The "favorite" interrogator.

Мир дышал предгрозовой лихорадкой, первой этим летом. Воздух, густой и спёртый, прижимал к земле запах перегретого асфальта и скрытого напряжения. Где-то за горизонтом накапливались тучи, обещая очищающую бурю, но пока город задыхался в ожидании. На заброшеных цехах текстильной фабрики царила деятельность, похожая на работу сложного механизма, чьи шестерни были смазаны яростью и обидой. Труппа анализировала каждый намёк, каждый призрачный след, оставленный Хисокой. Шалнарк был мёртв, и его отсутствие ощущалось как ампутированная конечность — фантомная боль и неловкость движений. Финкс и Иллуми прочёсывали цифровые задворки, Нобунага проверял старые контакты в преступном мире, а Мачи, стиснув зубы от боли в недозажившей ране, координировала их действия. В центре этого улья, как холодный аналитический процессор, работала Рэйцу. Её мозг выкладывался на максимум, перебирая все уравнения, переставляя переменные в пучине происходящего. Она видела все составленными таблицами и диаграммами, где показателями являлась активность преследуемого. Погрешности в его передвижениях мешали процессу, но не были критичными, Рэйцу учитывала и их. В клинике дни преобразовались из односложно-рабочих в многокомпонентные. Здесь ей помог Фейтан, словно чувствовал, какие «экзепляры» перегружали её хрупкие плечи, и безкомпромиссно уничтожал их. Рэйцу знала, не реагировала, но предостерегалась. Череда смертей в центральной психиатрической больнице касалась только Её пациентов, что создавало шум, приносящий меньше помех, чем источник. Смерти были «случайными»: перелом шеи при падении с лестницы, асфиксия от завалившегося в горло языка во сне, передозировка психотропными веществами, самоубийства. Фейтан, хоть и с шумом, но умело очищал ее ментальное поле для нужной Пауку цели. Именно в этот момент Паристон Хилл решил напомнить о себе. Его звонок был перенаправлен на её частный номер — номер, известный лишь избранным. Голос председателя Ассоциации Охотников был гладким, как шёлк, и таким же скользким. — Доктор Акихара, — произнёс он, и в его тоне была подобранная доза подобострастия, за которой скрывалась стальная хватка. — Полагаю, в ваших кругах сейчас царит некоторая… оживлённость. — Мистер Хилл, — ответила Рэйцу, её голос не выдал ни единой эмоции. — Оживлённость константа в нашей среде. Чем могу быть полезна? — О, это я могу быть полезен вам, — он сделал театральную паузу. — Информация, как известно, валюта. И я слышал, вы ценитель редких данных. У Ассоциации есть доступ к определённым архивам… медицинского характера. Исследования аномальных психических состояний, если быть точным. Возможно, это представляет для вас академический интерес. Он не предлагал помощь в охоте. Он предлагал отвлечение. Наживку, созданную специально для неё. Рэйцу молча оценила изящество хода. Он изучал её. — Всякое знание имеет ценность, — парировала она. — И свою цену. — Разумеется, — Хилл мягко засмеялся. — Но между коллегами всегда можно найти взаимовыгодный компромисс. Подумайте над этим. Я всегда на связи. — Пока не интересует. Она положила трубку. Её разум, свободный от подозрений или благодарности, немедленно начал анализ. Психологический портрет: Паристон Хилл. Прагматик. Оппортунист. Видит системы как шахматные доски, а людей — как фигуры. Его предложение — не дружба, а попытка создать точку влияния внутри Труппы, альтернативную Куроро. Он чувствует баланс и расстановку сил, потому страхует ставки. Вечером, стоя у развернувшейся на пыльном столе огромной карты, девушка взвешивала, казалось бы, судьбоносные выводы. Имелись риски. Вовлечение в двойную игру с человеком, чья лояльность измеряется исключительно выгодой. Гнев Куроро в случае раскрытия. Но есть и потенциальная выгода. Доступ к закрытым данным Ассоциации. Канал для получения ресурсов в обход обычных каналов Труппы. Возможность влиять на решения Хилла, манипулируя его алчностью. Расчёт был прост: Вероятность успеха при осторожном подходе — 67.3%. Риски — приемлемы. Её размышления прервал Нобунага. Он подошёл к её столу, его