Это пройдет

Если бы Вадима спросили, почему он, промаявшись весь понедельник, вернулся во вторник вечером в тот супермаркет, где накануне встретил майора, Вадим ответил бы просто: заплатить за прихваченную впопыхах пачку макарон. На вопрос — почему же тогда он не взял ее с собой, у Вадима ответа не было. Он долго бродил вдоль рядов, брал товары в руки, вертел, даже названия читал, но ничего покупать не собирался — аппетита не было. Жгущее изнутри волнение покалывало кончики пальцев, заставляло потеть — Вадиму было страшно. И увидеть его снова боялся, и не увидеть тоже. Вадим разглядывал очередную банку, когда его обожгло. Кожей почувствовал присутствие майора спустя долгие минуты бесцельного обивания углов стеллажей. Он наконец пришел. Его взгляд опалил Вадима, и тот встрепенулся, поднял глаза и замер. Он был один. Одет по форме, и страшно так и тошно стало, что Вадим резко развернулся и, обогнув отдел с крупами, бросился к выходу. Боялся, что встретятся у дверей, но майора там уже не было, и Вадим, со смутной тревогой, вышел в кусающий морозом вечер. Он шел по знакомой тропинке, припорошенной свежим снегом — тот приятно хрустел под ногами. Хрусту вторило эхо. Не ускоряя шага, не оборачиваясь, Вадим шел вперед, а внутри все горело от осознания того, что, может, его шаги вторят шагам Вадима. Нервы щекотало то ли волнение, то ли предвкушение, круто замешанное на понимании опасности. Возможно, прямо сейчас майор идет за ним по пятам. Одетый по форме, преследует его словно преступника. Сердце часто и болезненно билось в груди, в паху тяжело от возбуждения. Темно. Дорогу освещали только уличные фонари, льющие на редких прохожих теплый оранжевый свет. Скосив глаза, Вадим увидел длинную синеватую тень на снеге — тень следовала за ним, не отставая. Страшно. Потели ладони, и Вадим запустил руки в карманы, сжимая в правой ключи. Еще несколько метров, и его двор. Пустой вечерний двор, и только горящие уютным светом огни чужих квартир. «Это точно он», — внутренне содрогаясь, подумал Вадим, когда тяжелой входной двери, которую он распахнул, не дали закрыться: его преследователь зашел за ним в подъезд, и его тяжелые шаги глухо отдавались от стен. От волнения Вадим взлетел наверх, но никак не мог попасть ключом в замок; ронял связку, потел и снова пытался открыть дверь, а за спиной тяжелая поступь. Все ближе и ближе. И когда трясущиеся пальцы все же совладали с ключами и замок поддался, Вадим буквально запрыгнул внутрь и закрыл дверь. Прошел по коридору, пытаясь отдышаться, но сердце заполошно билось в груди — ныло избитое тело, огнем горели ступни. Он вздрогнул, когда повернулась ручка, и его преследователь зашел внутрь. Сзади защелкнулся замок, потом второй. Затем два тяжелых шага, и чужие руки легли ему на плечи, потянули вниз уже расстегнутую куртку. Вадим судорожно вздохнул. Горячие твердые ладони сжимали его тело, мяли, щипали, давили, и Вадим умирал. Он старался дышать тихонько, глотать стоны, но даже такие, приглушенные — они отчетливо слышны в тишине его одинокой квартиры. Извернувшись в кольце чужих рук, Вадим нашел в себе смелость посмотреть в его глаза — их голодный блеск по-прежнему пугал, но было что-то еще, что-то, от чего так ныло внутри, тянуло и горело желанием излиться. Медленно и очень осторожно, словно с диким животным управлялся, Вадим положил ладони на ворот шерстяного пальто. Ворсинки были мокрыми от талого снега, и Вадим провел по обтянутой тканью груди. Майор резко выдохнул. Вадим расстегнул одну пуговицу, затем вторую, и вскоре майор отбросил его неловкие замерзшие ладони и начал раздеваться сам, спешно, нетерпеливо. Словно жизненно важно как можно скорее сбросить мешающиеся вещи и прижаться друг к другу телом. Еще не кожей — их разделяли слои одежды. Тонкая шерсть свитера Вадима и грубая форма майора. Вадим робко обвил руками его плечи, майор же сжимал его бока до резких выдохов, болезненных стонов. Они исследовали друг друга руками, трогали, прикасались, запускали ладони под одежду, и на пол падали ставшие ненужными вещи. Сначала китель, потом свитер Вадима, рубашка и нательная майка майора; они спешно сбросили обувь, и Вадим, сжав его горячую шершавую ладонь, повел его в комнату-спальню. Свет включать не стал — достаточно яркого уличного фонаря за окном. Форточка приоткрыта, и в комнате, несмотря на раскаленные батареи, воздух