и в его глазах поблёскивали тёплые искры, и ему казалось, что сейчас они вернулись на несколько лет назад в то волшебное и доброе время, когда ещё жили под крышей родного дома и в декабрьские дни точно так же собирались в гостиной, где пахло елью и подогретым вином, где в пиале лежали фигурные пряники, а в коробке поблёскивала стеклянная и ту пору казавшая огромной звезда, очень похожая на ту, которая имелась у них сейчас. Джисон взял её в руки и протянул вверх, передавая Феликсу. И пока тот пытался закрепить украшение на самой верхушке, Хан не чувствовал себя ни забытым, ни обделённым. Глядя на эту картину, он был искренне рад, что у Минхо появилась семья – пусть небольшая, но всё же очень родная. Был рад, что тот наконец-то обрёл свой угол, тепло и, пожалуй, счастье. Он понимал, что шрамы на теле Хо никогда не исчезнут полностью, но на сердце... на сердце могли, и это дорогого стоило.       — Спасибо, — одними губами прошептал Минхо, повернув голову в сторону Хана.       Он всё ещё держал на своих плечах брата, но его взгляд был обращён к Джисону. И слова благодарности тоже. Благодарности за то, что он снова смог на миг прикоснуться к своему прошлому. За то, что вновь мог быть тем, кем был рожден: молодым господином семьи Ли. Семьи совсем маленькой и пока состоящей только из двух человек, но всё же.       Хан улыбнулся ему знакомой добродушной улыбкой, и его взгляд был понимающим и тёплым, и в тёмной радужке отражался глухой блеск стеклянных игрушек и свет восковых свечей. И, несмотря на всё случившееся, он ещё не разучился мечтать и верить. Верить в людей, в чудеса, в то, что слова и желания могут быть услышаны кем-то наверху. И аромат лаванды был живым и пряным. И Джисон точно знал, что если бы судьба дала ему шанс повернуть время вспять, то он бы вновь прошёл по этому пути, чтобы снова оказаться в этой гостиной с рождественской елью и рядом с истинным, который смотрел на него так, словно он был самым прекрасным из того, что существовало в мире.