Это пройдет

Больше Вадим не пытался ничего подписать и позвать никого на помощь не пробовал. Покорно раздевался, когда приказывали, подставлял тело под удары, терпел все, что для него придумывал майор. И хоть Вадим и ненавидел себя за малодушие, но не мог он не почувствовать облегчение, когда все было решено. Стоило покориться чужой воле, и сразу стало легче. Терпимо. Его больше не лишали ни воды, ни еды, и знал Вадим всегда, что все пройдет. Пытка обязательно подойдет к концу, ведь ей на замену придет другая. Фантазии майору было не занимать. Дней Вадим больше не считал, не отмечал в памяти, сколько встреч с майором прошло. Без финала, четкой грани, за которой свобода, что раньше так жаждал Вадим, все было лишено смысла. И он покорно терпел. Послушно выполнял приказы майора: подставлялся под удары ремнем и дубинкой, терпел жалящие укусы электрошока, извивался в путах, трепыхался вздернутый на веревке, задыхался с надетым на голову пакетом и всегда понимал — пытка закончится, ведь скоро, совсем скоро должна начаться очередная. Так и этим вечером. Майор связал его в хорошо знакомый «конверт»: опутал веревкой лодыжки и привязал их к цепочке наручников, что сковывали руки за спиной. Лежал Вадим на животе, прогнувшись в пояснице, от чего так тяжело было дышать. А время текло так странно, что иногда казалось, часы прошли, в другой момент же ощущалось, словно мгновение застыло в вечности. Тянуло ноги, и руки затекли. Когда иголочками начало колоть бедра, Вадим заерзал и, словно неваляшка, начал перекатываться из стороны в сторону. Места себе никак найти не мог. Сильнее подался в сторону и мазнул голой рукой по колену майора. Резко, со свистом втянул воздух и отпрянул, будто его обожгло. А майор все смотрел, и Вадима пугал хищный блеск его глаз. Под тяжестью его взгляда не шелохнуться, и Вадим замер, ощущая, как накатывает болезненная ломота в теле. Передавленные ступни теряли чувствительность, ныли вывернутые плечи. А потом с громким скрежетом открылась дверь. — Так-так, — с улыбкой протянул его недавний насильник. — Вечер пятницы, а вы домой не торопитесь. Майор выдохнул резко, так же нервно дернулось его колено, задевая напряженное плечо Вадима. — Что это ваш подозреваемый все никак не признается? — с насмешкой спросил он. — А может, подтолкнуть его в сторону правильных действий, а, тащмайор? Давайте по-быстрому выебем его в обе дырки, сразу и подпишет все. Как раз и поза подходящая. Резко выдохнув, Вадим дернулся и прижался щекой к ноге майора. Внутри все свело от ужаса и воспоминаний о той боли — у Вадима до сих пор иногда ныло внутри, а если опять до крови раздерут? По телу прошла крупная дрожь, ведь никак не помочь себе, не спрятаться. Скованный по рукам и ногам, вывернутый, обнаженный, подставленный. Не спастись. Щекой Вадим почувствовал, как легко дернулось в сторону колено майора. — Я вот запамятовал, у вас, Борис Никитич, отпуск когда начинается? Полицейский удивленно приподнял бровь. — Так сегодня последний день был. Майор кивнул. — А вот подпишет все господин Одинцов, тогда будем с вами над отчетами сидеть. Вызовут вас в понедельник, а, может, и на неделе. Борис Никитич недовольно поморщился, затем и вовсе скривился, словно завоняло под носом. — Умеете же вы, тащмайор, настроение испортить. Хмыкнул, а потом махнул рукой. — Ладно, развлекайтесь. С оглушающим железным лязгом закрылась дверь, и Вадим нервно выдохнул. Только сейчас он понял, что все это время задерживал дыхание. Легкие жгло, в глазах плясали черные точки. Борясь с накатывающей дурнотой, Вадим тяжело привалился к чужой ноге и закрыл глаза, когда его макушку накрыла горячая ладонь. Пальцы взъерошили волосы, помассировали кожу. Приятно — в круговороте страданий такие моменты были редкой отдушиной. Пальцы с нажимом прошлись по затылку, размяли затекшие мышцы