Это пройдет

Внутренности обожгло холодом, и Вадим, вскрикнув, дернулся от напора. Задышал часто, животом и вроде привык. Хоть и мучительно холодно, что все внутри сводило, хоть распирало кишки и давило живот, было терпимо. Не так уж и сильно текла вода, можно было подстроиться. — Ну что, подбавим водички? Всем телом вздрогнув, Вадим обернулся. — Нет, — выдохнул он, глядя в белесые глаза майора. Те едва заметно сузились — майор прищурился, словно вот-вот рассмеется, но улыбка не тронула ни узких губ, ни глубины светло-голубых глаз. — Ладно, — коротко бросил он. — Зорин, заканчиваем. Если лейтенант и хотел продолжить, то никак это не выказал. С коротким «есть» он подошел к Вадиму, что замер на карачках, и дернул шланг. Вадим взвыл. Ни майор, ни лейтенант никак не отреагировали, ничего не приказали, и Вадим нерешительно оглянулся, еще раз, а потом, шумно дыша от судороги, что сводила живот, медленно, придерживаясь за стену, поднялся. — Одевайся, — коротко сказал Зорин, указав на стопку казенной серой одежды. На него Вадим не смотрел — снова глянул на майора и начал было: — Можно я… — Нет, — отрезал майор. — В камере все личные дела будешь решать. Чтобы не пролить воду, пришлось зажиматься, от этого все внутри ныло, а живот сводило болезненными спазмами. Взяв серые грубые штаны, Вадим выдохнул с мукой, прикусил губу и, поджимаясь, шагнул в одну штанину, потом попробовал разобраться со второй. Наклониться, чтобы подтянуть штаны, казалось невозможным. Живот свело — с ужасом Вадим почувствовал, как по внутренней поверхности бедра потекла теплая капля. Щеки загорелись стыдом. А хуже всего — Вадим чувствовал тяжелый взгляд майора. Голодный, пожирающий. Когда с низом было покончено, дело начало спориться. Серая грубая футболка, сверху фуфайка. На ноги резиновая холодная обувь. Все казенное, но чистое — пахнет дешевым порошком, от которого щекотно в носу. «Хоть бы не чихнуть!» — взмолился Вадим, зажимаясь. Под конвоем лейтенанта и майора он возвращался в камеру. И смысла другого не было майору идти следом, кроме одного — по тяжелому срывающемуся дыханию Вадим понимал, что нравится тому, как с трудом, враскоряку он идет. Как поддерживает живот, как гладит его во время очередного спазма. Они остановились у входа в камеру. Зорин шагнул вперед, чтобы открыть дверь, а Вадим замер и опустил голову. От взгляда майора горело тело, чесалась кожа, что содрать хотелось. — До за-автра, Вадим Алексеевич. Вадим вздрогнул; эхо чужих шагов, а потом такое долгожданное уединение. Облегчение. А на ужин было мясо.

***

Вечером пятого дня Вадима, как и все дни до этого, отвели в кабинет майора. Тот уже сидел на стуле и каким-то поразительным образом умудрялся смотреть на Вадима сверху вниз. За спиной со скрежетом закрылся замок; взгляд Вадима скользнул по кабинету и зацепился за смутно знакомый предмет. Из интернета, из новостных статей знал Вадим, что это. Сделал шаг назад и перевел безумный взгляд на майора. — Не надо, — полузадушено взмолился он. — Пожалуйста, не надо! Уголок губ майора дернулся — тот смотрел так довольно, что понятно было — именно на такую реакцию он и рассчитывал. Подчеркнуто неторопливо он подвинул к себе картонную папку, раскрыл ее, вытянул один лист и положил на другой конец стола. Взял в руки шариковую ручку, снял с нее колпачок и положил ручку на бумагу. — Подпишите, Вадим Алексеевич, и ничего не случится. Мы с вами разойдемся — я домой, вы в камеру. Дам распоряжение, чтобы вам принесли горячий ужин, чаю покрепче. С сахаром пьете, Вадим Алексеевич? А Вадим только с силой зубы сжал. До боли в напряженной челюсти, до нервного тика под глазом. Шел пятый день пыток. Осталось потерпеть еще десять. Глаз снова дернулся, за ним конвульсивно сократилась левая