Это пройдет

Клетчатый платок весь пропитался кровью. С отвращением Вадим отбросил его в сторону, зад же заткнул свернутой в несколько раз грубой серой бумагой. Все внутри ныло. Кишки тянуло, жгло внутри и снаружи. Хотелось бы охладить боль водой, но воды не было. Долго не приносили еду, и Вадим уже не ждал. Лег на бок, лицом к стене, подтянул ноги к груди — казалось, что так легче. Со временем начали действовать лекарства, и Вадим, уткнувшись в собственное предплечье, от которого тепло и по-домашнему пахло можжевельником, скоро заснул. Проснулся он от голода и накатывающей боли. Поморщился, встал, чтобы справить нужду и поменять бумагу. Та в бурых пятнах, и от мысли, что больше не кровит, стало легче. На полу для него уже стояла миска с макаронами по-флотски и бутылка воды. Резко, словно еду и питье могут в любой момент отобрать, Вадим бросился к миске и, встав на колени, взял ее в руки. Садиться было больно — на коленях лучше. И пусть синяки, пусть ноет — неважно. Главное сейчас наесться и утолить жажду. И Вадим ел торопливо, особо не жуя, да и не надо было стараться — макароны разваренные, мясо мелкого помола. Но как же вкусно! Послевкусие мяса было жаль запивать водой, но теперь Вадим постоянно боялся, что в любой момент майор может дать распоряжение, и воды больше не будет. А будут пытки. Хватит. Сил не было больше терпеть. Вадим потерялся в днях — мучительно вспоминая пытки, загибал пальцы, подсчитывая встречи с майором. Выходило, что их следующая встреча восьмая. Восьмая и последняя — так решил Вадим. Интересно, но, когда он определился, стало легче. И боль терпеть было проще, и как-то спокойнее. В кабинет, где его пытали все предыдущие дни, он шел без страха. Майор уже был внутри. Бросив короткий взгляд на Сикорского, кивнул, и лейтенант завел Вадима внутрь. Вадим осторожно сел на край стула, перенеся большую часть веса на бедро, и все равно, как бы ему ни было больно, как бы плохо он себя ни чувствовал, руки ему сковали. Хорошо, что не сзади — так можно было держаться за край стола, сохраняя равновесие. Дождавшись, когда лейтенант выйдет из кабинета, Вадим посмотрел на майора — храбрясь, прямо в глаза — и уверенно сказал: — Я подпишу. Тот нахмурился. — Признание. Давайте его, я подпишу. И хоть Вадиму и казалось, что сейчас все будет хорошо. Майор обрадуется закрытому делу, его покормят, дадут воды, может, даже к доктору отведут, но все пошло совсем не так, как думалось Вадиму. Майор разозлился. Тонкие губы искривились в гневе, опасно сузились светлые воспаленные глаза. — Рот свой закрыл! Вадим глубоко вдохнул и настойчиво повторил: — Я хочу во всем признаться. Дайте мне этот чертов лист! Вместо листа Вадиму дали по уху. Снова зазвенело, запульсировало болью — а перед глазами искрит. — Я тебе что, мля, сказа-ал? — неприятно протянул майор, опаляя своим дыханием. — Не сметь, с-сука, не сметь ничего подписывать! Учудишь херню какую, дырку твою на паяльник натяну, ты понял меня? Оставалось только кивать, смаргивая слезы. Еще один удар — в этот раз не такой болезненный, обидная пощечина. Вадим вздрогнул и сжался. Если бы была надежда, что он сможет разжалобить майора, Вадим бы умолял. В ногах бы у него валялся, только смысла не было никакого. По блеску в светло-голубых глазах, по кривой ухмылке понял Вадим, что тот придумал очередную пытку. Оставил его одного на несколько долгих минут, а вернулся жутко довольный — в руке майор держал противогаз. — Что, Вадим Алексеевич, поиграем в слоника? Как бы Вадим ни храбрился, как бы ни держался, против воли по лицу потекли слезы. — Не надо, прошу вас… — все же попробовал упросить майора. И тому понравилось. Видел Вадим, как удовольствие судорогой прошло по его телу — тот выдохнул резко и накрыл ладонью собственный пах. — Как же я хочу посмотреть, как ты извиваешься. Потанцуешь для меня, м? Вадим не вырывался, пока его привязывали к стулу, только поморщился от боли, прорезавшей живот, когда вес тела пришелся на пострадавшую накануне дырку. А слезы — слезы текли без остановки, расплываясь темно-серыми кляксами на поверхности казенных штанов. Когда майор надел на него противогаз, Вадим тут же рефлекторно дернулся и втянул воздух. Пока еще не перекрытая трубка позволила вдохнуть. Дышалось труднее, но все еще дышалось. Резиной воняло, чужим потом и еще чем-то страшным, горьким, жгучим. Знал Вадим, что особенным развлечением было пшикнуть внутрь чем-то вроде перцового спрея и заткнуть потом шланг. «Нет… Только не это…» Вадима трясло. Через мутные стекла линз, из-за собственных слез майора почти не различить. Темная клякса и ничего на периферии. А в следующее мгновение воздуха не стало. Дернувшись, Вадим на мгновение замер, попробовал снова вдохнуть и, когда не получилось, забился. Веревки врезались в туловище, запястья оцарапаны наручниками, но ничего этого Вадим не чувствовал. Понимал только, что не нужно майору больше никакого признания и дело закрыть ему не надо. Только муки Вадима представляют для него интерес. И не просто интерес — вызывают больное садистское наслаждение. А значит, он будет и дальше мучить Вадима. И вроде логично, понятно, только в агонии удушения не верилось, что майор его отпустит. Вадим был уверен, что задохнется в этом кабинете. Когда по гофрированной трубке пошел прохладный воздух, Вадим часто задышал. И плевать ему было на запах застарелого пота и вонь резины. Все равно. Только дышать. Дышать. Дышать. Очередной вдох обжег полость носа, огнем опалил глаза. Вадим закричал бы, только все внутри поднялось, глотку пережало — измученное тело, как могло, спасалось от пытки ядом. По лицу текли слезы, и, казалось, кислотой кожу обжигали. Вадим бился в путах, рвался тщетно и не думал даже, что своими трепыханиями только доставляет садисту удовольствие. Не было времени думать. Да и ни одной мысли не осталось в воспаленном сознании — только ужас, борьба с самим собой, с инстинктами. Ведь тело, глупое тело, пыталось сделать такой жизненно важный вдох и тут же пугалось боли, которая раскаленным металлом текла по носовым пазухам, горлу. Когда снова в трубку хлынул холодный воздух, Вадим зарыдал. Сопли, которые приходилось сглатывать, обжигали горло. Вадим ничего не видел — боялся, что ослеп. В этот раз майор дал ему больше времени, чтобы продышаться. Потом пытка повторилась заново. Поначалу Вадим вдохнул и, почувствовав знакомое жжение, испугался, но жгучие нотки оказались отголосками предыдущей пытки. Опять судорожные вздохи, опять тщетные попытки вырваться. А потом все закончилось. Майор сначала дал ему продышаться через трубку, не снимая противогаз. Потом же стянул глухую маску с покрасневшего мокрого от слез и пота лица Вадима. В туманной дымке слез Вадим разглядел очертания склонившегося над ним майора. Правого глаза коснулось что-то мягкое, влажное, и Вадим бешено дернулся. — Сидеть, — приказал майор. — Это содовый раствор. Полегчает. А внутри словно натянутая струна задрожала, завибрировала, резонируя в груди, и Вадим горько разрыдался. Он никак не мог понять, зачем так мучить, чтобы потом лечить. За что майор так с ним? Вадим же человек, он живой! — Я же живой… — страдальчески скривившись, прошептал Вадим. — Живой… А затылок поддерживала теплая жесткая ладонь. — Живой, — согласился майор, промывая ему глаза. Контраст жестоких пыток и осторожных прикосновений к лицу сводил с ума. Все внутри дрожало, рвалось в разные стороны. Орать хотелось, материться, проклинать и майора, и всю извращенную систему, где могут так издеваться над человеком. И в то же время ласковые прикосновения не давали слезам перестать течь. Хотелось прижаться к теплой ладони, выпросить утешение, умолять о спасении. И только тлеющий огонь удовлетворенного голода в белесых глазах давали Вадиму понять, что все это тщетно.