шеи, очертили сведенные лопатки. — Сейчас я тебя развяжу, — пообещал майор, и сердце Вадима забилось чаще, радостно, когда тот добавил: — Только нужно еще немного потерпеть. Справишься? Так разве был выбор? И Вадим отерся щекой о грубую ткань форменных брюк. Абсолютно голый, Вадим лежал на столе. Голова наклонена, и от крови, бьющей в висках, все слышно глухо, как под водой. Край стола передавливает бедра, а потом горячая сухая ладонь обхватывает лодыжку, и словно издалека доносится: — Терпи. Первый удар дубинкой пришелся по своду стопы. Такой короткий и в то же время пронизывающий. Горло свело, и вместо крика вырвался лишь шумный выдох. Второй удар — боль Вадим ощутил не сразу, с секундной задержкой, но все равно она, ослепительная и яркая, его настигла. По подошве словно кипяток разлился. Майор продолжил бить. Когда Вадим начал стонать и в голос плакать, пальцы разжались, и, лишенная поддержки, нога стукнулась о пол. Вадим закричал. Сзади резко втянули воздух, и обнаженной ягодицы коснулись теплые пальцы. Прошлись легко, вниз по бедру, под коленом, очертили икру и безжалостно обхватили щиколотку. Пытка продолжилась. Первый удар по левой стопе ощущался ярче — когда знаешь, чего ждать, боль словно в десять крат усиливается. А может, это опасливое ожидание ее обостряет. С каждым ударом Вадим рвался вперед, цеплялся за край стола, стонал и надеялся, что вот-вот все закончится. — Подними правую ногу, — приказал майор, и внутри все упало. Ноги сводило судорогой, пока майор попеременно наносил удары. Размеренно, с силой, и боль такая глухая и давящая, словно ноги медленно варят. Ступни уже горят и дрожат, и кажется, что вот-вот внутри рассыплются кости. Вадим вспотел. Мокрый и липкий, он извивался на столе и ждал, когда боль накроет полностью. Застит жаркой пеленой сознание, и тогда только тишина и покой. А потом внезапно для Вадима все закончилось. Боль схлынула, оставив только жгучее покалывание, как когда летом по раскаленному песку до кромки воды пробежишь. А потом по горячим стопам чувствительно прошлись чужие пальцы, с нажимом, с силой. Обхватили лодыжки и подняли стопы выше. Почувствовав влажное дыхание на подошвах, Вадим вздрогнул и в ужасе распахнул глаза, когда к чувствительному месту прижались прохладные губы.

***

На следующий день на встречу с майором Вадим шел, прихрамывая. Местами на подошве расцвели синяки и идти было хоть больно, но вполне терпимо. Коридор слишком хорошо знаком, чтобы Вадим обращал на него внимание — не интересовала его и чересчур прямая спина Сикорского. Мысли клубились, плыли, уходили в будущее, к тому, что еще может придумать майор. Против воли Вадим покраснел от воспоминаний о прохладном и влажном прикосновении к собственным избитым стопам. Внутри грудь покалывал то ли страх, то ли предвкушение, когда Вадим переступил порог кабинета, где проводили допрос. Майор сидел за столом. Выглядел он непривычно мрачным. Он глянул на Вадима исподлобья, потом кивнул Сикорскому. — Садитесь, Вадим Алексеевич, — приказал он, когда лейтенант вышел. Нахмурившись, Вадим опустился на стул — тут же перед ним появился лист с мелко набранным текстом. Казалось, что кровь из всего тела прилила к лицу — щеки загорели огнем, в голове поплыло. Должно быть, майор заметил его состояние и ровно сказал: — Не торопитесь. Прочитайте все внимательно. Мелко дрожащими руками Вадим взял лист, но буквы то прыгали, то расплывались, что ни слова было не разобрать. Судорожно вздохнув, он утер мокрые глаза тыльной стороной ладони и снова начал читать. Предложение за предложением, а смысл все ускользал, и Вадим перечитывал один и тот же абзац уже несколько раз, а внутри нарастала тревога, что сейчас майор разозлится, и тогда… — Это протокол задержания. В нем указано, что в рамках расширенной проверки причастность не доказана, лицо