The "favorite" interrogator.

Зима доживала свои последние дни. Она не сдавалась, цепляясь за город острыми когтями ночных заморозков, но в воздухе уже витало обещание оттепели. Снег на крышах стал серым и рыхлым, с карнизов целыми днями звенели капели, отбивая неторопливый ритм уходящего сезона. В Труппе царило затишье — то самое, что всегда наступало между бурями, когда Пауки разбредались по своим делам, ожидая зова лидера. Фейтан и Рэйцу находились на заброшенной метеостанции на окраине города — месте, которое он выбрал для их своеобразного «убежища», недалеко от его собственного дома. Это был его жест, попытка создать пространство, где бы их симбиоз мог существовать вне прямого надзора Куроро. Здесь, среди ржавых приборов и разбитых барометров, он был не просто Ногой Паука, а чем-то бо́льшим. Хозяином этой руины. Её хранителем. Он стоял у огромного, покрытого трещинами окна, выходящего на просыпающийся ото сна город. Его спина была напряжена, поза — неестественно застывшая, как у хищника, учуявшего невидимую угрозу. Прошло несколько недель с того дня, когда Куроро вызвал его для «беседы». Разговор был краток, точен и выжжен в его сознании, как клеймо. «Она — твой инструмент, Фейтан. Я это признаю. Она делает тебя острее. Но инструмент должен служить мастеру, а не отвлекать его. Если он начнет требовать к себе внимания в ущерб работе… его меняют. Ты понимаешь меня? Твоя одержимость имеет границы. И эти границы очерчены благом Труппы». Слова были произнесены ровным, лишённым угрозы тоном, отчего становились лишь страшнее. В них не было ультиматума «её или нас». Был холодный, неоспоримый факт: её существование в его жизни — это привилегия, дарованная Куроро. И эту привилегию можно отозвать. Рэйцу сидела на подоконнике в другом конце зала, скрестив ноги. В руках у неё был блокнот, но она не писала. Она наблюдала за ним. Её аналитический ум, лишённый эмоциональных помех, считывал малейшие изменения в его ауре. Напряжение в его плечах было иным, нежели перед боем. Оно было тяжелее, статичнее. Это была не готовность к прыжку, а груз принятого решения. — Ты думаешь о нём, — произнесла она, и её голос, чистый и безразличный, разнёсся по пустому залу. Он не обернулся. — Он всегда здесь. — Он определяет параметры. Как гравитация. Ты не можешь её изменить, но можешь научиться в ней двигаться. Фейтан медленно повернулся. Его лицо было маской, но в глазах бушевала знакомая буря, сжатая теперь в тиски не его воли, а воли другого. — Он сказал, что если ты станешь проблемой… я должен буду помочь её устранить. Он выдохнул эту фразу, словно выплёвывая яд. Для него это было не предупреждением для неё, а исповедью. Признанием собственного бессилия перед тем, что было для него священным. Рэйцу не дрогнула. Её взгляд оставался ясным. Для неё это был не акт предательства, а новый, критически важный пакет данных. — Логично, — ответила она. — Он системный администратор. Ты критически важный процесс. Я стороннее приложение, повышающее твою производительность, но потребляющее ресурсы. Если приложение начинает конфликтовать с системой, его удаляют. Он смотрел на неё, и в его взгляде читалось нечто, близкое к отчаянию. Её бесстрастность в этот момент была больнее любой истерики. Она не понимала, не могла понять, что эти «параметры» для него были не просто правилами. Они были стенами его единственного дома. — Ты не понимаешь, — прошипел он, делая шаг вперёд. — Для тебя это уравнение. Для меня… Он не договорил. Слова застряли в горле, бесполезные и грубые. — Для тебя это Семья, — закончила она за него. — Иррациональная, но неоспоримая константа. Я фиксирую это. Твоя преданность Куроро является доминирующим поведенческим паттерном, превосходящим по силе даже твою одержимость мной. Она говорила так, будто читала вслух выводы из научной статьи. И в этом заключалась вся глубина их трагедии. Он был готов на всё ради неё, кроме одного — предать Труппу. А она, ради которой он был готов на это «всё», не могла оценить величину его жертвы, потому что видела в ней лишь данные. Внезапно он оказался прямо перед ней. Его движение было столь стремительным, что только свистнул воздух. Он не схватил её. Его руки, сжатые в кулаки, упёрлись в подоконник по обе стороны от неё, заточив её в пространстве между своим телом и холодным стеклом. — Я не отдам тебя, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости, направленной вовнутрь. — Но я не пойду против