свежий. Пахнет снегом и мужским возбуждением. Они сбросили штаны и белье, и Вадим присел на край разобранного дивана. Рядом сел майор. Полностью раздетый, он не казался таким страшным, и уже смелее Вадим коснулся рукой его твердой крепкой груди. Мягкие волосы щекотали ладонь, и Вадим с удовольствием погладил его. Скользнул рукой вниз и замер, не касаясь крупного налитого кровью члена. Весь увитый венами и такой тяжелый, он заголился и тек. Хотелось коснуться этой яркой головки, тронуть пальцем вязкое предсемя, а может — Вадим мучительно покраснел — попробовать его на вкус. Майор робостью не страдал. Ощутимо хлопнул Вадима ладонью по груди и резко сжал сосок. Вадим закричал — даже в неясном оранжевом свете фонаря видно было, как налился кровью его сосок. Уголок губ майора дернулся вниз, он ущипнул второй сосок, потом сжал оба — до едва терпимой боли — и с наслаждением заглянул в кривящееся лицо Вадима. А у того на глазах выступили слезы. Вадим даже плакать не хотел, чистая физиология, но майор заметил, сглотнул шумно и впервые за все время заговорил. — Как же мне нравится, когда ты плачешь, — в его голосе звучала хрипотца, что бывает, когда слишком долго молчишь: — Так глаза сверкают. Вадим сглотнул, когда майор накрыл его горячие соски своими ладонями и потер их — казалось, наждаком провели. Толчок в грудь и короткое «ложись», и Вадим лег на спину и широко развел ноги. Майор же устроился между его разведенных ног и огладил вставший текущий член. — Крошечный какой, — усмехнулся он, — еще и кривой. Дрочил, наверное, одной рукой постоянно? Мучительно покраснев, Вадим отвернулся и посмотрел в окно. В свете фонаря кружились ажурные снежинки. — Маленький дрочила, — продолжал майор, двигая рукой, — конечно, какая баба даст такому педику с крошечным хуем. В ушах стучало, и член пульсировал возбуждением. Руки Вадима взметнулись вверх, словно он хотел схватить майора, притянуть ближе, почувствовать его тяжелое крепкое тело — не дотянулся. Руки упали на кровать, вытянулись по швам вдоль тела. Майор же положил на ладонь мошонку Вадима, погладил, вызывая волну щекотки и, посмотрев Вадиму в лицо, накрыл другой ладонью. Начал давить. Взялся так, как когда орехи колешь друг о друга, и сжимал основания ладоней, расплющивая яйца. Приподнявшись на локтях, Вадим застонал. Колени дернулись друг к другу, поддаваясь основному инстинкту — защитить уязвимое место. Силой воли Вадим их развел и снова простонал, когда майор, продолжая сдавливать его яйца, легко потер ладонь о ладонь. — Нравится? — с нескрываемым удовольствием спросил он. — Вижу, что нравится. Маленький педик. Боль нарастала, и Вадим уперся пятками в диван, отводя бедра. Стало только больнее: натянулась мошонка, и боль стрельнула вверх по позвоночнику. А давление такое болезненное, такое сладкое. Когда Вадим больше не мог терпеть, майор, словно прочитав это в страдальчески приподнятых бровях, в дрожащих влажных губах, разжал руки и переместил их на текущий твердо стоящий член. Сильнее заголил и принялся с силой тереть своей шершавой ладонью слишком чувствительную головку. — А! — коротко выкрикнул Вадим. Больно было. Майор тер насухую, не легче, не сильнее – с постоянным нажимом тер, мучил его, и Вадим тихо постанывал, дергался, но вырываться не спешил — майор крепко держал его за основание члена. — Кончить хочешь? Морщась от острых ощущений, Вадим кивнул. А майор едва заметно усмехнулся. — Так кончай. И продолжил тереть. Размеренно, жестко. — Не могу так, — со слезами в голосе сказал Вадим. — Не так, пожалуйста, не так… Тот хмыкнул, но мучить покрасневшую натертую головку перестал. — Ладно, тащи крем какой-нибудь или насухую хочешь? Испугавшись угрозы, Вадим резко подскочил и бросился в ванную. Крем нашелся сразу, но возвращаться Вадим не торопился. Не знал он, что придумал майор, и боялся, что тянуть его никто не станет. Пожевал губу и, решившись, щедро смазал пальцы. Боялся, что майор разозлится, если Вадим будет мешкать, поэтому вставил сразу два пальца и застонал. Туго. Потянул себя, как с неопытными девчонками делал, поласкал пальцами, а после вытер остатки крема о живот и поспешил к майору. Тот лежал на боку – на твердом члене презерватив, а взгляд пронзал Вадима. — Что случилось? Покраснев, Вадим подумал, как же хорошо, что в окно льет теплый оранжевый свет — так не видно его смущения. И он мотнул