освобождено. Вам нужно от руки написать, что с протоколом ознакомлены и на момент освобождения претензий к сотрудникам и действиям по делу не имеете. Пальцы Вадима дрожали — он никак не мог снять с ручки колпачок. Нервничая, он закусил губу и дернул изо всех сил — колпачок отлетел в сторону и, глухо ударившись о стену, упал на пол. С отчаянием Вадим глянул на майора. Тот оставался безучастным. — Не волнуйтесь, Вадим Алексеевич, — спокойно сказал он. — Пишите под мою диктовку, готовы? Вадим готов не был, но все равно кивнул. — С протоколом ознакомлен. На момент освобождения претензий к сотрудникам и действиям по делу не имею. Ручка неприятно скрипнула о бумагу, царапнула, ставя кляксу, пока Вадим выводил ироничное «претензий к сотрудникам не имею». Майор кивнул. — Теперь ФИО ваше. Одинцов Вадим Алексеевич. И подпись. Их разделял казенный стол и криво подписанный протокол, что белел на столешнице. Их разделяли две недели пыток и короткая фраза «претензий к сотрудникам не имею». Вадима мутило. — Все, закончили. Майор поднялся и посмотрел на замершего на краешке стула Вадима. — На проходной вам выдадут ваши личные вещи. Если поторопитесь, то успеете на автобус. Бросив ничего не выражающий взгляд на Вадима, он повернулся к нему спиной и вышел из кабинета, так и не оглянувшись. К проходной Вадима довел Сикорский.

***

На улице уже темно и пахнет снегом. Да и с неба срывается мелкая крошка. Обычные житейские дела — дойти до автобуса, приложить карту, сесть у окна, привалиться к печке и следить за каплей на стекле, в которую совсем недавно превратилась крупная снежинка. Странно, но как только Вадим переступил порог участка, все ощущалось сном. Даже не кошмаром — чем-то странным и муторным, воспоминание о чем тревожит, но не явно, а словно мимолетом. И забыть поскорее хочется, главное — не думать. О реальности того, что было, напоминали лишь жжение избитых накануне подошв и неприятный запах, что шел от одежды. Выкинуть бы ее, да не по карману. Две недели назад Вадим потерял работу и получить бы за отработанные дни, так Арсена даже видеть не хочется. Тошно. От тепла в автобусе и баюкающей вибрации мотора Вадима сморило. Сам не заметил, как закрыл глаза и задремал. И вовремя так его сумкой задели, потому что еще немного и проспал бы. Следующая остановка его. А на улице уже во всю валил снег. Тучи тяжелые, малиновые, и посветлело даже как-то. Вадим устало повел плечами и пошел в сторону дома. Кругом тихо-тихо, и только хруст снега под ногами. И дома все как обычно. Только воздух, несвежий, затхлый, напомнил Вадиму о том, что так хотелось забыть, и он спешно распахнул окна и в комнате-спальне, и на кухне. Пусть протянет хорошенько, наполнит квартиру запахом свежести и озона, и можно будет жить. И Вадим сбросил грязную одежду, засунул ее сразу в стиральную машинку и щедро туда порошка сыпанул — чтобы даже не напоминало о прошедших двух неделях. Хватит. А потом душ. Горячий, ласкающий, такой, о котором совсем недавно мечталось. Не выходило не вспоминать. Когда все мысли только о том, что было, и в холодном свете энергосберегающей лампы отчетливо видны синяки, которыми усыпано тело. И все еще яркий ожог на предплечье — уже не алый, подернулся сиреневой корочкой, но все еще чувствительный. Стоило закрыть глаза, как вспомнилось, с каким удовольствием майор излился на его израненную руку. Пометил его. От жара и влажности Вадиму стало нехорошо, и он, тяжело привалившись к теплой кафельной стенке, сполз по ней вниз. Весь сжался, свернулся клубком на дне душевой кабинки, а сверху его били тугие горячие струи. Под родным одеялом, в собственной кровати заснуть было легко. От постельного белья, которое перед сном поменял Вадим, пахло свежестью, и уютно так было. И в этой мягкой теплой постели, в квартире, которую он запер на оба замка, Вадиму приснился до