него. Никогда. Она смотрела на него, на мускулы, игравшие на его скулах, на пульсирующую височную артерию. Её собственный пульс оставался ровным. — Это создаёт внутренний конфликт, — констатировала она. — Противоречие, которое не имеет решения в рамках заданных условий. — Тогда я буду существовать в этом конфликте! — его крик прозвучал оглушительно в тишине зала. — Я буду разрываться. Но я не сделаю выбора. Потому что выбора нет! Он оттолкнулся от холодного подоконника и отошёл, его грудь тяжело вздымалась. Он был похож на раненого зверя, загнанного в угол собственными инстинктами. Рэйцу наблюдала. Она видела, как его Нэн, обычно сконцентрированное и острое, сейчас клубилось вокруг него беспокойными, рваными волнами. Она впервые фиксировала столь явный признак внутреннего смятения. Это было… интересно. Именно в этот момент дверь в зал скрипнула. На пороге стоял Куроро. Он вошёл бесшумно, его массивная фигура казалась инородной в этом пространстве, отведённом для их личной драмы. Он был одет в своё обычное тёмное одеяние, а в руках держал не оружие, а тонкую папку. Фейтан замер на месте. Вся его ярость и отчаяние мгновенно схлопнулись, превратившись в готовность к бою, хотя противника не было. Он встал между Рэйцу и лидером, не как угроза, а как щит. Инстинктивно. — Напряжённая атмосфера, — произнёс Куроро, его голос был спокоен. Он обвёл взглядом зал, останавливаясь на Рэйцу. — Но, полагаю, продуктивная. — Куроро, — имя прозвучало из уст Фейтана как признание неизбежного. — Я пришёл не за тобой, Фейтан. Я пришёл к доктору Акихаре. У меня есть предложение. Он прошёл в центр зала и положил папку на пыльный стол. — Ваша полезность для Труппы перестала быть предметом дискуссий, доктор. Вы стабилизирующий фактор для одного из наших ключевых активов. Более того, ваш аналитический ум сам по себе представляет ценность. Содержать вас на правах личной одержимости Фейтана… нерационально. — он посмотрел прямо на Рэйцу, — Я предлагаю вам официальное место в Призрачной Труппе. Со всеми правами, обязанностями и рисками. Вы станете одним из нас. Не приложением, а частью системы. Воздух застыл. Фейтан стоял, не двигаясь, его мозг с трудом обрабатывал услышанное. Это было неожиданно. Это было… больше, чем он мог надеяться. Куроро не просто мирился с её присутствием. Он интегрировал её. Легализовал её статус. Делал её своей. Это снимало главную угрозу — угрозу быть «устранённой» как внешний фактор. Теперь она стала бы внутренним активом. Его разум лихорадочно искал подвох. «Он хочет привязать её напрямую к себе. Сделать её обязанности приоритетом перед моей одержимостью. Если она станет Пауком, её предательство Труппе будет караться смертью по умолчанию. Он не доверяет мне контролировать её. Он хочет контролировать её сам». Мысли Фейтана были лишены обиды. Это была констатация гениального хода. Куроро не ломал их связь. Он помещал её в прочный, неразрушимый каркас. Теперь его долг перед Труппой и его одержимость ею будут направлены в одну сторону. Это было изящно и безжалостно. Рэйцу смотрела на Куроро с тем же безразличным интересом, с каким изучала бы новый научный прибор. — Каковы будут мои обязанности? — единственное, что спросила она. — Анализ угроз. Психологическое профилирование целей и… членов Труппы. Разработка стратегий, основанных на поведенческих моделях. Вы будете нашим тактиком и диагностом. Ваша первая задача, — он слегка толкнул папку в её сторону, — составить отчёт о вероятных действиях и точках давления нашего старого знакомого. Кукловода. Используйте все доступные вам ресурсы. Мы должны найти его. Он говорил «Мы». Не он, не они. Мы. Этого было достаточно, чтобы понять, что отказа не должно было быть. И он повернулся к Фейтану. — Ты согласен с этим, Фейтан? Твоя одержимость получит официальный статус. В обмен на её лояльность. Фейтан медленно кивнул. Голова была тяжелой, будто налитой свинцом. Это была сделка. Самая выгодная из возможных. Но в ней был привкус поражения. Он больше не был единственным, кто определял её место в этом мире. Отныне у неё был и другой хозяин. Более главный. — Согласен, — выдавил он. — Прекрасно, — Куроро снова посмотрел на Рэйцу. — Доктор? Она на секунду задумалась. Её взгляд скользнул по лицу Фейтана, отмечая непривычную скованность в его позе, затем вернулся к Куроро. — Это предоставляет мне беспрецедентный доступ к исследовательским материалам, бо̀льший, чем я имею сейчас. — заключила она. — Я