The "favorite" interrogator.

Поздний вечер в западной части материка был не просто временем суток, а состоянием вещества. Воздух сгустился до консистенции чёрного мёда, тяжёлого и липкого, пропитанного запахом влажного асфальта и далёкого промышленного смога. Редкие фонари бросали на мостовые грязно-жёлтые пятна, в которых копошились ночные тени. Шёл мелкий, назойливый дождь, не очищающий, а лишь размазывающий грязь мира. В такой вечер даже свет казался чем-то грязным и постыдным. В логове Труппы царила атмосфера, которую можно было резать ножом и подавать на похоронах. Воздух был неподвижен и холоден, словно выморожен изнутри всеобщим молчаливым гневом. Пыль на забытых предметах лежала нетронутой, будто и она застыла в ожидании кровавой развязки. Они собрались все. В очередной раз. Нобунага сидел, скрестив ноги, его катана лежала на коленях, и он время от времени проводил по ножнам большим пальцем, словно проверяя остроту собственного терпения, медитировал. В прочем, как и всегда. Мачи, бледная как полотно, прислонилась к стене, её обычно бесстрастное лицо было отмечено печатью усталости — не физической, а той, что копится от постоянного латания ран.. Её правая рука была туго перебинтована — последствие недавней стычки с одним из охотников, решившим, что Труппа уязвима без лидера. Рана пульсировала тупой болью, но она не подавала вида. Боль была просто ещё одним сигналом, как голод или холод. Финкс похаживал по залу, его шаркающие шаги с лёгким скрежетом царапали каменный пол металлическими набойками на его ботинках. На его лице играла нездоровая ухмылка. — Червового Джокера на мушку взяли, — прошипел он, и в его голосе звучало странное восхищение. — Интересно, запищит ли он, когда я вырву ему горло? — Только не испорть лицо, — лениво бросил Франклин, чистя ногти дулом своего пистолета. — Я по нему из далека стрелять буду. Красиво должно быть. — Красиво будет, когда его кишки на деревьях развешаю, — парировал Финкс. — Говорят, алая лента очень к лицу зелёным кронам. Это был их чёрный юмор. Язык палачей, скрашивающих ожидание работы. В углу, в стороне от всех, стояли другие пауки, вплетённые в паутину. Рэйцу наблюдала за ними. Каллуто, Номер Четыре, был воплощением ледяной преданности. Он не просто смотрел на Куроро — он впитывал его, его поза была неестественно выправленной, каждый мускул подчинён единственной цели — служить продолжением воли лидера. Его глаза, лишённые каких-либо посторонних мыслей, были прикованы к Куроро, словно стрелка компаса к северу. Он был идеальным солдатом, и это делало его чуждым остальным, чья преданность была хоть и железной, но всё же человеческой в своей основе. Нетипично для родовитого наемного убийцы. Кислород, казалось, был прохладным и неподвижным, словно в склепе. Пылинки, освещённые косыми лучами через высокие окна, застыли в воздухе, не решаясь нарушить молчание, последовавшее за словами Куроро. Охота на Хисоку была объявлена. Не миссия, не задание — охота. Смертельная и безкомпромиссная. Фейтан стоял, прислонившись к стене, его взгляд был устремлён в пустоту, но всё его существо было напряжено, как пружина. В его сознании уже строились тактики, прокручивались сценарии расправы. Он был идеальным орудием, и ему указали на цель. Большего ему не требовалось. Его мир сузился до одной точки. Он не видел, как пальцы Рэйцу, лежавшие на столе, слегка замерли. Не видел, как её взгляд, обычно сфокусированный на внутренних расчётах, стал рассеянным, обращённым внутрь. «Приказ: ликвидация. Объект: Хисока. Основание: предательство. Логика: устранение угрозы системе». Внешне её разум принял данные. Но в глубине, в том месте, где у других рождаются сомнения, у неё возник когнитивный диссонанс. — Его мотивы не соответствуют классической модели предательства, — произнесла она вслух, но тихо, скорее для себя. Её голос был ровным, но в нём прозвучала не констатация, а… вопрос. Все взгляды обратились к ней. Нобунага нахмурился. Финкс усмехнулся. Куроро медленно перевёл на неё свой тяжёлый взгляд. — Объясни, — потребовал он. Не