Это пройдет

Когда на следующий день Вадим не получил воды ни на завтрак, ни на обед, его охватила паника. Опять пытки слишком соленой едой, от которой так мучительно хочется пить, опять издевательства. После страданий прошлого дня болело все тело — в паху тянуло, член и яйца покалывало фантомной болью. Чтобы прийти в себя, Вадиму было нужно мясо, хоть какое-нибудь, фарш, ливер — не важно. Еще сон и, конечно, вода. Мясо, если бывало, то совсем редко, о крепком сне не приходилось даже мечтать. А теперь еще и пить не дают. С трудом Вадим дождался их ежевечернего допроса. С каждой пройденной минутой становилось страшнее: потели ладони, сколько их ни вытирай о казенные серые штаны, и пульс то частил, то испуганно замирал. Так и на пороге кабинета, где проходили допросы, сердце Вадима замерло и часто-часто забилось, когда он увидел, что на столе стоит бутылка минеральной воды. Майор, должно быть, сделал пару глотков, потому что пузырьки воздуха собрались на стенках бутылки, иногда отрываясь и устремляясь к поверхности. Вадим с мукой сглотнул. — Пожалуйста, — взмолился он. Когда майор посмотрел ему в лицо, Вадим заметил, что взгляд его довольный, лишенный обычной жесткости. Уголок губ дернулся вниз. — Пить хотите, Вадим Алексеевич? Вадим снова сглотнул, судорожно, насухую. — Жа-аль, что здесь только одна бутылка. Вадиму нужна была вода. Без воды он не выживет. Не продержится эти десять дней. Умрет. И он сделал несколько шагов к майору, читая в его лице, что он хочет. В намеке на ухмылку, в едва заметных морщинках в уголках глаз Вадим видел его желание. Подошел ближе, опустился на колени и, не отрывая взгляда, посмотрел майору в лицо. — Пожалуйста, товарищ майор, — взмолился он, — разрешите мне пару глотков. — Па-ару глотков? — с нескрываемым удовлетворением повторил майор. Вадим снова сглотнул. Бутылка с такой желанной минеральной водой была так близко и в то же время так далеко. И не взять ее, даже не посмотреть на такую далекую и нужную, потому что майор поймал его в капкан своего довольного взгляда. Глаза его загорелись больным интересом, голодом, и майор, не глядя, потянулся к бутылке, взял ее в руки. По телу Вадима прошла волна дрожи — на лице мука: губы его задрожали, искривились, то ли в беззвучном крике, то ли в попытке не закричать; брови изогнулись, изломились, все лицо, казалось, стянуто болью. А майор не отводил взгляда. Наслаждался каждым мгновением страдания, во время которого внутри Вадима что-то ломалось. Он медленно, словно с издевкой, открутил крышку и поднес бутылку к иссушенным губам. Когда желанное было так близко, Вадим резко выдохнул — руки его взлетели вверх, чтобы схватить бутылку и сделать такой жизненно важный глоток. И в то же мгновение майор отодвинул бутылку. С сухих губ Вадима раздался полный боли и разочарования стон, майор же выглядел крайне довольным. — Ну-ну, Вадим Алексеевич, — с наслаждением протянул он. — Не так. Руки за спину. И Вадим послушался. На коленях, со сложенными за спиной руками, он поднял на майора умоляющий взгляд и приоткрыл рот. Уголок тонких губ дернулся. Майор поднес бутылку ко рту Вадима и наклонил ее — такая желанная, немного соленая и вкусная вода потекла внутрь, освежая, насыщая влагой. Против воли Вадим подался вперед, лишь бы получить еще глоток. Тут же майор бутылку убрал. Понял Вадим тогда, что от него требуется, и снова выпрямился и покорно, просительно посмотрел на майора. — Хорошо, — похвалил его майор. — Схватываете на лету, Вадим Алексеевич. Его поили медленно, так же неторопливо рука майора гладила собственный пах.

