The "favorite" interrogator.

Шелестели, перевертываемые тонкими женскими пальцами, страницы замусоленой книги. Звук спокойный, размеренный, монотонный. Рядом шумит кулер включенного ноутбука, экран которого потух совсем недавно. Зазвонил стационарный телефон. — Рэйцу Акихара, психиатрическое отделение. —ровный, безэмоциональный тон девушки встретился с тревожными нотами, слишком громко идущими с того конца провода, — Вы уверены в этом, профессор? Да, я возьму это дело. Спасибо. Короткие, почти раздражающие гудки заткнули встревоженный писк профессора Маггелан, полной противоположности Рэй. Внешне доктор — воплощение спокойства и безмятежности, что безусловно являлось вызовом для тех, с кем ей приходилось работать, для тех, кто жаждет хаоса. В глазах собственных пациентов она была магнитом о двух концах: притягивала и одновременно лишала их привычных инструментов влияния. Нет страха. Нет эмоций. Только холодная, абсолютная эмпатия без сочувствия: Рэйцу может понять и прочувствовать любую, самую извращённую эмоцию. Она видит корень садизма — скуку, жажду преодоления, страх небытия, потребность в подтверждении своего «Я» через чужую боль. Но она не осуждает и не сочувствует. Она констатирует. Для неё психика — это сложный механизм, а эмоции — его рабочие процессы. Это сводит с ума тех, кто жаждет либо увидеть в их глазах ужас, либо получить прощение. Непоколебимые границы ее пространства затягивали в омут каждого, кто находился с ней в одной комнате, опутывали оппонента эфемерными нитями, ограничивая рычаги давления на ее хладнокровную голову. Она обладает «феноменальной психологической непроницаемостью». Попытки манипулировать ею, запугать или вызвать в ней эмоциональную реакцию разбиваются о её спокойствие. Она может выслушивать самые жуткие фантазии с тем же выражением лица, с которым слушала бы прогноз погоды, попивая горячий эспрессо. Это бросает прямой вызов садисту: его искусство причинять страдания обесценивается, встречая не страх, а профессиональный интерес. Опасное любопытство, кипящее в женской крови — вот что по-настоящему зацепит психопата. Рэйцу испытывает интеллектуальный голод к сложным, «испорченным» психикам. Для неё садист — не монстр, а увлекательная головоломка, уникальный экземпляр. Она может задать вопрос вроде: «Когда вы видите страх в глазах другого, вы чувствуете своё превосходство или просто на мгновение перестаёте ощущать внутреннюю пустоту?». Она говорит с ними на их языке, понимая мотивы лучше, чем они сами, делая ее в их глазах равной. Не соперники. Единомышленники. Рэйцу создает иллюзию единой точки зрения, переходя на волну его настроения, гипнотизируя «поломанную» голову, настраивая его нервную систему на тщательный разбор. Отзеркаливание — её главный защитный механизм. Она отражает эмоции и слова собеседника, лишая их силы. Если на неё направлена агрессия, она анализирует её источник. Если на неё пытаются оказать психологическое давление, она раскладывает это давление на составляющие. Она — живое зеркало, в котором садист видит не искажённое отражение своего безумия, а чёткий, холодный клинический отчёт о самом себе. Есть ли пытка хуже, чем лицезреть свое собственное отражение? Общаясь с ней, пациент вынужден смотреть на самого себя без прикрас, что может быть и мучительно, и порочно притягательно. В глазах мучителя она — образ его глубоких травм, их воплощение. Она понимает. Не осуждает, а именно понимает. Для человека, который часто ощущает себя непонятым монстром, встреча с тем, кто видит всю его суть и не отворачивается — это мощнейший наркотик. Рэйцу знает, что делает. Знает, куда нужно надавить. Знает, что нужно сказать. Знает, что хочет видеть и слышать тот, что сидит напротив и скалится маниакальной улыбкой, в красках рассказывая, подчеркнуто, насколько ему нравится вскрывать мертвые тела. Дождь стучал по оконному стеклу приёмной ровным, метрономичным ритмом. Он выстукивал время, которое для большинства было абстракцией, а для таких, как ее нынешний пациент, которого так любезно подбросила проффесор Маггелан, — невыносимой пыткой. Рэйцу поправила рукав кардигана, ощущая под тканью призрачное покалывание старого шрама — напоминание, почему она здесь. Дверь открылась без стука. Его звали Гид. Или, по крайней мере, это было имя, которое он предпочитал использовать. Он вошёл не как человек, а как хищник, метящий территорию. Аура его была густой и липкой, пахнущей озоном после удара током и медью. Он не просто использовал Нэн — он сочился им, выставляя напоказ свою испорченность, как павлин — хвост. — Доктор Акихара, — его голос был низким, бархатным, в нём плескалась усмешка. Он опустился в кресло напротив, его поза была нарочито-расслабленной, но каждый мускул был напружинен, как у готовящегося к прыжку зверя. Он изучал ее. Искал брешь. Трещинку. Место, куда можно ударить и выйти