головой, подошел к дивану и замер у края. Смотрел на майора сверху вниз, а казалось — наоборот. Несмело протянул руку и коснуться хотел, но так и не решился. В следующее мгновение его запястье обхватили жесткие пальцы и дернули. Вадим взмахнул рукой, но не удержал равновесие и упал на майора. Тот же выдохнул со смешком и ущипнул Вадима за бок. Снова, снова — часто и очень больно. Толкнул его на спину и навалился сверху, не переставая ни на мгновение то щипать, то тянуть его кожу. — Больно… — Больно? — с удовольствием переспросил майор. — А так? И щелкнул его по мошонке. От неожиданности Вадим не сдержал крик и хотел было руку к ноющему паху прижать и на бок перевернуться, но майор не позволил. Удержал за предплечье, а коленом пнул Вадима по ноге. — Шире давай. Кусая губы, Вадим снова отвернулся к окну, где снаружи во всю мела метель, и раздвинул ноги. Краем глаза он заметил, что майор потянулся к крему, который недавно принес Вадим, и, смазав себя, приставил член к дырке. Присвистнул. — А вы, Вадим Алексеевич, времени зря не теря-яли. Густо покраснев, Вадим прикрыл глаза. И дернулся, когда майор толкнулся внутрь. Не открывать глаза было легче. Расслабиться, дышать и ловить едкое удовольствие от жалящих укусов в шею. А потом по телу разрядом тока прошла вспышка боли. Охнув, Вадим распахнул глаза — майор снова начал терзать его соски. Он щипал их и тянул, кусал, грыз, затем сосал и лизал, чтобы утишить боль. Подготовить полотно для нового мазка. И снова тянул и мучил. А голова Вадима металась по влажной подушке, он дергался под майором и стонал, и когда всего стало слишком много, накрыл его руку, прижимая к груди. «Пожалуйста», — молили его страдальчески сведенные брови. Рука майора выскользнула из-под его ладони и переместилась на член Вадима. Тот охнул и выгнулся. — Тогда сам, — приказал майор, и Вадим покорился. Майор трахал его так глубоко, что казалось до желудка доставал. Не быстро, не больно, очень размеренно и сильно, а Вадим смотрел в его светло-голубые глаза и терзал собственные соски, не в силах ослушаться приказа. Их словно магнитом друг к другу тянуло, и взгляд не отвести. Живот кололо, и член гудел — так отчаянно хотелось выплеснуться, кончить, расслабиться. С очередным глубоким толчком и рыком майора, что нависал над ним, Вадим сжался и с силой выкрутил сосок. — А-а-а! Они кончили друг за другом: сначала Вадим, изливаясь на руку майора, что все еще ходила по его члену, а потом и майор, когда мышцы Вадима начали сжиматься, выдаивая его досуха. Тишина. Только успокаивающееся дыхание и мерный стук сердца. Больше ничего не нужно: ни ласк, ни острого удовольствия, ни боли, только лежать в сладкой неге, и даже двигаться лениво, и думать не хочется. Скрипнул диван, и прохладный воздух обжег влажную грудь с припухшими сосками, алеющими в неясном свете, что тек из приоткрытой двери в ванную. Вздохнув, Вадим перевернулся на бок. А в голове лениво тянутся мысли: и как у майора нашлись силы подняться? И словно вспышками: прикосновение влажного полотенца к телу, скрип дивана и чужое дыхание. Проснулся Вадим, когда за окном серело утро. Стекло все исписано морозом, красиво так, кружевом. А рядом, спиной к нему лежит другой человек. Настоящий, живой. Одеяло сползло на его бедра — должно быть, ночью во всю силу жгли батареи, и тот раскрылся — и теперь Вадим видит его светлую спину со звездной россыпью родинок. Сквозь приоткрытую форточку в комнату ворвался ветер, раздувая легкий тюль, словно парус. Запахло снегом и свежей выпечкой. Через дорогу булочная, и, видимо, привезли свежий хлеб. Голодно потянув носом, Вадим снова посмотрел на родинки-звезды, что разлились млечным путем по светлой коже. Пользуясь тем, что майор спит и спит, по всей видимости, крепко, Вадим осмелился вытащить руку из теплого кокона и осторожно коснулся лопатки, прошелся кончиками пальцев вниз по позвоночнику. — Андрей… — прошептал Вадим, пробуя имя майора на вкус. — Андрей… В сонной тишине его комнаты-спальни раздался тихий с утренней хрипотцой голос: — Сделаешь кофе? Закрыв глаза, Вадим коротко прижался губами к лопатке и шепнул в россыпь родинок: — Конечно, — помолчал и добавил: — Только его сначала купить надо. Не поворачиваясь, даже не двигаясь, майор выдохнул смешок. От сердца отлегло, и Вадим рассмеялся следом, тихо, радостно. Из булочной по соседству пахло свежим хлебом.