***

В седьмой раз они встретились вечером. Майор был резок и груб. Схватил Вадима больно за предплечье, дернул на себя и, заставив убрать руки за спину, заковал их в наручники. Пнул под колено так, что Вадим упал, потом ударил между лопаток. Вжимая колено в поясницу Вадима, он оплел его ноги веревкой, а после примотал цепь наручников к путам на лодыжках. Вадим дышал часто, рвано. — Не надо, — осмелился попросить он. И в тот же момент жестокая рука вцепилась в отросшие пряди на затылке, вздернула, и майор шепнул ему на ухо: — Не подписывай. Даже не думай ничего подписывать. Не хочу лишаться такой игрушки. Кулак майора разжался, и Вадим не успел вовремя остановиться — ударился скулой о пол, застонал. А майор поднялся, пнул снова и отошел к стулу. Тот скрипнул, а потом стало тихо. Только рваное дыхание Вадима — под ним уже натекла лужа из слюны и слез. К его сдавленным стонам скоро присоединился мерный влажный звук и тихие ругательства. Сколько времени прошло, Вадим не знал. Казалось, вечность, потому что сначала руки и ноги словно отнялись, потом заныли, и все сильнее, сильнее. Пытку прервал поворот ключа в замке. Со скрежетом, неторопливо. Дверь открылась — до Вадима донесся удивленный мужской голос. — Развлекаетесь, тащмайор? — А вам собственно, что, Борис Никитич? Борис Никитич хмыкнул и зашел внутрь. Снова поворот ключа в замке, снова скрежет. Скрипнули половицы — Борис Никитич, должно быть, подошел ближе и пнул Вадима мыском форменного ботинка. — Так восьмой час уже идет, а у вас тут свет горит. Вот я и спрашиваю Зорина, чем это наш товарищ майор занят, а Зорин говорит: допрашивает подозреваемого. Борис Никитич рассмеялся своим низким, приятным голосом. Помолчали оба, а потом Борис Никитич добавил: — Давайте в два смычка, что ли, отдерем его? Вадим вздрогнул всем телом, извернулся до боли в шее и глянул на мужчину. Тот смотрел сверху вниз, довольно, с насмешкой. Он был старше майора, крупнее, может, и по званию выше — погоны не разглядеть. На лице оспины и шрам рваный у уголка губ, что сейчас насмешливо тянулся вверх. — Нет… — со страхом выдохнул Вадим. Снова тишина, только в этот раз напряженная — с каждой секундой тревога росла и взорвалась чистейшим ужасом, когда майор ответил. — А, давайте. Вадима трясло. — Не надо-не надо, — частил он, глотая слезы. — Не надо-не надо-не надо… Сзади усмехнулись. Полоснули ножом по веревке, от чего затекшие ноги упали — Вадим больно ударился коленями. — Пожалуйста… Он бился, дождевым червяком извивался на изъеденном временем линолеуме, силясь поймать взгляд майора. Но всегда был только этот Борис Никитич, и его черные смеющиеся глаза, и оскал, подчеркнутый шрамом. Он сдернул с него штаны, и все стало по-настоящему. Ничего не изменится, никто его не спасет. Не было ни сил, ни воли, чтобы злиться, и Вадим задушено плакал. — Насухую не люблю, — пробасил Борис Никитич. — Кровища везде. С говном перемешанная. — Не будет говна, — ровным голосом сказал майор — спокойно так сказал, словно о погоде говорили. — Накануне мы ему хорошо с напором жопу промыли. Борис Никитич хохотнул. Сзади зашелестели пластиком. — О, гондон со смазкой, — довольно присвистнул Борис Никитич. — Ну, отлично. Он схватил Вадима за плечо и рывком поставил его на колени, прижимая грудью к полу. Пнул по внутренней стороне бедра, заставляя развести ноги, и без намека на подготовку, без каких-либо прикосновений приставил член к сжатой дырке и двинул бедрами. Вадим закричал. Больно, как же мучительно больно. И отвратительно понимать, что его силой берет мужчина. Его насилуют. Насилуют. Казалось, что это что-то невозможное, что-то, что случается только с женщинами. И никогда не случится с Вадимом. Как же