щека, и Вадим влажно и нервно хохотнул. Его глаза слезились даже не от страха, от ужаса. Понимал он, что перед ним, и знал прекрасно, какая это боль. В детстве еще мальчиком он помогал отцу чинить розетку. Схватился неудачно за оголенные провода, и дернуло током от кончиков пальцев до плеча. Одно лишь короткое мгновение, а такая боль — ныло тогда до вечера, еще и отец добавил, отвесив ему подзатыльник. А сейчас Вадиму нужно будет терпеть. Сколько? По времени — неизвестно, а так — пока не утолится голод, которым горят воспаленные светло-голубые глаза. Как же майор наслаждался его страхом! Смотрел, не отрываясь, шумно сглатывал. В кабинете сильно и пряно пахло можжевельником с лавровым листом, и от этого еще сильнее отбросило в прошлое: страх, боль в руке, обидный отцовский подзатыльник и грустный одинокий вечер. — Раздевайтесь, Вадим Алексеевич. Вадим только сильнее сжал зубы, и майор, не скрывая удовольствие, криво усмехнулся. — Нужна помощь? Позвать? Все равно же разденетесь, Вадим Алексеевич, хотите еще отбитых почек? Зубы скрипнули, заболела челюсть. Понимал Вадим, что заставят. Нужно смириться: проглотить гордость, удавить в себе жгучее чувство несправедливости и сделать так, как потребовал майор. И Вадим, опустив взгляд, начал раздеваться. Не торопился, оттягивая неизбежное, но майор его и не подгонял. Дышал шумно, и в кабинете все сильнее пахло можжевельником и лавровым листом. К удушающему запаху одеколона примешивались резкие нотки свежего пота. — Приса-аживайтесь, Вадим Алексеевич. Руки за спину. Ему сковали руки наручниками, веревками привязали к стулу: те витками оплели туловище и лодыжки. Крепко, до ожога. — Так-так, — майор взял в руки ненавистный прибор. — Последний шанс, Вадим Алексеевич. Подпишете? Страшно так, и смотреть невыносимо, и взгляд не отвести. Майор коснулся кончиками пальцев аппарата, огладил так нежно, протянул провод к груди Вадима. — Вот тут, — он коснулся клеммой предплечья, другой плеча. — Будет почти не больно. На грудь легла шершавая сухая ладонь. Прошлась по грудной клетке, остановилась слева у сердца. Поднималась и опадала с частым паническим дыханием Вадима. А на безымянном пальце тускло сияло золотое кольцо. Есть семья у этого чудовища. И Вадим сейчас не думал о боли — только понять пытался, как эта сволочь домой потом вернется, жену поцелует, обнимет детей. «Урод ненормальный… Ублюдок…» — Будет не слишком больно, — с удовольствием повторил майор, — но опасно. Сверху всегда опаснее — ток через сердце пройти может. Всем телом Вадим дернулся, тщетно пытаясь вырваться. Глянул на майора бешено и сильнее зубы сжал. Издевается. Конечно, издевается. И сильно пахнет можжевельником, и пряным лавровым листом, и мужским потом, и… возбуждением. Мускусно, тяжело. Невыносимо. — А можем, — рука майора скользнула вниз по телу. Коброй, что кольцами вьется, перед тем как кинуться смертельным броском, его сухая ладонь волнами прошлась вниз, накрыла вялый сморщенный член, сжала до боли. — А-а! — не сдержал крика Вадим. — Тихо, — короткий приказ. Пальцы безжалостно ощупали вялую плоть, вжались в яички, сдавили. — Не надо, — с отчаянием взмолился Вадим, хоть и запрещал себе просить, хоть и знал, что смысла нет. Надежды не было. Майор сильнее сжал мошонку, ощупал яйца, снова сдавил, расплющивая. Вадим же напрягся, сжался весь и поднял полубезумный взгляд на майора. Видел Вадим, как тот голодно сглотнул — его кадык медленно опустился и судорожно дернулся вверх. В духоте кабинета — его пыточной — невыносимо пахло чужим возбуждением, острым, мускусным. — А вот здесь, — голос прозвучал низко, и по спине Вадима прошла волна нервной дрожи, — здесь будет больнее. Очень больно будет. Но безопасно. Вадима тошнило от того, с каким удовольствием