как подчинённому, а как эксперту. — Предательство подразумевает личную выгоду или страх, — начала Рэйцу, её слова текли чёткими, отточенными фразами. — Хисока не получил выгоды. Его действия не были продиктованы страхом. Они были… эстетическими. Он последовал за более сильным противником, как учёный следует за гипотезой. Его мотивация — не корысть, а абстрактная жажда вызова. Это делает его поведение высокопредсказуемым в бою и абсолютно непредсказуемым в рамках социальных структур. Уничтожить его — значит уничтожить уникальный исследовательский образец чистой, не отягощённой моралью, психопатии. Она не сказала «я не согласна». Она указала на нерациональность решения с научной точки зрения. Уничтожение Хисоки было тактически верным, но стратегически — потерей бесценных данных. Фейтан, наконец, оторвал взгляд от пустоты и уставился на неё. В его глазах мелькнуло непонимание, а затем — тень раздражения. Её слова были помехой. Шумом, мешающим сосредоточиться на главном — на убийстве. Прямым возражением тому, кому он преданнее. Каллуто напрягся, сжав в руке необычный веер. — Он умертвил Шалнарка, — голос Фейтана прозвучал тихо и смертельно. — Шелнарк мёртв. — Факт, — кивнула Рэйцу. — Но его мотивация остаётся открытым вопросом. Понимание её могло бы позволить прогнозировать действия схожих субъектов в будущем. Куроро наблюдал за этим молча. Его пальцы сложились домиком. — Твоя точка зрения зафиксирована, Номер Девять, — произнёс он, и в его тоне не было ни одобрения, ни осуждения. — Но решение принято. Он угроза целостности Труппы. Целостность приоритет. Затем он перевёл разговор, и его слова обрушились на зал новой тяжестью. — Ассоциация Охотников. У них новый председатель. Паристон Хилл. В зале повисло напряжённое молчание. Имя было известно. Хилл имел репутацию хитрого, алчного прагматика. — Он не помешает охоте, — продолжил Куроро с лёгкой, почти невидимой ухмылкой в уголке губ. — У нас с ним… взаимопонимание. Определённые договорённости, которые ему невыгодно нарушать. У Ассоциации свои связи, у нас свои. Они будут делать вид, что ничего не знают. Мы: что не нарушаем их юрисдикцию. Пока сохраняется видимость порядка, Хилл будет смотреть в другую сторону. Рэйцу слушала, и в её сознании начали выстраиваться новые алгоритмы. Паристон Хилл. Переменная. Коррумпированный бюрократ. Значит, система Ассоциации не монолитна. В ней есть уязвимости. Слабые места, которыми можно манипулировать. Её планы, ранее бывшие смутными, начали обретать форму. «Автономия требует ресурсов. Защиты. Информационных каналов. Ассоциация — гигантский источник и того, и другого. Хилл… может быть полезен. Не напрямую. Через посредников. Через рычаги давления». Она смотрела на Фейтана, который уже снова погрузился в свои кровавые фантазии, на других Пауков, обсуждающих детали будущей бойни. Они видели цель. Они видели врага. Она видела систему. Хрупкую, полную изъянов, управляемую такими людьми, как Куроро и Хилл. И её разум, лишённый страха и верности, начал вычислять пути её оптимизации. Не для Труппы. Не для Куроро. Для их с Фейтаном симбиоза. Для их будущей лаборатории, их собственного, закрытого мира, где он будет её вечным объектом изучения, а она — архитектором их реальности. Это все, что она может ему дать. Он это заслужил. — Понятно, — единственное, что сказала она, когда Куроро закончил. Её голос снова был бесстрастным и ровным. Дальше говорить не было никакого смысла. Но внутри бушевала тихая буря. Приказ на убийство Хисоки она считала ошибкой, уничтожением уникального образца. А алчный председатель Хилл представлялся не угрозой, а потенциальным инструментом. И она им непременно воспользуется. Фейтан, её тень, её щит, был слишком погружён в простую ясность предстоящего убийства, чтобы заметить, что сознание его «артефакта» начало тихую, методичную работу по созданию реальности, в которой не будет места ни приказам Куроро, ни правилам Ассоциации. Реальности, подчиняющейся только их двоих — исследователя и её вечного эксперимента. Когда он заметит — будет уже поздно.