взгляд был твёрдым. — Есть что-то? — спросил он без предисловий. — Пока лишь статистические аномалии, — ответила она. — Он избегает привычных паттернов. Действует как вирус, мутировавший после первой встречи с иммунной системой. — Хитрый ублюдок, — проворчал Нобунага. — Но у всех есть слабость. — Слабость Хисоки в его силе, — заметила Рэйцу. — Он не сможет устоять перед вызовом. Перед идеальным противником. Это его ахиллесова пята. — Идеального противника мы ему предоставим, — пообещал Нобунага и отошёл. Позже её навестил Финкс, от которого пахло озоном и свежей кровью. — Нашёл парочку его старых «поклонников», — ухмыльнулся он, облизывая окровавленные костяшки сжатого кулака. — К сожалению, они оказались неразговорчивыми. Насовсем. — Насилие — не всегда самый эффективный метод сбора информации, — заметила Рэйцу, не оборачиваясь на блондина. — Зато самый весёлый, детка, — парировал он. — Самый весёлый. Финкса она знала больше остальных, стоит отдать должное воспоминаниям Фейтана, в которых мужчина фигурировал довольно часто. Они не были друзьями в обычном понимании, но делили одинаковую любовь к насилию, что делало их узы крепче уз стереотипной дружбы. Она наблюдала за ними всеми, и её план креп. Труппа была мощным, но неуклюжим инструментом. Ей же требовалась тонкость. Той же ночью, когда гроза наконец обрушилась на город, заливая улицы потоками воды, они были в её квартире. Фейтан стоял у окна, наблюдая, как молнии разрывают небо. Его ярость, обычно направленная вовне, сейчас была сфокусирована, сжата в плотный шар. Он не просто хотел убить Хисоку. Он хотел уничтожить его особым образом, найти тот самый метод, который станет высшей формой возмездия. В его примитивной, но глубокой эмоциональной палитре появились новые оттенки — не просто слепая ярость, а холодная, расчётливая ярость. Ярость, отточенная её влиянием. — Он будет страдать, — произнёс Фейтан, и это не было вопросом. Это было обещание, данное самому себе. — Страдание переменная величина, — ответила Рэйцу, не глядя на него. Она изучала карту города, отмечая возможные точки пересечения маршрутов Хисоки. — Его порог может оказаться выше ожидаемого. — Тогда я найду способ его опустить вниз. Он подошёл к ней. Его одежда была сухой, но от него исходил запах грозы — озона и влажной шерсти. Он обхватил её шею ладонью, не сжимая, а просто ощущая её пульс под пальцами. Этот жест, что для постороннего выглядевший угрожающе, для них был формой связи. Тактильным подтверждением: «Ты здесь. Ты моя. И ничто не угрожает тебе, пока я дышу». — Ты пахнешь чужими мыслями, — прошептал он, вдыхая запах её волос. — Это невозможно, — возразила она. — Возможно. Для меня. Он был слеп к её замыслам, к её тихой игре с Хиллом. Но он чувствовал изменения в её «аромате» — лёгкий, едва уловимый оттенок новой, чуждой Труппе целеустремлённости. Его внутренний мир, когда-то бывший пустыней, освещённой лишь вспышками ярости, теперь был полон странных теней и отголосков, которые приносила с собой она. Он не понимал их, но принимал, как дикарь принимает смену времён года. — Когда это закончится… — он начал и замолк, не в силах сформулировать мысль. — Всё когда-нибудь заканчивается, — закончила за него она, наклоняя голову, чтобы её щека коснулась его костяшек. — Не это, — он провёл большим пальцем по её ключице. — Не мы. — Мы... — тихо повторила девушка, оставляя невесомый поцелуй на сухих бледных фалангах его пальцев. Это было максимальное признание, на которое он был способен. Не «я люблю тебя», а «мы — константа». Этого было достаточно. Она закрыла глаза, чувствуя его прикосновение и слыша за стенами рёв стихии. Внешний мир бушевал — охота, интриги, опасности. Но здесь, в этом коконе, образованном их симбиозом, было тихо. Он был её щитом, позволяющим ей планировать. Она — его якорем, удерживающим его от полного растворения в ярости. И пока гроза заливала город, смывая старые следы, Рэйцу уже плела новые, невидимые нити, которые, как она рассчитывала, однажды позволят им вырваться из паутины, став не пешками, но новыми, теневыми игроками.