жути изматывающий сон. Такого кошмара он за все те долгие недели не видел. И не проснуться от него никак. Сцена сменялась другой, и в каждой на главных ролях он и майор. Вадима пытают: бьют током, секут розгами, избивают резиновой дубинкой, душат пакетом, прижигают паяльником ноги. Проснулся Вадим поздним утром отчаянно вспотевший — простынь и подушка промокли насквозь. До обеда он все не мог отойти от гнилостного привкуса недавнего кошмара. Отвлечься пытался: то убирался, то просматривал вакансии. И только когда немного отлегло, и на смену накатывающей тошноте пришел голод, Вадим понял, что еды у него не было. Заказывать не хотелось — сейчас денег впритык, и, собравшись, Вадим пошел по дорожке-проталине к магазину неподалеку. Пока шел, надумал купить макароны и тушенку. Недорого и сытно. А в магазине, на удивление, пусто. Все, наверное, отдыхают. Воскресенье же. «Воскресенье…» Теперь Вадим мог следить за днями без страха. Не считать перед сном, сколько дней прошло, вспоминая не даты, а пытки. Их ежедневные встречи с майором. Ежевечерние. Мотнув головой, Вадим бросил в холщовую сумку пачку макарон и прошел в отдел с консервами. Там он с удивлением заметил, что тушенка не одна — несколько банок, которые ощутимо отличались ценой, и Вадим взял в руку ту, подешевле, и принялся ее крутить, чтобы состав прочитать. А в проходе какая-то светловолосая девчонка схватила коробку киндеров и начала канючить: — Ма-ам, ну давай купим? Ну пожалуйста-а! Вадим оторвался от поиска состава и с интересом посмотрел на кучерявую блондинку, которая подошла к девчонке. У нее на лице узкие прямоугольные очки, как первой учительницы Вадима, и широкая улыбка. — Не знаю, — хитро протянула она, — у папы спроси. Улыбнувшись собственным детским воспоминаниям, Вадим снова начал крутить тушенку, когда девчонка воскликнула: — Па-ап! Смотри какие! Давай купим, а? Интересно стало, купят ей в итоге сладости или нет, и Вадим с отголоском улыбки на лице поднял голову и обжегся о взгляд белесых глаз. Словно лавы стакан выпил — внутренности обожгло, зашумело в ушах. Он был одет в синие джинсы и короткую темную куртку. И смотрел, не отрываясь. У Вадима заходилось сердце. Не верил он, что так бывает. Какая вероятность снова встретиться в городе-миллионнике? А уже на второй день? Вадим истерически хохотнул, чувствуя, как теряет связь с реальностью. И чтобы его добить, кучерявая блондинка положила свою обтянутую коричневой кожаной перчаткой ладонь на его грудь и спросила: — Андрюша, все хорошо? Банка с тушенкой звучно упала на пол и покатилась под стеллаж. Вадим нервно хохотнул. Нет, он точно сходит с ума. Чудовище из его кошмаров носит синие джинсы и обычную куртку. У чудовища есть имя — его зовут Андрей. Андрей. У Андрея светло-голубые глаза и тонкие губы. И уголки опущены вниз. У Андрея русые волосы и седина на висках. Андрей жег его паяльником, душил, избивал, брал силой. Шумно сглотнув, Вадим сделал шаг назад, спиной, все никак не в силах отвести взгляд от его жесткого лица. Еще шаг, еще, и Вадим заставил себя отвернуться. Из магазина он выскочил. Почти бежал и по подернутой льдом тропинке. Пару раз поскользнулся и чуть было в сугроб не упал, но в последний момент удержал равновесие и двигался дальше. Так торопился, словно за ним погоня, но ведь прекрасно Вадим знал, что никто за ним не пойдет, и не вспомнят даже. Один из многих. Просто рабочие дни. Просто служба. Просто подписанный протокол. «С протоколом ознакомлен. Претензий не имею». На горящих огнем щеках Вадима таял снег и стекал холодной водой, заливаясь под ворот куртки. И уже дома, не включая свет, Вадим отбросил холщовую сумку — а в ней пачка макарон, за которые он забыл заплатить. Разделся на пути к дивану и нырнул под прохладное, еще не согретое телом одеяло. Вадима трясло. Этой ночью у его кошмара было имя.