***

И на девятый день ему не разрешили ничего подписать. Майор снова заставил его раздеться и привязал веревками к стулу. На столе грелся паяльник. — Н-не н-надо, — умолял его Вадим, давясь слезами. — Не н-надо, прошу! Не мучайте меня! А тот сглатывал голодно и внимательнее всматривался в покрасневшее лицо Вадима. Ни на секунду взгляда не отводил, словно боялся пропустить хоть мгновение страданий. — Боитесь, да, Вадим Алексеевич? Майор поднес раскаленный паяльник к соску и остановился в паре сантиметров. Вадим же боялся даже вдохнуть. Замер, дыхание задержал, лишь бы грудь не шелохнулась — лишь бы не прижгло металлом нежную плоть. — Отвечай, — приказал майор. — Боишься меня? А Вадим закусил губу и с отчаянием глянул на майора. Все его лицо дышало похотью. Он провел паяльником вниз, все так же не касаясь кожи, очертил ребра, опустил ниже к члену. Вадим напрягся, снова замер, а потом в отчаянии закричал. — Пожалуйста! Не калечьте меня, умоляю, только не там! Майор хмыкнул и перевел голодный взгляд на кривящееся в ужасе лицо Вадима. — Что, Вадим Алексеевич, воспользоваться своим обмылком планируете? Не таясь, Вадим плакал и шмыгал носом. Жало паяльника очертило член, переместилось на поджавшиеся яйца. И хоть паяльник не касался кожи, она, такая чувствительная, реагировала на близость жара болью. Все нервы словно оголены, ведь в каждую секунду майор может его обжечь. Кастрировать. Сердце билось о грудную клетку — не переставая, текли слезы. Голос майора стал тише и как-то ниже, опаснее. — А как же ваша готовность в тюрьму сесть по чистосердечному? Там тебе только жопа твоя дырявая пригодится. Зачем такой дырке хуй? И снова паяльник поднялся к члену. Майор заголил его и поднес жало к открывшейся головке. — А-а-а!! Вадим кричал, бился в путах, рыдал и молил майора не делать этого. — Прошу-прошу-прошу! — частил он, давясь рыданиями. — Пожалейте меня! Товарищ майор… прошу… Их взгляды встретились, и Вадима сначала обожгло огнем в глубине светло-голубых глаз, потом жалом паяльника. Кабинет взорвался криком. Майор прижег ему руку. Чуть выше запястья. Выключенный паяльник упал на пол, прожигая линолеум, а майор, рыча и тихо матерясь, вытащил свой член и начал двигать рукой. Ему хватило пары движений, чтобы кончить на воспаленное ярко-красное пятно ожога. Перед глазами Вадима потемнело.