согласна. — Тогда добро пожаловать в Семью, — Куроро развернулся и направился к выходу. На пороге он остановился. — Одно последнее условие. Фейтан. Её жизнь теперь принадлежит Труппе. И её смерть, если она того заслужит, тоже будет решением Труппы. Твоя обязанность — обеспечивать первое. И подчиниться второму, если решение поступит от меня. Понятно? Сердце Фейтана сжалось в ледяной ком. Это был итог. Его кошмар и его спасение в одном флаконе. — Понятно. Когда дверь закрылась, в зале воцарилась гробовая тишина. Фейтан стоял, глядя в пол. Он чувствовал, как из-под его ног уходит почва. Его одержимость была спасена, но помещена в клетку, ключ от которой был не у него. Он подошёл к столу, взял деревянный кейс, который принёс с собой ранее, открыл его. Внутри, на бархатном ложементе, лежал кинжал. Не обычное оружие, а изысканный, почти декоративный предмет. Лезвие было из тёмной, матовой стали, похожей на обсидиан, а рукоять инкрустирована крошечными янтарными вставками, цвет которых в точности совпадал с цветом её глаз. — Я хотел, чтобы это было напоминанием о моих правилах, — сказал он глухо. — Теперь… теперь это просто подарок. Рэйцу взяла кинжал. Она повертела его в руках, ощущая идеальный баланс. — Это для... — начала она. — Это не для защиты, — перебил он, следя за её реакцией. — Защищать буду я. Это… напоминание. — Напоминание о чём? — О том, что ты — моя. Но даже то, что моё, должно подчиняться его правилам. Если ты когда-нибудь решишь выйти за эти правила… — он не договорил, но его взгляд был красноречивее любых слов, его голос был тихим, но в нём звучала вся мощь его одержимости. Он дарил ей оружие, которое символизировало его право на неё, и одновременно — её обязанность подчиняться законам его мира. Это был акт глубочайшего признания и предельного ограничения в одном жесте. Она посмотрела на него, и в её глазах впервые, возможно, промелькнуло нечто, что не было чистым анализом. Это было понимание. Понимание цены, которую он заплатил за их связь. Цены, которую она, не способная чувствовать, могла оценить лишь интеллектуально. — Ты получил то, что хотел, Фейтан. Я — твоя. Но теперь я ещё и его. И в этом — наше спасение. Он поднял на неё взгляд. Буря в нём утихла, сменившись тяжёлым, безрадостным принятием. Фейтан смотрел на неё, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, что могло бы быть болью, если бы он был способен на неё в обычном понимании. Её анализ был безошибочным и потому — безжалостным. — Да, — прошептал он. — Наше ледяное, проклятое спасение. Снаружи зазвенела очередная сосулька, разбиваясь о землю. Фейтан лениво посмотрел в окно. — Идём домой. В ту ночь он не ушёл. Он остался сидеть в кресле в углу её комнаты, погружённый в своё молчаливое бдение. Он не спал. Он охранял. Не её от внешних угроз, а их хрупкий симбиоз от самого себя, от своей слепой преданности, которая в любой момент могла обернуться против неё по приказу свыше. Рэйцу легла в постель, положив кинжал на прикроватный столик. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Её разум, всегда ясный и систематизированный, впервые столкнулся с задачей, не имевшей алгоритма решения. Она могла описать его конфликт, классифицировать его, разложить на составляющие. Но она не могла его разрешить. Она слышала его ровное дыхание в темноте. Оно было знакомой, постоянной величиной в её мире. И теперь эта константа оказалась под угрозой не из-за врага, а из-за другой, более мощной константы. Она повернулась на бок, чтобы видеть его. Он сидел неподвижно, его профиль вырисовывался на фоне лунного света, пробивавшегося сквозь окно. В его позе не было расслабленности. Это была собранность часового, стоящего на посту перед вратами собственного ада. И в тот момент, впервые за всё время наблюдений, её разум сформулировал вопрос, не связанный с сбором данных. Вопрос, рождённый чистой, холодной логикой, но выходивший за её рамки: «Что будет, если однажды ему придётся выполнить свой долг? Уничтожит ли его эта необходимость эффективнее, чем любое внешнее оружие?» Ответа не было. Лишь тяжёлое, ровное дыхание в темноте и холодное прикосновение янтаря на рукояти кинжала, лежавшего рядом. Снаружи с карниза упала последняя сосулька, разбившись с тихим, хрустальным звоном. Зима заканчивалась. Но внутри этих четырёх стен, в пространстве между двумя сердцами, одно из которых не умело чувствовать, а другое — не умело отказываться от долга, царил вечный, безмолвный холод.