майор говорил о его боли. От того, что тот возбуждался. Невыносимо думать, что у этого ублюдка стоит на его мучения. Все его мужское естество восставало против пыток члена и яиц. Словно основной инстинкт подключился — получит сейчас травму, и больше ни детей, ни будущего. С другой стороны, прямой удар током в сердце — это верная смерть. Сомневался Вадим, что откачивать его будут. Поручат Сикорскому написать очередную объяснительную, заодно и повесят на Вадима все нераскрытые дела. Нужно быть сильным, и Вадим, с трудом разжав зубы, выплюнул: — Безопасно. Вот так. Не думать, не решать. Просто повторить слова майора, покориться его воле. Тот усмехнулся, негромко и очень довольно. Затем майор сгреб в горсть его яйца, снова мучительно сжал, затем помассировал, растирая выступивший на коже пот. Одна клемма повисла на коже, затем вторая. Вадим с мукой выдохнул — зажимы больно прищемили кожу, но то, что грядет, гораздо страшнее. И если бы он не знал — если бы Вадим не знал, как мучительно простреливает ток. Кинжалом пронзает и долго еще болит потом. Погладить бы пострадавшее место, помассировать, чтобы боль стереть, но руки Вадима скованы наручниками за спиной, а сам он привязан к стулу грубыми веревками, что стерли кожу в кровь. Отвратительно, с каким удовольствием майор взял пыточное приспособление в руки и начал крутить ручку машинки. От боли перед глазами все вспыхнуло белым. В десятки раз хуже удара в пах, в сотню раз больнее того раза в детстве, когда Вадим схватился голыми руками за клеммы. Обжигающая сознание боль была короткой. Закончилась она быстро, оставив после себя пульсацию и ноющее чувство, которое хотелось стереть. Против воли Вадим дернулся в путах, больше всего желая дотронуться до пульсирующих остаточной болью яиц. В тот же момент майор схватил его за волосы и вздернул, заглядывая в мокрое от пота и слез лицо. Наклонился ниже, обдал кофейным дыханием и шепнул горячо на ухо: — Не подписывай ничего. Я еще не наигрался с тобой. Жестокая рука разжалась, и выдохнуть бы с облегчением, но пах прорезала новая вспышка боли. Вадим закричал. Каждый следующий раз дольше предыдущего, увеличивались и паузы между ними. Все тело Вадима мокрое от холодного пота, на лице к нему примешивались выступившие слезы и слюни. Во рту отвратительный вкус крови, а перед глазами мелькающие черные мушки. Даже во время короткой передышки казалось, что его продолжают мучить статикой. Больно. Больно, больно, больно, и нет этому конца. Его прострелило болью, словно молнией ударило: от мошонки по члену, затем вверх по позвоночнику, взрываясь красной пульсацией перед глазами. Вадим уже не кричал — орал во весь голос, бешено вырываясь. Затрещали веревки. Боль долго не могла схлынуть. Не становилось ни капли легче, и Вадим думал только о том, что короткая передышка вот-вот закончится, и снова ему страдать. Он больше не может. Не может он больше. И Вадим поднял красные заплаканные глаза на майора, облизал сухие губы и уже открыл было рот, чтобы взмолиться, но осекся. В прозрачных глазах горел огонь. И тогда Вадим склонил голову, подбираясь, готовясь к неотвратимому. Шаг, второй, майор зашел к нему за спину, и Вадим смог наконец-то вдохнуть полной грудью. Тот освободил ему руки, отвязал ноги, снова обошел и бросил короткое: — Поднимайся. И Вадим хотел бы послушаться, только ноги затекли, а от боли все еще сводило в паху, жгло по позвоночнику. Он оступился, упал на колени — в то же мгновение перед глазами потемнело, и Вадим начал заваливаться на бок. Остановило его падение чужое горячее тело. Влажной щекой он прижался к твердому бедру, вдохнул уже хорошо знакомую смесь запахов одеколона и мускусного возбуждения. Щекой он почувствовал, как по телу майора прошла судорога.