Это пройдет

Утром после первой проведенной вместе ночи они обменялись номерами телефонов. И так странно Вадиму было пить принесенный из кофейни кофе и есть свежий хлеб, сдобренный маслом и сахаром, сидя напротив своего недавнего мучителя. Между очередным глотком кофе и третьим или четвертым по счету куском хлеба, майор взял в руки телефон и невозмутимо потребовал: — Скажи свой номер. И Вадим, запинаясь и путая местами цифры, все же продиктовал свой номер, настоящий, правильный, и в следующее мгновение получил входящий от неизвестного абонента. От майора. От Андрея. Без новой встречи они не продержались даже неделю — майор пришел в пятницу. После службы, с запахом мороза от одежды и покрасневшими от ветра глазами, он зашел в прихожую, и от его суровой, облаченной в форму фигуры Вадиму стало не по себе. Он скользнул взглядом по майору, пытаясь зацепиться хоть за что-то не такое страшное, человечное, и получилось — взгляд остановился на ярком пластиковом пакете. Тугом таком, набитом. Проморгавшись, Вадим помог майору снять пальто и, стряхнув подтаявший снег, повесил одежду на вешалку. — Ты со службы? Разуваясь, майор коротко кивнул. — Будешь ужинать? Он покачал головой, а потом обжег Вадима взглядом своих светлых глаз. — Поиграем сначала, потом можно и поесть. По телу Вадима прошла крупная дрожь — крошечными иголочками закололо в паху. «Поиграем…» И сладко, и страшно. Вадим коротко глянул на пузатый пакет. — Иди готовься, — сказал ему майор. — А я пока в душ схожу. И когда Вадим хотел было воспользоваться моментом и заглянуть в пакет, майор невозмутимо подхватил его и унес в ванную. — Полотенце принеси, — донеслось уже через закрытые двери. Встрепенувшись, Вадим бросился в комнату: из шкафа достал стопку выстиранных и отглаженных полотенец — банное, для ног и для лица — и после короткого стука заглянул в ванную. — Прости, — извинился за нерасторопность Вадим. Не знал он, услышал майор его или нет — вода текла ровно, мерно, и Вадим, оставив полотенца на стиральной машинке, вернулся в спальню. Там под звуки льющейся воды маялся, раздумывая, что для него приготовил майор. Мысли постоянно возвращались к загадочному пакету, а в том, что там лежит именно орудие грядущей пытки, Вадим был уверен. Видел он, как загораются глаза майора, когда он его пытает — веревками, электричеством, огнем. Вопрос только один — что будет сегодня? Вадим не заметил, как вода лить перестала. Очнулся только, когда в комнату зашел майор. Глаза Вадима расширились от удивления: одетый в домашнее, светлые спортивные штаны и футболку, он выглядел так обычно. Так нормально. Словно они просто люди. Словно нет между ними двух недель допросов и пыток. А в руках майора был уже изрядно похудевший пакет. — Хочу поиграть сегодня с твоими ногами, — ровно сказал он, нарушая тишину спальни. А потом замолчал, словно дожидался ответа Вадима. Вадим же шумно сглотнул, но ни слова произнести не смог — что-то в горле передавило, свело, и оставалось только кивнуть. Уголок губ майора дернулся. Он кивнул в ответ и нагнулся к пакету. А Вадим замер, задрожал внутри, как натянутая струна, и во все глаза следил за тем, что вытягивает майор. Несколько мотков веревки. Вниз по позвоночнику прошел холодок. Его свяжут. Наверное, сомнения отразились на его лице, потому что майор посмотрел неожиданно остро, цепко и спросил: — Все нормально? Вадим не знал, как нашел в себе силы кивнуть. — Тогда раздевайся и ложись на диван. Раздевался Вадим на автомате — мысли его витали вокруг того дня, когда майор дубинкой избил его подошвы. В моменте было очень больно, страшно, и терпеть тяжело, но уже через короткое время от боли остались только жжение, пара синяков и ощущение ожога, словно от раскаленного на пляже песка. Тогда к ощущениям примешивался ужас