победителем. — Гид, — кивнула девушка, встречая его взгляд своими янтарными глазами. Она не моргала. Он выдержал ее взгляд секунд десять — дольше, чем большинство. В его тёмных зрачках плавали искорки маниакального возбуждения. — Скучный денёк, доктор. На улице — однообразно. Люди — как муравьи. Суетятся, не зная, зачем. — Однообразие вызывает в вас фрустрацию, — констатировала Рэйцу, сводя кончики пальцев в замок на коленях. — Фрустрацию? — он рассмеялся, звук его смеха был неприятным, скрипучим, — Это слишком мелкое слово. Это… голод. Понимаете? Голод, который не утолить едой. Он глубже. Акихара знала, о каком голоде он говорил. Он говорил о неметафизическом голоде плоти. — Расскажите мне об этом голоде, Гид. — нарочисто мягко слетает с ее губ, тон снисходительный, словно она говорила с ребенком, а не отъявленным убийцей. Он наклонился вперёд, его локти упёрлись в колени. Глаза блестят от перевозбуждения, ладони, подпирающие его обросшее щетиной лицо, трясет, напоминая синдром Паркенсона. Держать позицию, не поддаваться эмоциям. — Вы когда-нибудь резали идеально спелый персик? Острое лезвие… Оно входит в плоть почти беззвучно. А потом — разрез. Идеальный, чистый. И ты видишь структуру. Косточку. Прожилки. Тайну, скрытую внутри. Это… прекрасно. Он говорил о людях. Его глаза блестели, на губах играла блаженная, почти нежная улыбка. — Прекрасно, — повторила она без какой-либо интонации. Не осуждая. Не одобряя. Просто фиксируя факт. Его улыбка сползла. Он ждал отвращения. Ждал, что доктор отпрянет. Рэйцу же просто смотрела на него, как биолог смотрит в микроскоп на редкий штамм бактерии. Сканируя. — Вы не понимаете. — в его голосе впервые прозвучала нотка раздражения. — Я понимаю, что вы описываете эстетический опыт. Катарсис от созерцания внутренней структуры, скрытой под оболочкой. Вас возбуждает не боль, а акт разъединения. Момент, когда целое перестаёт быть целым и открывает свою скрытую архитектуру. Он замер. Искры в его глазах погасли, сменившись холодным, пристальным интересом. Акихара назвала его демона правильным именем. Она говорила на его языке. — Да… — прошептал он. — Именно так. Они все целые. Завершённые. А я… я делаю их настоящими. Я показываю, из чего они на самом деле сделаны. — И что же вы находите внутри, Гид? — спросила она, слегка склонив голову, имитируя настоящую заинтересованность. — Когда вы добираетесь до сути, что вы видите? — Кости. Мясо. Кровь. Кишки. — он сказал это с вызовом. Тон был близок к гордости первооткрывателя, нашедшего то, что не видел ни один человеческий глаз. — И это всё? — женский голос оставался ровным, как поверхность озера в безветренную погоду. — После всех ваших усилий… вы находите лишь стандартный набор анатомии, который можно найти в любом учебнике? Его лицо исказилось. Рэйцу ткнула в самую суть его экзистенциальной пустоты. Он искал в других какую-то магию, уникальность, а находил лишь биологический конструктор. Его «искусство» было бессмысленным. — Вы смеетесь надо мной? — его аура сгустилась, в комнате запахло грозой. Он попытался надавить на нее. Окутать ее своим Нэн, чтобы почувствовать хоть тень ее страха. Рэйцу Акихара стоически выдержала напор. Ее собственная аура, холодная и непроницаемая, как лёд, отсекла его. Он наткнулся на гладкую, безответную поверхность. — Нет, — ответила психиатр, — Я пытаюсь понять. Вы тратите столько энергии, рискуете, испытываете такой мощный эмоциональный подъём… ради того, чтобы убедиться в банальности человеческой биологии. Меня интересует не ваша жестокость, Гид. Меня интересует разочарование, которое вы испытываете в самый кульминационный момент. Та пустота, которая наступает после. Он откинулся на спинку кресла, поражённый. В его глазах читалась ярость, смятение и… жгучий, ненасытный интерес. Она совсем не боялась его. Она не осуждала его. Девчонка видела его насквозь, и ее взгляд был лишён всего человеческого — лишь чистый, безжалостный анализ. — Вы… не такая, как все, доктор, — наконец выдавил он. — Как и вы, — парировала девушка, записывая что-то в блокнот. — На сегодня сеанс окончен. Жду вас в это же время на следующей неделе. Он медленно поднялся и, не сводя с доктора глаз, направился к выходу. От него отказались несколько ведущих психиатров диспансера: сделали вывод, что он неисправим, поломан. Он ушёл не как хищник, а как озадаченный ученик, получивший задачу, которую не мог решить. Дверь закрылась. Рэйцу перевела взгляд на окно, за которым продолжал стучать дождь. Головой почувствовала лёгкое, почти незаметное возбуждение. Азарт. Интересный экземпляр. Такой хрупкий в своей порочности. Такой голодный. И такой безнадёжно пустой. Она подняла руку и провела пальцами по шраму-паутине на запястье. Гид знал демонов других. Но она знала демонов, которые прячутся в тишине. И для таких, как он, это знание было куда страшнее любого ножа.