он ошибался… Полицейский с силой ударил его в бок, и Вадим с болью выдохнул. Вдохнуть попытался, но не получилось ничего — что-то внутри пережало. Задергавшись, Вадим попытался опереться о плечо и подняться, развернуться, вдохнуть. Его ударили снова. — Кончай зажиматься, блядь, — выплюнул Борис Никитич. — Весь хуй мне пережал, с-сука! Чаще задвигался, потом во вкус, видимо, вошел, потому что хохотнул и предложил майору: — Присоединяйся, тащмайор, растянем эту дырку вонючую. Майор ничего не сказал. Только шаги, шорох одежды и руки на обнаженной коже, сухие и теплые. — А-а-а! — закричал Вадим, когда перед глазами разлилась кровь. Он крепко зажмурился и больше глаз не открывал, пока его тело щипали, сжимали, раздирали на куски. Его обволакивали чужие стоны, хрипы и запах. Тяжелый, гвоздичный и сладкий, и другой — можжевельник с лавровым листом. С очередной вспышкой боли Вадим протяжно застонал и задергался, вслепую тыкаясь в чужие руки. Снова и снова, и везде тошнотворная гвоздика. И вот свежо и пряно запахло деревом, и Вадим, не открывая глаз, ткнулся в теплую ладонь. На контрасте с болью, раздирающей его сзади, рука прошлась ласково, стирая слезы. Легко скользнула по шее, накрыла поднятое сведенное плечо. Казалось, это не кончится никогда. Бесконечно растянутая во времени и пространстве пытка. И только стоны, хрипы, боль и теплая, пахнущая лавровым листом ладонь. А потом все закончилось. Словно издалека смех и шорох одежды, разговоры, снова смех. Не заметил Вадим, и когда ему освободили руки, развязали ноги. На ягодицы шлепнулась мокрая тряпка, и только тогда Вадим медленно зашевелился. — Вытрись, — сказал майор. Приподнимаясь на локте, Вадим посмотрел в его сторону — тот выглядел не так, как обычно. Может, это утоленный голод, который исчез из его взгляда, но майор выглядел незаинтересованным, даже раздраженным. Темно-синий китель застегнут неправильно — пропущена пуговица, и почему-то именно на этой детали Вадим и зациклился. Не растирал ноющие руки и ноги, не вытирал проступившую кровь — глаз отвести не мог от этой пуговицы. Майор его тупой интерес заметил, цыкнул и перестегнулся. — Давай, живее, — сказал он раздраженно и отвернулся к папке. Абсолютно бесцельно, бессмысленно он перекладывал листки, которые видел до этого десятки раз, а Вадим, постанывая от боли, пытался вытереться. Только вот даже прикоснуться больно было. Ощупать бы, что там — насколько все плохо, только даже мысль об этом вызывала волну дрожи и тошноту. Часто задышав, Вадим попытался переждать очередной приступ, сглатывая кислую слюну. Потом он медленно, очень медленно поднялся и натянул штаны. — Дырку свою заткни, — внезапно близко раздался голос майора. Подняв взгляд, Вадим увидел, что тот стоит напротив. «Мы одного роста», — тупо и невовремя подумал Вадим. Отчего-то стало смешно. В руку ему вложили клетчатый платок, от которого, как и от майора, пахло можжевельником и лавровым листом. — Быстрее, — одернул его майор. — А то натечет крови, как с пизды. Поморщившись, Вадим платок скомкал и заткнул его между ягодицами, штанами прижал поплотнее, а там видно будет. — Пей. Оглянувшись, Вадим увидел, что на столе бутылка воды и таблетки. Не задавая вопросов, он выпил пару и воду до конца допил. И хоть мутило, хоть кружилось в голове, оставить воду он не мог. Кто знает, что придет майору в голову на следующий день. Тот почему-то был зол. Раздраженно схватив Вадима за предплечье, майор сжал его и подтащил к выходу. — Свободен, — резко бросил он. А рука на предплечье такая теплая. Перед глазами замелькали черные мушки. Замельтешили, укачивая, и Вадим, охнув, привалился к майору. А потом погас свет, и его обдало пахнущим можжевельником теплом.