бесконечности пыток, сейчас же было легче. «Поиграть», — так сказал майор. Не будет пыток, и издевательств не будет — только игра. Одна игра на двоих. Только расслабиться и разделить их общий опыт. «Все пройдет. Все будет хорошо». И, глубоко вздохнув, Вадим улегся на спину. Загрубевшие кончики пальцев коснулись плеча, прошлись вниз до запястья, и, сжав его в тугом кольце пальцев, майор завел руку Вадима ему за голову. Такое же невесомое прикосновение к левой руке, и майор закинул и ее наверх — прижал запястье к запястью и туго перетянул, приматывая их к деревянной балке-основе дивана. И снова кончики пальцев скользнули от запястья по нервно натянутой руке, щекочуще огладили подмышечную впадину, так же легко прошлись по очерченным ребрам. Вадим вздрогнул — дернулся в сторону, уводя чувствительное тело от прикосновения. Майор же шумно выдохнул. Пальцы огладили плоский живот, прошлись по лобку, по сведенной в напряжении мышце ноги и, наконец, остановились на щиколотке. Взяли ее в кольцо и подтянули к краю дивана. Ноги майор так же оплел веревками и закрепил свободный конец у деревянных ножек дивана. — Попробуй освободиться. Глаза в глаза — непонимание во взгляде Вадима и голод, дикий животный голод в белесых глазах майора. Покорившись приказу, Вадим дернул руками, попробовал подтянуть к себе ноги. Не удалось. В ответ на огонь в глазах майора он дернул сильнее. Тщетно. Уголок тонких губ майора пополз вниз. — Сла-авно, — похвалил он и, подтянув стул к изножью дивана, накрыл влажные холодные ступни Вадима своими горячими ладонями. И хоть Вадим никогда не боялся щекотки, не был особо чувствителен к легким прикосновениям, все внутри подобралось, а нервы горели ожиданием того, что сейчас сделает майор. Он пришел после службы. Наверное, и резиновую дубинку с собой прихватил, чтобы Вадима помучить. «Поиграть», — исправился Вадим. Майор не торопился: уделил внимание каждой стопе. Водил пальцем то легко, словно перышком, то с нажимом, иногда царапая ногтем, вдавливал костяшку большого пальца в особо чувствительные места, и Вадима проняло. Он дышал чаще, и ерзал, и дергал ногами, но все тщетно — майор держал крепко, так же крепко опутывали его и веревки. Когда Вадим уже не мог терпеть, майор, с легкостью почувствовав, что он на пределе, отстранился. Но не успел Вадим с облегчением выдохнуть, как майор запустил руку в пакет — оттуда он достал тонкий прут. Намного тоньше дубинки и гибкий такой. При мысли от того, как жаляще будут ощущаться удары, Вадим шумно выдохнул и повел бедрами. От страха? От возбуждения? Ответ предстояло узнать, потому что майор размахнулся, и прикосновение прута обожгло свод правой стопы. Вадим охнул и дернул ногой — веревка не пускала. Второй удар лег чуть ближе к пальцам, третий вернулся к пятке, и был не такой сильный, как два предыдущих, но Вадим облегчения не чувствовал — вся стопа горела огнем, дрожала, и, казалось, кожа до крови лопалась. Увлажнились глаза, и Вадим часто заморгал, потом утерся о сведенное болью предплечье. Майор с шумом выдохнул. На контрасте с обжигающим прикосновением прута, его пальцы казались прохладными, а ласка — желанной. И смешно, и странно, но хотелось, чтобы мучитель его погладил, успокоил боль. Майор же касался его избитой стопы с удовольствием, очерчивая вспухшие полосы, вжимая пальцы в наиболее яркие точки. Никакого облегчения он принести не мог. Короткая передышка, и наступила очередь левой ступни. Майор, должно быть, вошел во вкус и, забывшись, наносил удары сильнее, чаще, и Вадим не выдержал. Вскрикнув, он дернул ногой, уводя ее от боли, но майор, выругавшись под нос, схватил его левой рукой за лодыжку и, удерживая, снова ударил. И снова, и снова. Вадим взмок. Он то и дело утирался то о правое, то о левое предплечье. От недавнего робкого возбуждения не осталось и следа. Только боль, жалящая, обжигающая, и отголоски такие мучительные — нога гудела от кончиков пальцев до колена. Хотелось погладить, размять мышцы, унять тупую боль. Чтобы все закончилось, хотелось. Майор вернулся к правой ступне и огрел ее прутом. Покрасневшие глаза пекло, горели и ступни ног, когда прут был отброшен в сторону, и майор опустился на колени у изножья дивана. Его влажное дыхание на раскаленной избитой коже казалось прохладным, и Вадим дернул ногой в сторону, уводя чувствительное место от заставляющего нервничать ощущения. Майор не позволил. Взялся за щиколотку и прижался к подошве лицом, шумно вдыхая. Коснулся пятки языком и влажно прошелся наверх, щекотно облизал подушечки пальцев и обхватил губами мизинец. Тесно, жарко. И боли словно и не было. Вадима снова накрыло возбуждением — по шее и груди расползлись красные пятна, а ушах застучало учащенным пульсом. Он извивался на диване, то и дело вскидывая бедра, пока майор покрывал жалящими поцелуями ступню его левой ноги. Мысли не держались на месте, забегали вперед, и Вадим уже в красках представлял, как майор сейчас оторвется от ласк его стоп и положит свою руку на ноющий член Вадима. Возбуждение такое сильное, что много Вадиму не надо. Погладить, сжать, и он готов. И майор действительно отстранился от его истерзанных и изласканных ног, поднялся, но отошел в сторону. К пакету. Напрягая пресс, Вадим приподнялся и с волнением наблюдал за тем, что достает майор. Бутылек из темного стекла и вату. Перед глазами все поплыло, когда тот открутил крышку и запахло спиртом. Вата и спирт не оставляли места сомнениям. Пульс зачастил, картинка перед глазами сужалась. «Будет резать», — с ужасом подумал Вадим, выхватывая помутневшим взглядом образ майора. Тот отрывал от мотка ваты кусочки и щедро их поливал. Порезов Вадим боялся — майор не врач, и ни знаниями, ни специальным оборудованием не обладает. Вряд ли у него есть скальпель, который позволяет аккуратно, без лишней боли иссечь кожу. Скорее всего, нож. Обычный кухонный нож, не очень качественный, не очень острый. А если заденет вену или артерию, и Вадим, привязанный к дивану, истечет кровью? Картинка перед глазами все сужалась, и Вадим, собравшись с силами, всем телом дернулся. Натянулись веревки, обжигая кожу, глухо отозвался деревянный остов дивана. Не получилось. Перед глазами все на мгновение потемнело, и в следующий момент вспыхнуло красками, когда звонкая пощечина опустилась на щеку Вадима. — А-а, — выдохнул он, с трудом фокусируясь на майоре. — Не уходим, — приказал он. — Уж постарайтесь оставаться в сознании, Вадим Алексеевич. От официального «Вадим Алексеевич» отбросило в прошлое, и внутри все похолодело. Уголок узких губ майора привычно дернулся вниз. Он положил свою горячую ладонь на грудь Вадима, слева, где сердце, и с силой нажал, вдавливая его в диван. — Если отключишься, — обманчиво мягко добавил он, — играть будет неинтересно. И майор вернулся к изножью. Взял в руки ватные комочки, добавил еще спирта и коснулся стопы Вадима. От мысли о порезе в таком чувствительном месте Вадиму стало плохо. «Как же потом ходить?» — в панике думал он, цепляясь взглядом за склонившегося над ним майора, лишь бы в сознании остаться. А тот раздвигал пальцы правой ноги и вставлял между ними смоченные спиртом комочки. Холодно и щекотно, нервно так. Вадим дернул ногой, но майор вату не убрал. Проделал то же самое с левой ногой, а потом снова нырнул рукой в пакет. Оттуда он достал коробок спичек. — Нет, — в ужасе выдохнул Вадим. — Не-ет! Снова дрогнувший уголок рта, и в этот раз тонкие губы растянулись в кривой усмешке. — Ну-ну, Ва-адим Алексеевич, — протянул майор, доставая из пакета эластичный бинт. — Не надо кричать. С этими словами он подошел ближе и, силой удерживая голову Вадима, завязал ему рот. — Мы же не хотим, чтобы соседи вызвали полицию, та-ак? Заглядывая в слезящиеся глаза Вадима, майор провел кончиками пальцев по его щеке и вернулся к изножью дивана. Там майор снова посмотрел на Вадима и, дождавшись, пока тот посмотрит в ответ, усмехнулся, глядя на страдальческое выражение его лица, и медленно, нарочно затягивая, взял в руки коробок. Наслаждаясь, он вытащил спичку и чиркнул ей о шершавый бок коробка. Запахло серой, страхом, и Вадим замычал, дергая ногой. Веревки держали крепко. Как же страшно было: страшно смотреть, и еще страшнее не видеть того, что собирается сделать майор, и Вадим, снова напрягая пресс, приподнял голову. Горящая огнем головка спички коснулась ваты, и та, смоченная спиртом, тут же вспыхнула пламенем. Бешено дернувшись, Вадим закричал, но вышло сдавленно и измученно. Покрасневшие полные слез глаза нашли майора — тот смотрел в ответ, тяжело, не отрываясь. — Ну что ж, один минус, осталось семь раз, — с явным удовольствием протянул он. — Главное, не теряй сознание. Хочу видеть, как блестят твои глаза. И когда Вадим сморгнул слезы, снова зажглась спичка, загорелся второй комок ваты. — М-мф! — измученно простонал Вадим. Он дергал ногами, конвульсивно сжимал и разжимал пальцы ног, но вата сидела плотно, и не спастись — только ждать, пока та полностью прогорит. И снова чиркнула спичка, короткая вспышка боли — пропитанная спиртом вата сгорала быстро, опаляя жаром чувствительную кожу между пальцами. — Ннф, ммгх, ннх! — стонал Вадим, дергаясь в путах. Обманчиво легкое прикосновение к подошве, а потом майор с силой вжал палец в пострадавшее место: надавил, ввинчивая, и Вадим застонал, поднимая дрожащий взгляд заплаканных глаз на майора. Тот смотрел в ответ с неутоленным голодом. — Хотел бы я взять паяльник и хорошо так поиграть с твоими ногами. Прижать нагретое жало к твоей подошве. Он шумно сглотнул — кадык дернулся нервно, голодно. — Прижечь тебя. Дрожа от ужаса, Вадим смотрел, как майор гладит себя через тонкую ткань спортивных штанов. Торопиться он не стал. Все так же медленно поджигал смоченные спиртом комочки и, не отводя взгляда от лица Вадима, наслаждался тем, как он стонет, дергается, кривится от мук. Последняя вспышка, и майор вытащил свой крупный, напряженный член. Ему хватило пары движений, чтобы кончить на краснеющее пятно ожога.

***

Они ели вдвоем на тесной кухне Вадима. Вадим, согнутый и несчастный, сидел за столом и смотрел в тарелку макарон, майор ел стоя, опираясь бедром о столешницу. С аппетитом ел, шумно втягивая макароны, облизывая капающий на пальцы соус. На босых ногах Вадима лежали два пакета — один с замороженными овощами, другой с вишней. Давно уже лежали, что небольшая лужа рядом натекла, и от постоянного холода боли не чувствуется, только внутри все тянет и ноет. — Ну ты и плакса, — раздалось со стороны, и Вадим поднял плечо, словно защищаясь от слов майора. — Там даже ожогов не осталось — покраснело немного. Вадим ничего не ответил — взял вилку, накрутил на нее макароны, но съесть не смог — мутило. Майор шумно выдохнул. — Надо тебе горяченького попить. Чиркнула спичка, и Вадим всем телом вздрогнул. Майор же зажег конфорку, налил воды в чайник, поставил его на огонь. Сам достал из шкафчика кружки, сыпанул из жестяной банки черного чая. — С сахаром пьешь? Перед глазами потемнело, и Вадим схватился за край стола, лишь бы не упасть. «С сахаром пьете, Вадим Алексеевич?» — раздался в ушах насмешливый голос майора из прошлого. Когда Вадим открыл глаза, перед ним дымилась кружка черного чая. Виском он прижимался к твердому животу майора, что стоял совсем близко. Его тяжелая ладонь легла на макушку, огладила, накрыла сбоку шею, прижимая ближе, удерживая. Вадим устало закрыл глаза.